О бедном поэте замолвите слово

— Отлично, отлично! Верхнее «ля» пока немного западает, а в остальном — у вас, коллега, изумительный голос! — Карыч довольно хлопнул увесистой крышкой рояля и театрально поклонился в знак завершения церемонии. Леся с изящностью проделала то же. — Благодарю, маэстро. — Произнесла она тихим, наполненным достоинством голосом. — Пение — моя несбывшаяся мечта, и я надеюсь осуществить её с вашей помощью. — Ещё чуть-чуть, и твоя мечта сбудется! Поверь мне, как заядлому знатоку звучания и старому музыканту. Найдя наконец того, кто придаёт неоспоримое значение нотам, того, кого вполне себе можно считать своим учеником, Карыч оказался готов проводить с гостьей за приятной игрой и день, и ночь. Девушка хотела сказать что-то ещё, как вдруг дверь резко распахнулась, и в дом ворона без стука с грохотом ворвался запыхавшийся Бараш. Зацепившись за подсказку Лосяша, он что есть мочи спешил застать возлюбленную у Кар-Карыча, покуда она, подобно бабочке, перелетающей с цветка на цветок, не упорхнула в безвестном направлении. Леся неторопливо обернулась и, завидев поэта, сдержанно кивнула, что служило у неё своеобразным знаком приветствия. — Э-э-э, простите, я помешал вам музицировать? — неловко топтался на пороге Бараш. Он не заметил беглого укоризненного взора, брошенного на него вскользь юной лосихой. — А, дружище! — воскликнул Карыч. — Проходи-проходи. Ты нисколько нам не помешал. Ты станешь первым слушателем одного романса, для которого мне позарез нужен был женский голос. Леся, ты же не возражаешь спеть ещё разок для нашего творческого гостя? Девушка вымученно улыбнулась, но согласилась с увещеваниями маэстро. — Итак, — торжественно сказал Кар-Карыч, — начнём. Этот романс я сочинил позавчера вечером, когда гулял с Совуньей. И мы вместе... Короче, музыка! Из-под умелых крыльев полились прекрасные звуки. Первый, вступительный куплет принадлежал Карычу: — Наш поэт был влюблён в госпожу д'Эгильон. Повезло ему и... Откопал шампиньон. Кудрявый лоб Бараша покрылся испариной. В строках этих он уловил тонкие намёки на компрометирующую тему. Следующий ход был за Лесей: — Наш поэт ел бульон с госпожой д'Эгильон. Он поел на экю, погулял на мильон. После начала её поразительного, прекрасного пения в голове стихотворца всё смешалось. Настолько голос девушки очаровал его и унёс в долину романтики и любви. — Что хранит медальон госпожи д'Эгильон? В нём не то тот поэт, а не то скорпион. — В два голоса заключили старый ворон и Леся. Воцарилось молчание, пронизанное электрическим током. Бараш сидел, вжавшись в кресло, и смотрел в одну точку. Он силился осознать истинный смысл этих коротеньких куплетов, столь сильно переплетающихся с реальностью. Каким образом Карыч мог прознать про его чувства? Это, положительно, мистика. Или, быть может, сочинённые строки — лишь невинное совпадение? Да, проще считать так. Проще и безопаснее для собственного разума. Сочинитель мысленно укоренился в этом нехитром предположении и решил отныне не придавать значения таким ничтожным мелочам, попросту отмахиваться от них. Поэт поднялся и принялся аплодировать. — Ты ангельски поёшь, Леся. — С благоговейным придыханием произнёс он, стараясь максимально приблизиться к своей любви, в то время как она упорно отстранялась от стихотворца. — Спасибо вам, Бараш. — Вздохнула юная лосиха и, попрощавшись без слов, как прощаются люди холодные, покинула домик Кар-Карыча. Бараш устремился за нею следом. — Ты правда непередаваемо поёшь! — вился он около удаляющейся быстрым шагом Леси. — Вы так считаете? — безэмоциональным тоном спросила она чисто машинально. — О, да! Я не слышал ещё более прекрасного голоса! Девушка ответила на похвалу поэта изнурительным молчанием. Но любовь сочинителя не была безупречна; маленькое отравленное семя всё-таки сидело в плодородной почве возвышенных чувств Бараша. И чем быстрее пролетали дни, тем больше семя это давало плодов. Наблюдая холодность, которой нещадно одаряла его Леся, в душу молодого романтика закралось ревнивое подозрение. Вдруг она влюблена в другого и потому, как все порядочные девушки, не отвечает ему взаимностью? О, если бы они жили в девятнадцатом веке, он не преминул бы вызвать соперника, точнее, злейшего врага на дуэль! Или, вероятно, Бараш обезумел от счастья, ибо влюблённые — безумцы. Поэт допускал и подобные предположения.