До чего доходят игры.

Про соседнюю комнату Николай, конечно, соврал и придумал это находу. Просто хотел заставить Дазая хоть чуть-чуть поволноваться. Совсем каплю, чтобы хотя бы шаг стал быстрее. А то ни один, ни второй, кажется, о времени и не размышляли. За вторым он как раз бдил по камерам, Достоевский прошел чуть дальше. Старался. Всё, что могло его остановить - летящий в живот кинжал. Хорошо, что у товарища всё с реакцией отлично и одного шага вправо достаточно, чтобы ножик врезался в стенку, а не в мягкую кожу. Интересно, сильно затупился? Даже если бы товарищ не успел отойти, Гоголь воспользовался бы способностью и вернул кинжал к себе. Демон, оглядевшись, никого не увидел, зато услышал короткую фразу, в тишине отдавшуюся небольшим эхом: «Подарок от заведения!» Неоднократно за последнее время Николай думал о том, какой же увлекательный фильм спродюсировал. То самое окрыляющее чувство у режиссера, когда его фильм впервые показывают на больших экранах. А у этого фильма закручивалась достаточно... захватывающая концовка. Игра почти закончена. Да, много чего успело пойти не по плану. От вторжения и до убийства Сигмы. Но за второе Гоголь даже благодарен Достоевскому - самому было бы больно убивать паренька. Попал он в ад или в рай? Но ведь Сигма - ненастоящий человек, а запись, потому скорее всего вечность будет колыхаться просто в пустоте. Когда Николай протягивает антидот Федору, то краем глаза непонимающе наблюдает за Осаму. Уже хочется топнуть ногой и не ждать больше ни секунды, так как занавес опускается, а часть сценария с обещанной кульминацией не показали. Неужто план не сработал? А, нет. Глаза в ужасе распахиваются, когда тело Достоевского протыкают, похоже, насквозь. Дальше уже гудящим шумом проносится мысль "Лучше бы вино, лучше бы вино". И взрыв вертолета, и ещё теплая рука у щеки, всё это... не дает чувство свободы. Ничего. Хочеться истошно закричать от скребущейся пустоты внутри, но Гоголь заменяет это звонким смехом. Чужая рука отлетает куда-то к поломавшимся лопастям. Он злится. На себя, на Достоевского, на Осаму, на всю эту ужаснейшую планету и её ненавистную гравитацию тоже, ибо как назло на глаза попадаются поднимающееся ввысь птицы. Для чего это всё вообще? Из головы никак не выходит вопрос «Ты же хочешь убить Федора?». Так где же радость? Мечта сбылась, но ещё чуть-чуть и на глаза навернутся слезы. Нет, все чувства должны быть откинуты в далекий ящик, на лице появляется широкая улыбка, Николай разводит руками и смотрит на победителя. — Поздравляю-поздравляю! А моя смерть, к огромнейшему сожалению, откладывается! А знаешь почему, Осаму? У меня появилась новая цель. Но для начала я уничтожу все пешки, окружающие её. И взор упал на рыжего. Самое время. Острое лезвие, что было в кармане, быстро переместилось в тело, между желудком и печенью, прорезая стенки обоих органов. Всё это в красках представлялось в голове, как металлические уголки входят в плоть. На лице Накахары все предположения отобразились через пару секунд, он точно чувствовал пронзающую и увеличивающуюся боль, не такую сильную, как Гоголь в этот момент, но весомую явно. Ноги Накахары подкосились, сдавленный крик помешался с кашлем, а шут созерцал эту красоту, облокотившись на свою трость и ухмыляясь. Чуя схватился за живот, тем самым сделав себе только больнее, теперь изо рта по подбородку и шее полилась кровь, окрашивающая большими каплями вертолетную площадку. Николай был в силах увеличить количество бордовой краски на сером полотне и потому переместил лезвие в гортань. Вот теперь можно было бы поклониться. На лице Осаму в это время застыло какое-то странное безразличие, он смотрел как медленно умирает его друг, захлёбываясь в собственной крови, а сделать ничего не мог, как и просто сдвинуться с места. Чуя отчаянно смотрел на него, ожидая каких-то указаний, действий, что-нибудь. Но Дазай продолжал просто смотреть, быть таким же наблюдателем, как и убийца. Один лишь такой взгляд мог убить кого угодно: холодный, потерянный, безэмоциональный. Взгляд человека, потерявшего в один миг всё на свете. Только когда рыжий грохнулся замертво на землю, Дазай обернулся к белобрысому; на лице его тут же заиграла улыбка. — Видимо, на этом всё кончено. Думаю сходить в кафе и отпраздновать такое событие! Достоевский умер! Так ещё и Чуя! Просто какой-то прадзник! — он чуть ли не прыгал от радости, обходя кругом труп Накахары. В мыслях шут тому поражался, а в жизни только подхватывал атмосферу "праздника". Слишком много времени шатен этому хождению не уделил; наверняка при виде залитого кровью друга, он хотел упасть рядом, перед глазами проносились все эти семь лет дружбы и доверия. Николай был в этом полностью уверен, ибо тоже самое чувствовал по отношению к Достоевскому. Одним резким движением, Дазай оказался около Гоголя и, ухватив того за запястье, снял способность; раз такие обороты приняло дело, стоит подготовиться.