Фазы луны

Юнги просыпается посреди ночи через сутки после случившегося. Выспался, блин. Проспал так много, что голова болит, а ещё дико хочется в туалет, но когда Мин разлепляет заспанные веки, он обнаруживает себя в объятьях Мини, который держит всеми конечностями и хвостом вдобавок как какая-нибудь коала ствол дерева. Но природа зовёт, так что старший начинает выбираться, однако его тут же возвращают на место. Лисёнок сначала на рефлексе хватает старшего, а затем просыпается от тихого: — Мини, пусти. — Не-а, — хрипит он сонно. — Даже в туалет нельзя? Хочешь мокрым спать? — хмыкает с усмешкой Юнги, чувствуя, как хватка расслабляется на его теле. — У тебя две минуты, я засекаю, — говорит Мини, хотя сам думает, что с хёном он и так всегда мокрый, но только по другим причинам. До возвращения Мина младший не спит, а потом, как Юнги только начинает подходить, поднимает одеяло для него, приглашая обратно. Однако старший не торопится заскакивать обратно. — Не хочу больше спать. Сколько я был в отключке? — Чуть больше суток. Иди сюда, полежи со мной, — Мини хлопает по постели, и Юнги всё же ложится. — Врач сказал, что я не могу от тебя отходить и должен постоянно греть. — Но мне не холодно. — Это потому что я был рядом, — лисёнок снова обнимает старшего и утыкается носом в его макушку. — Хён... зачем ты выпил снотворное? Ты что, правда хотел меня тут одного оставить? Юнги не понимает, но пальцы младшего на нём на секунду непроизвольно сжимаются, вызывая беспокойство. На самом деле Мин не совсем помнит, что вообще произошло. — Нет, конечно. Мне Намджун-хён что-то дал, но я понятия не имел, что это снотворное. — Хён? — удивляется Мини. И не сказал прямо про то, что это его вина. Чего он вообще ждал? Что Юнги не проговорится? — Он специально хотел убить тебя? В голосе не остаётся и следа от сна. Лисёнок зло шипит, будто вот-вот сорвётся и побежит откручивать Киму голову, но Юнги не думает, что его стали бы спасать. — Ты дверь в ванную сломал? — спрашивает Мин, чтобы немного сменить тему. Кровопролитие посреди ночи ничего не даст. — Да, — Мини выдыхает, слегка расслабляясь. Он не хочет говорить про странный сон, который и отправил его в ванную, потому что за эту ночь он увидел уже другой, ещё более ужасный, но, похоже, это всё нервы, ведь с Юнги всё отлично. Вот он, здесь, в руках лисёнка, а значит, в безопасности. — Когда ты не открыл, я решил, что надо выбить её, но не вышло. — И тогда ты пробил её насквозь?! — как подставишь, жутко становится. Странно, что с руками младшего всё в порядке после такого. — Мини, ты что за зверь такой? — Твой, — лисёнок ласково трётся щекой о макушку своего хёна, и щёки того стремительно краснеют. — Эх, а я хотел хомячка, — театрально вздыхает Юнги в шутку, чтобы скрыть неловкость, но вот младшему совсем не до смеха. Он понимает, что ревновать к хомякам — очень тупо, только ничего не может с собой поделать. Мини приподнимается и перекидывает через Юнги ногу, нависая над ним. — М? Что такое? Лисёнок просто хочет услышать то же самое в ответ. Странное чувство одолевает его последнее время. Старший не просто кажется тем, кого Мини хочет любить и защищать. Внутри младшего кипит желание получить то же самое взамен, получить обещание быть только для него, для Мини. Раньше оно было не таким сильным, лисёнок думал, что в нём проснулся глупый собственник, но теперь это стало чем-то другим. — Горло болит, хён? — Немного, — Юнги ощущает, как внутри немного тянет. — Глотать больно, как при простуде, ничего страшного. — Мне так жаль, что я не могу дотянуться, чтобы