Встретимся в Лондоне

Сердце стучит так громко, что, кажется, они оба слышат его сейчас. Радужка голубого глаза мечется из стороны в сторону, осматривая картину в зеркале напротив. И только дыхание спокойное и размеренное, но даже это - не признак умиротворения. Что-то граничащее между страхом и восторгом, что невозможно передать словами, что-то между восхищением и отвращением, что не нарисовать на бумаге. Что-то, что в который раз напоминает Московскому о том, с кем именно он имеет дело. Мысли спутанны, словно Михаил в нетрезвом состоянии. А слова встали в горле комом, перекрывая кислород. Он, конечно, понимал, куда едет, но каждый раз Темзенд умудрялся удивлять его вновь и вновь. Пожалуй, именно это и являлось причиной нахождения Московского здесь, перед зеркалом. Москва - превосходный город, яркий, живой, завораживающий. И воплощение у него под стать. Михаил в корне отличался от англичанина, возможно дело было в нраве русского народа в целом. Люди, которые прошли через множество испытаний, становятся не просто сильными, они учатся гибкости и изворотливости, находчивости и бесстрашию. А порой, ломаются, как хрупкие фарфоровые куклы в руках неопытного ребенка. Но даже на самую ненужную брошенную игрушку найдется любитель, который соберёт по крупицам, починит и наденет прекрасный наряд. Московский сейчас был той самой смесью человека, пережившего многое, и фарфоровой куклы, которую ломали множество раз. - Прошу, не шевелись, - тихо озвучил Темзенд, приблизившись к чужому уху и, наконец, перейдя на "ты", пусть и не на долго. Михаил лишь кивнул, опуская свой взгляд в пол. Уильям отпустил чужие запястья, делая небольшой шаг назад. Ледяные пальцы коснулись спины, медленно скользя по ней. Зелёные глаза внимательно изучали тело, покрытое множеством шрамов. До чего прекрасная и пугающая картина. Само осознание, что кто-то, кроме него, смел прикасаться к этому человеку отзывалось отвращением где-то внутри. В такие моменты хотелось захлопнуть входную дверь, вешая на нее замок, чтобы более никто не смог даже взглянуть на Михаила. Оставить около себя, заботиться, любить, овладеть и не отдавать никому. Но, к сожалению, это невозможно, а Темзенд вынужден мириться с тем, что блондин не принадлежит ему одному. Всё, что ему дозволено - наслаждаться Московским во время их редких встреч тут, в Лондоне. Резкий оборванный выдох срывается с уст Михаила, когда подушечки чужих пальцев огибают по кругу первый шрам на спине. Он ненавидит эти воспоминания, стыдится их и презирает себя за то, что до сих пор не смог забыть прошлое. По телу пробегает множество мурашек, а к горлу подкатывает тошнота. Хочется скрыться, убежать, спрятаться, но он даже не может понять, от себя или от блондина позади, что оголил сначала тело, а теперь принялся за душу. Это не первая их встреча и Московский прекрасно знает, как англичанин мастерски умеет вытаскивать наружу все его сокровенные мысли и страхи. Но каждый раз его держит тут желание узнать, как далеко они оба зайдут в этот раз. Он не смеет поднимать взгляд вверх, обратно на зеркало, потому что прекрасно знает, какая картина его ждёт в нём. В такие моменты Темзенд похож не то на змея-искусителя, не то на дьявола, но как же хочется поддаться этому соблазну. И Московский поддается, когда чужие пальцы со спины переходят через талию к животу, огибая пупок. В паху постепенно начинает завязываться узел возбуждения, а по телу пробегает лёгкая дрожь. Губы Уильяма касаются его шеи, заставляя Михаила слегка наклонить голову вбок. Несколько коротких влажных поцелуев заканчиваются укусом, неприятным, сводящим зубы, вынуждающим прошипеть. А Темзенд через пару секунд отстраняется, слизывая со своих губ капельки алой крови. Следы быстро заживут, но ближайшие пару дней будут напоминанием о том, кому принадлежит это тело. Уильям снимает с себя пиджак, осторожно убирая его на спинку стула неподалеку и закатывает рукава рубашки. Он возвращается к Московскому, становясь уже перед ним и строгим взглядом окидывает Михаила с ног до головы. Легкая, еле заметная улыбка мелькает параллельно с блеском в зелёных глазах. Хочется сорваться на страстный поцелуй, сделать пару резких движений и просто сразу же войти в Михаила, но это будет слишком скучно, а Темзенд не любит пресные развлечения. Он кладет свои руки поверх чужих плеч, медленно ведя ими вниз к запястьям. Московский несмело смотрит в зелёные глаза, и внутри всё переворачивается вверх тормашками в который раз. Сколько бы он не отрицал очевидное, он действительно счастлив видеть этого человека перед собой. Здесь и сейчас, когда есть только они и более никого. Когда все внутренние демоны вот вот вырвутся наружу, обнажая само нутро их потаённых желаний. Холодные пальцы касаются ланит, слегка сжимая их, а Темзенд делает несколько шагов вперёд, вынуждая Московского отступить, пока позади не оказывается стена. Хочется сказать тысячи слов о том, как же прекрасны эти, слегка напуганые, но всё также источающие страсть, голубые глаза. Вместо