Логово змеи: Странница.

ГЛАВА 2 Ожидавшая Госпожа услышала шаги. Молодая жрица поклонилась Древу. — Удивительно, но тебе здесь рады, — послышался голос наставницы, — не смотря на то, сколько ты здесь не появлялась. — Не по своей воле. — Не важно. Встав наравне с наставницей перед Древом, девушка взглянула на женщину. Та, ответив также, лишь взглядом, продолжала упорно молчать. Каждая не желала начинать разговор. — Я его видела, — выдыхая, начала девушка. Бассет подняла брови. — Ребенок. Ничего не умеет. — Магия еще не пробудилась, — кивнула наставница, — Это естественно. В нем сейчас больше человеческого. — Думаю, теперь все будет иначе. Я ее расшевелила. — проговорила девушка, недобро ухмыльнувшись. Старшая жрица не оставила это без внимания. — Прежде чем так кривляться, вспомни себя, — грозно ответила та, — Дети не в силах обуздать магию, они даже не понимают для чего — просто отзываются порыву. Его магия — особый случай. Мы не знаем, что в себе таит этот ребенок, — и, немного помедлив, безразлично или только делая вид, подытожила. — Думаю и не узнаем — мальчик умрет и подарит нам огромное облегчение. Тень ухмылки улетучилась с лица девушки. Недавняя неосторожность может разбить планы, которыми она жила. Лишь на секунду Асиа допустила мысль, мгновенно наполнившую грудь тягучем теплом, как было бы, не существуй его вовсе. Жила бы она, как раньше здесь? Или отправилась бы в любую точку света, лишь бы по своей воле? Возможность, что все кончится, так и не успев начаться, стоит лишь ему исчезнуть, отозвалась легкой дрожью на кончиках пальцев. Жрица Бассет испытывающе посмотрела на свою воспитанницу. — Вижу ты и сама это понимаешь… — Я не передумаю, — не дав закончить, девушка прервала ее, как и прервала поток извращающих мыслей, — Дав ход назад, я лишь отсрочу это на лета, а может и века. Сбросив с себя эту ношу, скольким детям Ка я позволю еще погибнуть? — дыхание ее временами прерывалось, — Моя мать дала мне все для того, чтобы начать действовать. Мое усилие — и этому конец. Мир будет прежним. — Нет, не будет. Люди не оставят нас. Это было неизбежным. Мы все губим то, чего не понимаем. Мы отличаемся от них и это истина. Сменив власть идея в головах других не изменится. — Идею диктует власть, — настойчиво произнесла Асиа, — Я жила среди людей, поверь, им не до убийства ведьм. Убрав царя, я сделаю одолжение не только себе и тебе. Люди в пустыне болеют и бедствуют и Иразу нет до них дела. Он борется не за людей, он борется только за себя. — Размозжи ты его треклятую черепушку о камни в тот день, что видела и дело с концом. Раз уж все дело в Иразе. Это тебе потянуть. — Еле удержалась, — усмехнулась девушка, — Но рано. Умрет Ираз, его место займет его старший отпрыск — его отражение. И этому не будет конца. Именно поэтому он, тот мальчишка. — жрица развернула пергамент, державший все это время в руке, и прислонила его к древу, открывая ее взору и без того заученные строчки. — Кровь магии, кровь людей. Полукровка, поцелованный Ка… Мой единственный кровный родственник. Столь ненавистный и желанный мною. Он положит начало и это моя цель. А дальше увидим. — Асиа отступила на шаг, бросив пергамент и развела руки. Бассет сложила губы в холодной улыбке. — Ты так упрямо думаешь, что я не верю в твои силы. Я знаю, что это не по силам никому из нас… — и, помолчав, добавила, — Но я надеюсь, ты станешь той, кто сможет. У тебя есть все и твоя мать тут ни при чем. Твой разум холоден, сердце полно мужества. Ты избрала свой путь, я лишь должна была знать, твое ли это желание. И только теперь, я благословляю тебя на этот путь. Отдою свою силу и любовь тебе, да пусть хранит она тебя, пока бьется животворящая магия в моем сердце и останется с тобою, когда оно остановится. Снова подойдя к наставнице, Асиа заметила влажный блеск в ее глазах и, впервые за многое время, искренне рассмеялась. — А ты так и ждешь ведь этого! — шутливо замахнулась на нее Бассет. Алый шар, господствующий на безоблачном полотне неба, казалось, завис над бескрайней полосой пустыни. Томительный жар дня спал, дав людям недолгую передышку прохладой прежде чем мир окутает ледяная ночь. Разгорячившийся тренировкой, царевич Велес обрывисто и тяжело дышал. Прочная кираса плотно сдавливала грудь, не давая возможности полноценно вздохнуть. Успокаивая дрожащие от напряжения руки, Велес небрежно откинул меч и потянулся за спину, стягивая лук. Выждал. Вдох. Ровный стук сердца. Прицелился — темные брови сдвинулись к переносице, образуя меж ними глубокую складку. Волчий взгляд черных глаз, которые в свете солнца отливают красным, как острие кинжала устремился в голову