вылечить это, — ушки лисёнка грустно опускаются к макушке. — И когда ты не дышал... я не могу, чувствую себя таким беспомощным. Мини наклоняется к ключицам старшего и прислоняется к ним лбом, и Юнги успокаивающе гладит его по спине и волосам. — Ты не божество, Мини, а человек. То есть, кумихо, конечно, но это не значит, что всесильный. Это нормально. Ты всё равно делаешь всё, что в твоих силах, мой хороший. От таких слов лисёнок тает. Он сейчас в принципе согласен быть и единственным, кто полностью предан, это пока Юнги не готов принять его чувства. Может быть, позже. Но Мини облизывает губы. Они так горят, что случайно с них срывается: — Хочу поцеловать тебя, хён. Мин замолкает, и его ладони на теле младшего замирают на месте. Он тщательно обдумывает ответ, чувствует, что лисёнок немного более горячий, чем обычно. Его дыхание почти раскалилось, проникая сквозь пижамную рубашку старшего, а лоб нагрелся. — Мини, с тобой всё в порядке? "А что со мной должно быть не так, чтобы хотеть тебя, хён?" — хмыкает про себя младший. Он устал. Устал намекать или работать откровенно в лоб, но при этом его всё ещё воспринимают лишь обычным тонсеном. — Да, в порядке. — У тебя что, гон? — взволнованно спрашивает Юнги. Мини удивляется, а потом вспоминает, что старший не слышал объяснения Тэхёна про гон и течку у кумихо. Он тогда уже спал. "...А затем пришёл с Чонгуки сюда, и у него вдруг начался гон..." — вспоминаются вдруг слова Тэ, и Мини думает, что соврать было бы не таким уж и плохим исходом. Сказать, как лисёнку нужен старший, и он ни за что не откажется. Может быть, даже что-то поймёт. — Мини? — зовёт Юнги, выдёргивая младшего из его раздумий. Тот приподнимается, смотрит в тёмные глаза, что с беспокойством осматривают его лицо, и понимает, что не может солгать. Это будет просто нечестно по отношению к хёну. — Нет, я в порядке. — Тогда почему горишь? — спрашивает Мин непонимающе. — Из-за тебя, хён, неужели непонятно? — Мини дует губы. Как же старший его уже достал своим барьером. Разве не очевидно, что они должны быть вместе? Все вокруг об этом твердят. Даже врач, который видел их впервые в жизни, идентифицировал Мини как альфу для Юнги. Тэхён назвал их парочкой. Сейчас или никогда. — Я тебя люблю, хён. Не как старшего. Как свою омегу люблю. Юнги резко становится плохо. Сердце болезненно сжимается, хотя должно стучать от радости, и на глаза наворачиваются слёзы. — Мини, но я не омега, — от этого факта выть хочется, потому что да, он тоже любит, и каждый день проклинает себя за это. Осуждает мысленно за те желания, которых в сторону младшего быть не должно, а они мучают и заставляют страдать. Старшему самого от себя противно. Тошнотворно, что его заводит собственный младший, что хочется отдаться ему и оставаться рядом всегда, но нельзя. А после новых обстоятельств Юнги ещё и понимает, что пропасть между ними выросла. Мини не просто какой-то там гибрид, а целый кумихо, редкое явление, по сути совершенно противоположное тому, что представляет собой Мин. Он эту жизнь уже проиграл, а младший выиграл. — Мне всё равно, — тихо отзывается в ответ лисёнок. — Мини, это пройдёт, — Юнги повторяет то, что сам себе говорит обычно, но на самом деле не верит. И по его выражению лица младший видит это. — Твои отмазки — это самое тупое, что я слышал в своей жизни, — говорит Мини и, не слушая хёна, касается это губ своими. Он ожидает сопротивления, даже пощёчины, но ничего из этого не происходит. Юнги послушно прикрывает глаза, обвивает шею младшего и размыкает губы, пропуская его язык внутрь. Мини