слов будут действия: Уильям касается своими губами чужих. Очередной холодок бежит по спине, отзываясь сокращением мышц где-то в паху, а Миша расслабляет свои губы, позволяя языку Темзенда коснуться своего. Мокрый, страстный поцелуй, совершенно не свойственная англичанину эмоциональность в поступках, всё это накрывает волной возбуждения. Свободная рука Уильяма берется за талию, слегка сжимая бок Михаила, а та, что была на щеках, спускается к шее. Сам же Московский прислоняет собственные ладони к стене, ведь прикасаться к Темзенду ни в коем случае нельзя, по-крайней мере сейчас. Пальцы стискивают чужое горло в достаточно крепкой хватке, от чего сделать хотя бы вдох становится практически невозможно. Поцелуй длится порядка пары минут, и всё это время англичанин держит чужую шею, пока его вторая рука весьма бесцеремонно исследует тело Московского. Голова кружится, а в ушах всё ещё слышно биение собственного сердца. Воздуха не хватает, что запускает химические процессы, заставляющие организм активно вырабатывать нужные гормоны. Уильям разрывает поцелуй, отстраняясь от чужих губ и убирая руки. Долгожданный вдох переходит в кашель, и, пока Московский пытается отдышаться, Темзенд отходит к шкафу, беря оттуда несколько нужных предметов. Он возвращается к Мише, кладя всё на тумбу рядом. Берется за чужую талию и ведёт своими ладонями вверх, вынуждая блондина поднять руки. Алая ткань, что свисала с чужих предплечий, ложится на запястья, туго стягивая их меж собой над головой Михаила. Уильям оставляет один из концов свисать длинной лентой и, берясь за него, поворачивает Московского лицом к стене. Он тянет за край ткани, заставляя чужие руки согнуться в локтях. Другую часть ткани Темзенд мотает вокруг талии Михаила, в конечном итоге соединяя два конца между собой, затягивая так, что мышцы начинают неприятно болеть. Московский лишь издаёт невнятный звук в ответ на все эти действия и утыкается лбом в стену. Англичанин обвивает одной рукой чужую талию, вторую же кладет меж лопаток Миши, тянет на себя внизу, надавливая сверху, что заставляет Михаила сделать шаг назад и прогнуться в спине, наклоняясь вперёд. Прохладные полосы плети-многохвостки касаются оголённых ягодиц, медленно скользя по ним. Раздается рокочущий звук удара флоггера по ягодице, а с уст срывается стон. Кожу неприятно обжигает, а ладони Михаила сжимаются в кулаках. Но это ощущение не приносит той боли, которую многие привыкли воспринимать в классическом понимании. Да, неприятно, но это чувство отзывается в голове очередной порцией возбуждения, что усиливается с каждым новым ударом. На щеках моментально проступает алый румянец, а Московский прикусывает нижнюю губу, чтобы быть хоть немного, но тише. Но с каждым разом сила удара, как и его амплитуда, увеличивается, что заставляет раздаться не только очередными стонами, но и недовольным шипением. Темзенд отбрасывает многохвостку в сторону, касается уже своей рукой чужих ягодиц. Он медленно ведёт подушечками пальцев по горячей, слегка припухшей красноватой коже. И до чего же бесподобно выглядит Михаил, когда вздрагивает от каждого касания и пытается отпрянуть от этих ноющих прикосновений. Рука быстро переходит на талию Михаила, вторая же обвивает тело в области груди, прижимая Московского к себе. Он касается губами шеи, оставляя там несколько мокрых поцелуев и поднимается к уху. В паху уже давно тянет от желания, чужие губы касаются самых чувствительных мест, а по телу с каждым движением разливается удовольствие, заставляя дрожать в руках англичанина. Медленно, но верно, Михаил опускается на дно собственной похоти, полностью отдаваясь в чужие владения. Очередной укус заставляет прошипеть и дернуться от боли, но его обнимают крепко, буквально не давая вырваться из этой хватки. Словно бабочка, попавшая в паутину из-за собственного любопытства. Ему остаётся лишь принять свою участь, каждый раз совершая всё новые и новые попытки вырваться из плена собственных желаний. И пока тонкая струйка горячей крови медленно стекает по его шее вниз к плечу, Михаил лишь безостановочно шепчет: - Уильям, прошу, пожалуйста... А Темзенд, словно намеренно игнорирует чужие мольбы, ведь в них нет никакого смысла, там нет просьбы продолжать или останавливаться. Он касается языком мочки уха, ведя им вверх по кромке ушной раковины, отстраняется и слегка дует на влажную кожу. Рука с талии ползет вниз, задевая кончиками пальцев уже давно вставший член Московского, а потом отстраняется на доли секунд. Раздается громкий хлопок, а Михаил вздрагивает от боли, уже не сдерживая себя и вскрикивая от боли. Ягодицу неприятно жжёт, а сам Московский поджимает губы, опуская голову вниз. - Что "Уильям, пожалуйста"? - наконец спрашивает Темзенд шепотом на ухо Михаила. - Я больше не могу, - дрожащим голосом отвечает Московский. - Что не можешь? Терпеть? Так попроси, - с лёгкой ухмылкой отвечает Уильям. - Нет, - строго отрезает Миша. - Тогда продолжим, - совершенно спокойным тоном заканчивает этот короткий диалог англичанин.