18:8

— Ты не похож на вещь, — вдруг как-то колко, жёстко, холодно говорит Билли. — А я похож? Том смотрит непонимающе. — О чём ты? — Они забирают нас, а потом сдают обратно, как просрочку в магазине. Вот я и говорю — ты не похож на этот суп в банке. А я похож? — Нет, конечно. — А Густи? Тут Том, наконец, догадывается, что произошло днём. — Значит, Густи вернули. Они молчат. Том продолжает выбирать консервы в дорогу, но рассеянно, читая этикетки по три раза. Вдруг Билли сжимает банку до белизны, отворачивается и идёт между полками к кассе. — У вас товар просрочен, — слышит Том. — Как бы мы себя чувствовали, если бы купили его?.. И Билли выходит на улицу, оставляя позади растерянного продавца, не ожидавшего выговора от малявки, которая едва выше прилавка. Лицо Боуи дрожит вместе с плечами, но Билли не плачет — просто садится на лавочку и нервно ждёт. Том видит его спину через мутное стекло. — Сколько с меня? — Ровно пять. — Тогда ещё пачку Ernte* и Мамбу. Нет, с апельсином. Danke schön…

***

Обратно они идут молча. Том украдкой поглядывает на Билли, не зная, что сказать. Тот прижимает к себе пакет с чипсами, как обычно прижимает рюкзак, если хочет закрыться от мира. Идёт, зло вдавливая в землю подошвы, хмурится, спешит. Когда они переходят дорогу и снова ныряют в густой перелесок, Том цепляет его за ворот футболки, вынуждая притормозить. — Послушай, мышка, — Том садится на корточки, поставив пакет в траву, и мягко сжимает худые предплечья Билли, смотрит ему в глаза, хотя тот и пытается спрятать их. — Это неприятно, я знаю. Но подумай сам: гораздо хуже, если бы Густи остался жить там, где ему не рады. Значит, это не его семья. — Они брали его на выходные! В отпуски!.. — голос Билли срывается, и он всё-таки кривится, собираясь плакать. Том не отпускает, хотя мальчишка пытается вырваться, стесняясь слёз. В конце концов, Билли закрывается рукой — видно только, как горько изгибается его рот. — Он что, собака?.. А я?.. Даже с собаками… так… нельзя-я-я!.. Том вздыхает, притягивая Билли к себе. Правда в том, что здешние дети — суп в банке, но не просроченный, а просто не выпущенный в жизнь товар. Том смирился с этим давно, и ему трудно вспомнить, как это вышло. Сбоку быстро проезжают машины, со свистом, отрезая их от ярко-красного Penny. За ними не слышно, как Билли рыдает, повиснув у Тома на плече. Чипсы валятся в траву: голубое пятно застывает большой и блестящей каплей. Том терпеливо ждёт, поглаживая Билли, покачивая его, как малыша. Горячий воздух дышит в лицо, впереди волнуются низкие кроны. — Мышонок, у тебя есть я. Билли дрожит сильнее, сжимает пальцами футболку у Тома на спине, устало хнычет. Он провожает взглядом машины, не видя их — смотря только вглубь, внутрь той раны, которая разверзлась, как дыра. — Я… хочу домой. — Я знаю. — Я очень хочу… прямо сейчас.

***

— Если говорить о просрочке, ты на неё не тянешь. Они пробираются сквозь перелесок, и Билли умудряется держать руку Тома, хотя идти так сложно: ветки цепляются за одежду и бьют лицо. Зато ладошка большая и тёплая — от неё спокойно. — Почему — не тяну? — шмыгает Билли, почёсывая красный глаз и спотыкаясь. — Ты ещё слишком маленький. Не то, что я. Том ухмыляется — не горько, а весело, глядя на Билли через плечо. Глаза у него лукавые. — Я уже заплесневел настолько, что во мне зародилась новая жизнь. — Бя!