чучела. Губы дрогнули в улыбке, гибкие пальцы отпустили тетиву, и, со свистом, стрела пробила цель. Выдох. Треск рвущейся ткани вызвал странное возбуждение. Визг стрелы и вот перед ним лицо — неясный, расплывчивый образ. Следующая выпущенная с его пальцев стрела и очень знакомые черты — насмехающиеся жестокие глаза, которые закрывает достигшая цели стрела. Ощущение переполняют тело, разливаются жгучими отравляющими потоками, выливаются в дрожь. Сильное мужское тело и болезненное мальчишечье сердце, скрываемое им столь усердно. И так раз за разом, пока чучело не рассыпется. Каждый вечер, до захода солнца. Уловив на себе взгляд, Велес поднял глаза. Высунувшись на половину из окна, младший брат наблюдал за ним. — «Словно побитый щенок.» — подумал Велес и, шутя, нацелился на брата, имитируя выстрел. Алексис, не оценивший ребячество, не изменился в лице. Велес развел руки и, не переставая ухмыляться, кинул: — Да брось! — быстро метнув на брата, не свойственный детям, чванливый взгляд, Алексис перевел взор на пустыню. — Иди отсюда, не то выпорю за такие взгляды! — наигранно пригрозил Велес и, словно мгновенно забыв о нем, схватил лежащее поблизости копье. Юный царевич не ослушался брата — еще недолго поводя безразличными глазами вдоль горизонта, он, все также не проронив ни слова, скрылся в своих покоях. Велес хмыкнул. Разбалованные дети его не заботят. Однако смутное беспокойство на миг таки коснулось его сердца. Он снова напомнил себе, что не любил брата и его самочувствие не имеет ни малейшего значения. Он чужеродка, нагулянный отцом, не имеющий никаких земных прав на то, что получил. Поэтому, отношения царевичей ограничивались лишь правилами дворцового этикета и, иногда, едкими насмешками, бросаемыми в основном старшим. Вначале, переболев первый приступ ненависти, Велес, снедаемый холодом этой семьи, пытался полюбить брата. Царь жестоко лишил их этой возможности. С появлением Алексиса Велес, за ненадобностью, перестал существовать как наследник. Уникальность внезапно появившегося наследника была известна только отцу, оттого такая рокировка царевичей вызвала бурное негодование, которое, однако, никто из ныне живущих открыто не выразил. Безоговорочно перенимая настроение царя по отношению к старшему царевичу, к Велесу, с которым хоть и, несомненно, обращались как с господином, все понемногу охладели. Лилейным господином стал Алексис, а озлобленность Велеса достигла своего апогея. Некогда очаровательно благородный юноша все стремительнее стал походить на затравленного волка, что, казалось, стало проявляться не только в его характере, но и в лице. Отец, посчитавший такую перемену забавной, прозвал его шакаленком. Сменив одного наследника другим, Ираз стал воспитывать старшего из них воином. Венценосный отец вносил в этот процесс свою особую лепту, не чуждаясь извращенных методов. Ломаные кости, кровоподтеки, обмороки и вот тренировки стали также необходимы, как воздух. Параллельно с выкройкой тела, Ираз активно взращивал в сыне необходимые качества, наставляя учителей ломать не только его тело, но и сердобольную натуру. Пегий жеребец лишился головы, лишь потому, что был невольно выбран любимцем царевича. Та же участь ждала любую другую живую душу, к которым юноша проявлял сердечность. Мать, к которой он был невероятно привязан, по счастливой случайности устранила себя сама — поняв, что старшего сына ей уже не спасти, добровольно и полностью отдала его на растерзание отцу. Дабы уберечь свой воспаленный рассудок Этта, прикрываясь покорностью царю, приняла и вырастила приемыша как родного. Нежно любящее сердце больше не для кого было беречь. Словно оборотень, скинувший юношескую личину на жилистое мужское тело, Велес стал тем, кем хотел видеть его отец. Истязания более не имели смысла — царевич охотно делал, говорил и даже мыслил, как Ираз. Примерившись со своим положением, Велес решил взять его в свои руки — скрыв чувства за белым оскалом насмешки, превратил в нее свое существование. Боль больше не пугала, он искал ее, ждал с зловещим предвкушением занесенный над ним кулак, а когда получал — улыбался. Изнеможенному телу не до изматывающих мыслей. Будни стали понятными и предсказуемыми, поэтому в конце дня он погружался в блаженную негу сна, которую теперь не тревожили кошмары. Сознательно превращая себя в отца, молодой человек и сам не заметил, как эта маска вросла в него и стала его частью. Горделивый, тщеславный, упивающийся жестокостью уже не ради игры, ради собственного удовольствия, царевич ждал лишь одного — отцовского трона. Недосягаемый и нереальный, заведомо отданный другому, он маячил как пламя в