О бедном поэте замолвите слово

Бараш твёрдо решил не навязываться Лесе, опасаясь сделаться обузой её временного пребывания в Ромашковой долине. С благоговейным придыханием лелеял он мечту о запретной и желанной любви, как нимфы Адрастея и Идея лелеяли маленького Зевса. Стоило поэту лишь на шаг приблизиться к долгожданной цели, она ускользала от него, да так изящно, что в уходе её стихотворец видел искусства больше, чем во всех вычурных произведениях мира. И потому не смел задерживать. После волнующего события в домике Кар-Карыча Бараш вновь расположился под своим любимым дубом — обителью вдохновения — и принялся заносить в дневник новые мысли: «Неужто бедный поэт обречён на вечное одиночество? О, Вселенная, как ты жестока! Ты свела меня с моим идеалом, поманила им, как в забвении, и быстро лишила его. Но есть ли ещё надежда? Надежда на счастье для такого, как я? Леся — моя Эвтерпа, после встреч с ней я неизменно ощущаю прилив желанного вдохновения, как когда-то и с... С той, о ком я не хочу вспоминать. Леся — вот, кого мучительно искала моя искалеченная превратностями судьбы душа. Искала и наткнулась на непреодолимое препятствие». Едва Бараш закончил писать эти незатейливые строки, как перед взором его предстала та, «о которой он не хотел вспоминать»; пухлая фигура Нюши загородила поэту солнечный свет, и творец, выпав из мира грёз и страданий, вздрогнул, вскочив на ноги. — Ну что, стихоплёт? Всё убиваешься по своей ненаглядной? — насмешливый писклявый голосок свинки показался Барашу отвратительным ровно настолько, насколько божественным был для него льющийся голос Леси. — Нюша? — фыркнул Бараш. — Я ни по кому не убиваюсь. Леся — моя подруга. — Подруга, значит? — в голосе девушки поэт различил лёгкое злорадство. — Тогда можешь искать свою подругу в домике у Ёжика. — Свинка развернулась и, ничего не объясняя, стремительным шагом направилась в сторону пляжа, где — скорее назло сочинителю, нежели по собственному желанию — намеревалась дивно провести время в компании вечно весёлого кролика. По лицу Бараша пробежала судорога. Он вздрогнул и, позабыв о гордости, поспешил остановить уходившую девушку: — Нюша! Постой! Стой, говорю же! — Ну что ещё? — лениво, будто делая одолжение, спросила та. — Что ты имела в виду? — вопрос прозвучал глупо. — Ничего, Барашик. Просто знай, что твоя муза предпочла общество другого... — она окинула его долгим оценивающим взором, — ...более достойного парня. Слова эти острыми копьями, одно за другим, пронзили чувствительное сердце поэта. Он постоял минут пять в остолбенении, не шелохнувшись, точно мраморное изваяние. «Вот и первый удар! — запальчиво подумал Бараш. Краска хлынула ему в лицо. — Я должен побороться за свою любовь! Да-да, побороться и либо выиграть, либо умереть!» С этими импульсивными мыслями он, не разбирая дороги, в два скачка оказался около уютного и ничем не выделяющегося домика обожающего фантики друга; сейчас, скорее, врага. Премилая картина, открывшаяся его затуманенному яростью взору, заставила зубы поэта скрежетать. На полянке перед домом, на расстеленном тёплом покрывале, сидели двое: Ёжик, с книгой в руках, и Леся, в её неизменном светло-зелёном платье. Бараш, слух которого сделался поразительным, как у многих обезумевших от ревности влюблённых, уловил нить их любезного разговора: — ...