дуреет от такого ответа. От этой податливости. Это значит, что Мин готов отбиваться только словами. На деле старший не сопротивляется и секунды. Первый раз лисёнку позволено так много, и он дрожит от понимания, что может сделать больше. Не только сминать желанные губы в жарком поцелуе, проскальзывая влажным языком в рот старшего и нежно лаская его. Мини отрывает одну руку от постели, напрягая пресс, чтобы держаться почти что на весу, и, не сдерживаясь, проводит ладонью по худым бокам Юнги, подцепляет пуговицы на его рубашке и немного расстёгивает её, оголяя ключицы и грудь. Дыхание срывается. У старшего оно и вовсе почти теряется, становясь рваным и дрожащим. Руки безвольно падают на постель рядом с его головой, и лисёнок не упускает момента, соскальзывает пальцами на ладонь Мина, переплетает пальцы, сжимает, будто говорит безмолвно: "Я здесь, с тобой". — Мини... у тебя точно... нет гона? — отрывисто срывается с губ Юнги между поцелуями, потому что они кажутся сумасшедшими. Ни оторваться, ни надышаться друг другом, и это невыносимая сладкая пытка, что они друг с другом творят. — Нет, хён. Но я так хочу тебя. Юнги сглатывает. Он и сам возбуждён, что заставляет смутиться, но немного легче от мысли, что их таких здесь двое. Или не легче. — Но я не... не омега, Мини. — Я знаю, — горячо выдыхает младший, опускаясь на шею Мина с поцелуями, пока тот изо всех сил старается не застонать. Юнги откидывает голову назад, подставляется под ласки и непроизвольно сгибает коленки, случайно задевая возбуждённую плоть Мини, скрытую под домашними шортами. — Хён, сделай так ещё раз. И он немного заторможено, но делает. Касается паха лисёнка коленом, стараясь не давить. Мыслей о неправильности происходящего нет. Почему-то даже наоборот, Юнги чувствует себя на своём месте, будто он всю жизнь был так с Мини. Сжимал его руки, получал тонну поцелуев на теле и выгибался навстречу, чтобы получить ещё. — Мне учитель сказал, что у кумихо не бывает гона, — Мини опускается ещё ниже, влажной дорожкой добираясь до выреза на рубашке старшего и останавливаясь у напряжённых бусин сосков, цепляя их кончиком носа, отчего Юнги протяжно мычит и напряжённо облизывает губы. — Ах... Мини... — нетерпеливо пальцы сами пробираются к волнистой макушке и проскальзывают между ушей лисёнка, отчего тот начинает то ли рычать утробно, то ли урчать, как ласковый котёнок, но это только больше с ума сводит. — Просто мне кажется, будто я прямо в его начале. Желание просто ужасное. До боли, если бы не коленка Юнги между его ног, но так немного легче, Мини ощущает, как мокнет его бельё от трения, и хочется большего, но лисёнок пока не знает, как это. Мини сжимает плоть старшего через пижамные штаны, аккуратно проводит по всей длине, улавливая сдержанный стон. Они даже забывают, что Намджун с хорошим лисьим слухом в соседней комнате. — Мини, я не могу... — протягивает Юнги, пока младший ласкает его впалый живот, спускается ниже и почти добирается до резинки штанов, угрожающе проводя по ней языком. — Я не заставляю, просто хочу сделать тебе приятно. Мин краснеет безбожно. Снова. В сотый раз рядом с этим ребёнком. В тысячный или в миллионный. Он прикусывает губу — Мини остановился, а затем просит его сесть, откинувшись на стенку, и сам забирается на колени к младшему. Обнимает его за шею, позволяя сжать ягодицы и прижать их пах к паху. Юнги, конечно, очень стыдно, но он игнорирует свои горящие от стыда щёки и целует Мини влажно, начиная ёрзать на его кленках так, чтобы создать трение. У лисёнка теряется остаток здравого смысла, но