пустынной ночи, дразня, но постоянно ускальзывая. Он — его возможность восстановить справедливость. Вернуть себя, вернуть себе мать. Если от коих еще что-то осталось. Овладевшие им мысли будто плавились в голове. Сердечные думы — его заклятый враг, напомнил он себе снова. Холодная расчетливость — его соратница. Ныне и всегда. Однако растревоженное сердце требовало встречи. Рассудив, что это полезно — возможно это для него еще один урок, Велес повиновался порыву. Быстро собрав оружие, скинув защиту и наскоро умывшись он также быстро, преодолел каменную лестницу. У двери, чуть коснувшись ее костяшками пальцев, замедлил. Она читала. Как любила — вслух. Тихий голос теряется в бархате комнаты, свечи зажжены, и она играет с пламенем, так, как он помнит. Книга вероятно лежит на кровати, а она даже не смотрит в нее, ведь это ее любимая баллада. И его тоже. Велес улыбнулся и передумал. Она поймала его уже на лестнице. — Велес! — нехотя обернувшись, первым что он увидел были большие, по обыкновению влажные глаза, застывшие в удивлении и надежде. — Не хотел тебя беспокоить. Я ухожу. Этта кинулась за ним. — Нет, стой! — в голосе звучали истерические ноты, которые теперь тоже стали частью ее. Она с горечью схватила его руку в свои. — Велес… — Я только хотел повидать тебя. — проговорил он, чуть раздражившись. — Я тоже… Он хмыкнул и отвел взгляд. Все еще не убирая руки, которую поглаживали холодные пальцы, ответил: — Удивительно. Я уверен, ты сначала не поняла кто перед тобой. — Этта молчала. — Когда мы виделись, мама? — Это не моя вина. И не твоя, я знаю. — Нет уж, это твоя вина! — он вырвал руку. — Это то ты точно знаешь. Это не урок, а добровольная пытка. Он развернулся и побежал вниз по лестнице. Уже спустившись он услышал не голос, а плачь: — Я тебе почитаю! Он поднял голову вверх и увидел опухшие губы и русые волосы, ниспадающие по обе стороны ее истощенного лица. Но даже эта картина не заставила бы его остаться. Этта опустилась на холодные ступени и заплакала, прикусив кулак. Она видела, как солнце проглотила ледяная тьма. Видела, как первая звезда зажглась на черном, как ее душа небе, потому что смотрела в окно. У нее есть только пустыня, и сменяющиеся день и ночь. Пальцы и гребень медленно двигались вдоль гладких волос, не требующих ухода. Но это ритуал. Безликое отражение замерло напротив. Только пальцы и гребень, отдельно от нее. Очень долго. Потом она снимет ожерелье, что он собирал для нее. Стянет с руки браслет. По плечам поползет платье. Встанет и снова не увидит себя в отражении. Комната ее — такая же пустыня. Холодная и одинокая. Она та же пустыня. Светлое полотно коснется кожи и она, заплетаясь в подоле, поплетется к кровати. Так будет сегодня и до того дня, пока тьма не заберет ее, освобождая от наказания. Она никому не помолится, только затушит свечи, напрасно представляя, что этот вечер был для нее последним. Этта прикрыла глаза. Тяжелые веки, казалось, не откроются до самого утра. Глаза щипало. Она усмехнулась от мысли, что у нее еще остались слезы. В полудреме воображение играло свою злобную шутку. Ей являлись образы прошлого: маленький Велес, юная Этта и Ираз, сад за высокой стеной, в котором она любила обедать, море у которого она выросла. Все в хаотичном движении, пока до ее слуха не донесся шорох. Она привстала на локтях. Дверь тихо открылась и по стенам заплясало пламя свечи. Босые ноги почти беззвучно зашлепали по полу. Он поставил свечу и, как котенок, заскочил на кровать. Руки сами нашли его волосы — густые, давно не стриженные. Положив голову на ее колени и поджав ноги, он еле слышно прошептал: — Лучше спой мне. Черные глаза как раньше заблестели обожанием и сердце Этты камнем упало куда-то в глубь живота. Глотая острый ком, она дрожащими губами тихонько запела, наблюдая как глаза Велеса безмятежно закрываются с каждым прикосновением ее руки: — Разве маленькие мальчики плачут? — Разве могут слезы смыть их маленькие веснушки? — Маленькие мальчики большие воины, — Пусть не видит слезы их пуховая подушка. — Но, мой маленький мальчик, может плакать, — Если его обидел не добрый воин, — У моего маленького мальчика впереди войны, — Его никто не увидит, со мной, на закате. — Мама убережет его от ненастья, — Темная ночь сокроет его тайны, — Впереди у него только счастье, — Пусть он и слышит это только от мамы. — Я унесу твое сердце в пустыню, — Не оставлю на растерзанье стервятникам, — Маленький мальчик быть может и погибнет, — Но вот сердце его с мамой останется. Боясь заснуть, она все пела и пела, но это все равно не помогло. Проснувшись еще до зари, рядом с собой она увидела лишь смятую простынь.