Просто удивительно, друг мой начитанный, что мы не начали общаться сразу, когда я только приехала в Ромашковую долину. — Говорила Леся. — Ведь у нас, оказывается, много общих интересов. — Да я и сам, если честно, не ожидал, что тебе понравится моя коллекция, — робко прогнусавил Ёжик. — Это моё сокровенное, можно сказать, главное занятие. Другие не воспринимают это хобби как что-то значимое. — О времена, о нравы! — выдала Леся на полном серьёзе и похлопала нового товарища по спине. — Мужайтесь, друг мой. Когда-нибудь все обязательно по достоинству оценят ваше прекрасное занятие. И тогда… Юная лосиха не завершила фразу. Бараш, притаившийся за выступом стены, громким вызывающим кашлем обозначил своё присутствие. С оскорблённым видом он приблизился к отдыхающим и долгим беспрерывным взором смотрел куда-то сквозь пространство. Леся неодобряюще приподняла тонкие нити бровей, и под твёрдым взором девушки, что столь разительно отличался от привычного снисходительно-ласкового, стихотворец немного осел. — Бараш, друг мой внезапный, — произнесла она с нотками недовольства, — вы что-то хотели? — Давай к нам, Бараш! — наивно пригласил присоединиться к их общему занятию Ёжик. Шестнадцатилетний юноша не придал этой драматичной сцене того монументального значения, какое, вероятно, придавал ей поэт. — Прошу простить, но я вынуждена на время оставить вас, — обратилась Леся к коллекционеру. — Бараш, можно вас на пару слов? — она встала, одновременно отряхивая несколько помятый продолжительным сидением подол платья, и аккуратно взяла мастера под руку. Внезапное прикосновение это заставило пыл Бараша немного ослабеть. Прежде она никогда не прикасалась к нему… И данный жест, такой холодный и такой нежный, окончательно свёл молодого барашка с ума. Леся отвела его в сторону моря, где тёплый солёный ветер, подчиняясь повелениям Эола, трепал её тёмно-каштановые волосы. — Вы позволите мне говорить откровенно? — мягко, словно расстилая воздушную перину, спросила девушка. Ввиду последующего диалога, это было большой подлостью. — Разумеется... Разумеется... — Пробормотал растаявший поэт. На стыке травы и песка Леся сорвала прелестную ромашку и принялась теребить её в копытах. — Я поняла, зачем вы явились, и говорю без обиняков: я не люблю вас. — Прозвучало недвусмысленное, решительное заявление. Бараш встряхнул головой, точно желая выбросить из неё гнетущие мысли. — «Не люблю»? — в ужасе переспросил он и отшатнулся. — Нет. Я понимаю, что, скорее всего, заставляю вас адски страдать и потому хочу разъяснить всё, покуда ваши чувства не зашли слишком далеко. — Леся смяла ромашку, бросила в ручей и несколько неприметных мгновений наблюдала, как шумные воды несут её тоненький стебелёк в открытое море. — Поймите, друг мой романтичный, — наши пути, увы, расходятся. И не только в смысле физическом, но и в моральном. — О чём ты? — сдавленно поинтересовался поэт. — Вы ищете музу, вдохновение. Женщину, что будет побуждать вас творить и, причём, по собственной инициативе. Я же не желаю быть ничьей музой. — Железный тон, которым произнесла девушка эту фразу, едва не сшиб Бараша с ног. — Лучше обратите внимание на ту, что была вами незаслуженно отвергнута. — Как бы невзначай, Леся повернулась в сторону, где вдалеке в волейбол играли Нюша и Крош. — Поверьте на слово: скоро я уеду отсюда, ваша любовь погаснет; вы решите вернуться к Нюше, а она, по понятным причинам, уже повторно не откроет для вас своего гордого, как у всех женщин, сердца. Вы останетесь у разбитого корыта. Глаза поэта, наполненные слезами, смотрели в землю и не знали, куда приткнуться. Губы его дрожали, сердце — этот самый необходимый, но самый коварный орган тела — бешено колотилось. Вероятно, Леся не испытывала к горе-влюблённому ни сострадания, ни жалости, а лишь произносила должное. Иначе бы он с тоски внутренне извёл себя. — Полноте, господин писатель. — Равнодушно, с попыткой показаться заботливой избавительницей, молвила девушка. — Не изводитесь из-за пустяков. Нервы у вас одни, а муз на планете много. Главное — найти свою.