он не делает больно, только мнёт до сладких стонов задницу старшего, позволяет ему чуть отстраниться и затем помогает вернуться, прижимая их возбуждение вплотную. Ускоряя темп, Юнги опирается на свои колени, жалобно скулит, покусывая губы Мини, и дёргается резко от внезапной вспышки перед глазами. Горячая сперма растекается под бельём, скатываясь к мошонке и пачкая бёдра немного, но он не останавливается, пока младший не кончит следом. А тому много и не надо, всего ещё несколько резких движений, и он обнимает Юнги, вылизывает его изнутри, нежно благодаря и потом отстраняется, встречаясь кожей с горячим дыханием Мина и его глазами, что почему-то горят ярким бледно-жёлтым лунным светом. — Хён... — только и может выдать Мини, положив руку на щёку старшего, и тот непонимающе моргает, а свет пропадает, являя снова привычные тёмные глазки любимого хёна. Показалось? — Можешь сказать, что я отвратительный, — он грустно опускает взгляд вниз, замечая на своей груди кучу новых следов и думая, как больно на них будет после такого смотреть в ванной. — Я могу сказать, что люблю тебя ещё сильнее, хотя не думал, что это возможно, — улыбается лисёнок. Ему хочется треснуть старшего за такие мысли. — С чего ты вообще решил, что отвратительный? — Ну, я... — Поговорим завтра, я очень устал, чтобы доказывать тебе очевидное. Пойдёшь в мои объятья? — Эй, а мыться? — Юнги возмущённо смотрит на уже лежащего младшего, а тот только смеётся и тянет Мина на себя, укладывая на свою руку вместо подушки. И старший, который думал, что выспался, почему-то отрубается через считанные минуты.

***

"Ненавижу полицию", — вздыхает Хосок, пролезая через ленты и отдирая бумажку на опечатанной двери. Надо будет потом сделать новые наклейки, благо, Чон умеет их подделывать и уже напечатал несколько штук в компании. Квартира матери Юнги пахнет далеко не розами. Полиция не стала прибираться в ней, чему Хоуп просто несказанно был бы рад, если бы не его нюх, в который резко врезается трупный запах и затхлый спёртый воздух от того, что помещение не стали проветривать. — Я что, устроился работать полевым агентом? — спрашивает сам себя Хосок, пробираясь по квартире с зажатым носом. Разумеется, он всё это уже видел ещё в ту ночь, когда приехал и обнаружил убитую госпожу Мин, но в данных условиях было хуже. Запах отвлекает, и от него слезятся глаза, а Чону и так ничего почти не видно. На улице стемнело, чтобы не привлекать много внимания Хосок поехал на разведку, только когда закончились полицейские работы. Он достаёт фонарик, надевает медицинские перчатки и начинает рыкать по шкафам, чтобы найти дневник, другие фотоальбомы или что-то подобное, но даже час поисков приносит практически нулевой результат. Записная книжка госпожи Мин почти пустая, там записи по работе и ближайшие заметки. Юнги исчез из жизни этой женщины уже давно, поэтому искать надо глубже. Материалы многолетней давности. Самые дальние полки и заросшие паутиной углы. Над входом в коридоре Хосок замечает полку. Для того чтобы до неё достать, нужна стремянка или высокий стул, так что, наверное, туда действительно не часто заглядывают. Чон кое-как находит подходящую подставку и поднимается, замечая всего одну очень пыльную коробку. Приходится потрудиться, чтобы достать её, но Хоуп всё-таки, кряхтя и пыхтя, спрыгивает с какой-то а-ля барной табуретки вместе с коробкой и радуется, что ноги не сломал. Всё же ноша не из самых лёгких. Внутри оказывается небольшой блокнот и стопка снимков, перевязанных резинкой. А также разбитые настенные часы, к которым что-то приклеено на заднюю сторону. "Моё сердце остановилось так же, как и стрелки на этих часах, когда я тебя встретил", — читает с каменным лицом Хосок. — Фу, какая хрень ванильная, — он небрежно откладывает часы в сторону, но в тех что-то щёлкает, и задняя крышка отваливается, с тихим звуком шлёпаясь на пол, однако Чон не торопится её поднимать. Он замирает в недоумении. Внутри фото матери Юнги и какого-то человека. Судя по всему, оно сделано в тот же день, что и разорванный снимок из дома бабушки. Одежда на паре та же, как и окружение, только они уже не обнимаются, а целуются. Лицо мужчины в порядке, и черты проглядываются без всяких проблем, но ракурс не очень удачный, в профиль. Может быть, это фото просто не нашли раньше, а может быть госпожа Мин оставила хотя бы одно напоминание о бывшем. — Он бросил её или что? — хмурится фенёк. Должна быть причина ненависти, которая потом перетекла в презрение к ребёнку этого человека. И чтобы узнать её, надо найти его. Хосок тянется к краю снимка, аккуратно отцепляет его и видит записку с обратной стороны. Почти выцветшая с годами паста от ручки была чёрной, поэтому текст пока ещё можно разобрать. Читая его, Чон понимает, что мать Юнги так и не нашла последние слова, которые ей хотел сказать любимый. "Моя дорогая Хонки. Прости, что я не сказал тебе этого раньше, но я не человек. И поэтому могу исчезнуть в любой момент. Если ты читаешь это, меня уже нет в живых, потому что люди, которые держали меня взаперти в детстве, снова вышли на след..." Не бросил. Заставили. Очевидно, что Хонки забеременела, но тут её возлюбленный пропал, и она решила быстро выйти замуж. Скорее всего, за того, кого даже не любила. Отец Юнги наверняка был просто другом, который оказался недостаточно хорош. А малыша потом скрывали от всех родственников по понятным причинам. Все бы сразу догадались, чей он сын. — Выходит, отец Юнги — кумихо! Я так и знал, блять, знал же! — кричит на радостях Хосок, тут же затыкая себе рот ладонью, но довольная улыбка не сходит с его лица всё равно. — Знал... "...Скорее всего я не смог скрыться, иначе я бы обязательно нашёл тебя. Прости, что не предупредил. Найди Пак Джиёна, он поможет. Береги детей, люби их, как любишь меня, и никому не отдавай. Твой до самой смерти. Ю.М." — Детей? — повторяет эхом Чон. — В каком, блять, смысле, "детей"?! Мужик, у тебя один сын и только попробуй мне сказать, что это не... Он начинает яростно копаться в стопке фотографий, но ничего не находит, напоследок заглядывая в блокнот. Снимок узи рядом с записью о том, что госпожа Мин узнала о беременности и очень счастлива. Два плода. —...так, — Хосок шокировано пялится на черно-белый кусочек. Быть этого не может. У Юнги есть близнец? Двойняшка? Если да, то где? Как они скрыли его? Куда отправили? Что, если та самая "омега-кумихо" — это второй ребёнок? Хосок чуть ли не начинает сходить с ума от своих догадок и мыслей. Внутри всё бурлит от мандража, и Чон посматривает все записи в дневнике матери Юнги, но не находит имени её возлюбленного. Он всегда был подписан просто одной буквой или двумя, что значились в записке. "Ю.М... Югём? Или это фамилия и имя? А что тогда фамилия, а что имя? Блять, как же сложно..." Хоуп готов рвать волосы себе на голове от того, что самого главного свидетеля убили. Такими темпами они никогда не поймут, что случилось со вторым ребёнком, а Хосок уже не готов останавливаться на этом этапе. Ему надо срочно пробить, где родился Юнги, и связаться с Пак Джиёном, кем бы он ни был. Даже если Хонки не могла о нём узнать, он совершенно точно знаком с отцом Юнги. В итоге Чон убеждается, что больше полезной информации в коробке нет, кладёт её на место, а затем выходит из квартиры, заметая за собой следы и задумчиво садясь в машину, не решаясь двинуться с места несколько минут. Кто убил госпожу Мин? И зачем? — эти вопросы не дают покоя ему. Кто-то совершенно точно знал о расследовании, которое затеял Хосок, но тогда не ясно, кто слил информацию о нём, если в курсе лишь сам Чон и Намджун. И почему тогда убийца не обыскал квартиру сам, чтобы забрать лишние улики по типу дневника и альбома? Не успел, потому что приехал Хосок? Как тогда подгадал момент до его приезда? "Вряд ли это Джун, он на такое не способен", — сначала заключает про себя Хоуп. К тому же, Ким не любит решать всё убийствами и его не было в городе на тот момент. Другое дело, если лис нанял кого-то. Он же волнуется за мальчиков, так что вполне мог прекратить попытки друга докопаться до правды. Но с другой стороны он прекрасно знает, что может сделать только хуже. Чем больше они знают о сущности Юнги и Мини, тем больше они смогут помочь, чтобы это не закончилось смертью одного из младших. Чон вздыхает и путает свои волосы пальцами, почёсывая голову. Совсем ничего не понятно. Если бы Хосок ещё был дофига умным Шерлоком, то, может, всё бы и получилось, но он просто учёный, совсем непредназначенный для расследований. Только в главном офисе не выделят никого для подобных дел. Слишком шаткая у Хоупа пока теория. Нет доказательств, что Юнги тоже представляет ценность. "Кажется, у меня в соседней комнате происходит секс", — проходит на телефон Хосока через пару часов, когда он сидит в городском архиве и пытается найти данные по рождению Юнги. На дворе ночь. Чон с ухмылкой отвечает: "Завидуешь?" "Может быть", — сразу же высвечивается на экране мессенджера. "Не прерывай их" "И не собирался, просто... как-то странно это", — признаётся Джун. "Кого ты ревнуешь больше? Мини или Юнги?" — Хосок уже знает, что при прочтении Ким подавится воздухом от возмущения. "ПОШЁЛ ТЫ К ЧЁРТУ! Они мне оба как дети. И немного не по себе отдавать Юнги на растерзание Мини" "Юнги, значит", — нет, Хоуп не ревнует. Просто стебаться любит. "Ты уже заметил, что он мой любимый деть" "Я говорил, что удачный" "Значит, теперь ещё и любимый. Юнги всегда любил Чимина, поэтому у мелкого дефицита внимания не наблюдается, а вот сам... Мне его чисто по-человечески жаль. Я никому не желаю такого детства, какое было у него" "Ты просто проецируешь свои детские травмы на Юнги" "Отвали. Ты не психолог, а генетик" "Вот именно! А какого-то хуя вместо колбочек, пробирочек и книжек я тут трупы нюхаю! Кстати, я, похоже, докопался и до причины плохого детства. И до происхождения Юнги. Надо сделать тест ДНК, возьми завтра образец у мальчишки, а я сгоняю до его "отца". Если мои догадки подтвердятся, то Юнги — тоже кумихо" "Быть не может", — отвечает Намджун. Он выходит на балкон, чтобы покурить. В последнее время ни дня не может прожить без дозы никотина, но, кажется, что она больше не даёт нужного эффекта. Мин, как ни странно, не жалуется на неприятный аромат. Может, потому что дышит только запахом Мини, либо просто рядом с Джуном не появляется. "Может, Джун. Я напишу позже, держи меня в курсе событий", — на этом их диалог кончается, и Чон находит нужную информацию спустя ещё пару часов, проклиная то, что записи раньше не хранились в электронном виде, и никто не потрудился из оцифровать. В любом случае теперь у Хосока есть имя врача, что принимал роды. И если придётся выбить из него информацию, то Чон сделает это.