Яблоко от яблони

Любопытные карие глаза, вечная глупая улыбка на устах и нескончаемый энтузиазм — воспоминание за воспоминанием всплывало, как их кохай был достаточно любезен, чтобы приносить им сладкие гостинцы, иногда собственного приготовления. Как он ярко смеялся, проигрывая десятый бой с Нанами. Однажды назвал Сёко своей мамой, а та дала ему попробовать сигарету и он задыхался целых десять минут. Ничего существенного, обычные проделки глупых молодых людей. Хайбара выглядел таким маленьким без своего солнечного характера, лежащий на столе. Сугуру крепко сжимал в руках белую простыню, прикрывающую нижнюю часть тела парня, единственный признак горя, что он показывал. Алые пятна, покрывающие его бледную щёку, заставила что-то в животе мага трепетать, просясь наружу. Он подавил подступающую к горлу тошноту, успокаивая себя ледяным металлом стола. Он видел то, что скрывалось под простыней — это было ужасающим зрелищем, оторванные ноги, распоротый живот и вывалившиеся кишки. И он паниковал из-за крови. Казалось бы, какие глупости... Но, если всё прикрыто одеялом, Сугуру может притвориться, что Хайбара просто спит. Он любил хорошо вздремнуть также сильно, как и плотно поесть. А эта кровь, такая неуместно красная, будто не хотела высыхать, никогда не высыхала… Не оставляла место для воображения. Он судорожно вздохнул. Нанами позади него погрузился в глубокое молчание. Казалось кощунством вспоминать такие светлые времена, глядя на труп. Незначительные, маленькие вещи — знал ли он что-то важное о Хайбаре? Ужасная тоска пронзила его сердце, забираясь в незаживающие раны, чтобы поселиться там отвратительным гноем. Тоска по тому, что могло быть и что у него несправедливо отобрали. Тоска по молодому парню, которого жестоко убили, которого он не успел узнать получше. Сугуру обманчиво лёгким движениям заправил ткань, позволяя ей закрыть лицо Хайбары. Ему тут же захотелось сорвать её, впитать каждую деталь, каждую черту, родинку, шрам Юу. Ему стало так мерзко, будто он топтал все моменты, проведённые с младшим, и плевал на них. С глаз долой, из сердца вон. Он не мог так поступить. И он не мог вечно оплакивать погибших. В последние месяцы ему казалось, что он ходит по костям своих товарищей, и за любым углом его ждало очередное известие. Похороны, где никто не сможет сказать ничего путного, кроме как: «Это долг всех нас, как магов, и они его выполнили». Сделка с дьяволом, на которую они все согласились, подписали кровью и продали своё тело. Гето ушёл, прежде чем ему начала мерещиться дыра, простреленная в черепе Хайбары. Жизнь продолжалась. Нужно прожить всего лишь ещё одну неделю, ещё одну миссию. Ему просто нужно пережить эту неделю. Неделю. И он сможет отдохнуть. Подраться, запечатать, проглотить. И так по кругу. В его желудке не остаётся места для еды, только проклятые духи рыщут по нему, скребясь о стенки. В его разуме не остаётся места для беспокойства, он плавает в людском негативе, как в формалине, готовый к бальзамированию. Отдыха так и не наступает. Он работает словно белка в колесе, без остановки. Мысли сверлят дырки в его голове, позволяя забираться внутрь грязи внешнего мира. Всё такое тяжёлое, несуразное, и горячая вода стекала по его жирным волосам, утекая в слив. Ещё один душ, и ты сможешь отдохнуть — он твердит себе, прекрасно осознавая, что этого не случится. Поддерживать вид нормальности становится труднее. Он и не помнит, был ли когда нибудь нормальным. До инцидента? Или пропасть разверзлась в его груди задолго до этого, а ему хватало сил скрывать её ото всех до сих пор. Сон, короткий и редкий, настигал его иногда — нападал исподтишка, картины насилия, бездыханных тел и он стоял в центре мира, сторонний наблюдатель. Звуки были особенно ужасны. Он встречал так много монстров, но пугался от выстрела пистолета. Оружие, что мало чем могло навредить такому сильному магу вроде него. И всё же он ощущал себя слабейшим человеком на планете Земля, когда безвольная Рико Аманай, которой он протянул руку, упала на землю. А потом люди, приветствующие смерть четырнадцатилетней девочки. Стояли там и аплодировали, видя труп. Кто несёт вину за смерти? «Никто, конечно же. Таков магический мир.» Бред. — Обезьяны. Отдаётся эхом в пустом пространстве и Гето представляет, что это голоса поддержавших его. Смог бы он сделать этот выбор? *** Очередной день. Очередная миссия. По немногочисленным деталям, предоставленными очевидцами, проклятие не кажется таким уж сильным. Может, третий уровень или четвёртый. Особого вреда не было нанесено, но люди жаловались на частоту происшествий в их деревне. Сугуру не читал папку, содержащую информацию о деле, тупо пялясь на бумагу. Машина периодически подпрыгивала, наезжая на кочку, в опущенное окно проникал свежий ветерок. Всё как обычно — почти. Кое-что выпадает из ряда вон. — Сугуру? Сатору, его лучший друг, сидел рядом с ним. Гето хмыкнул в ответ, закрывая папку. Годжо увязался за ним, очевидно, в поисках какого-то отвлечения, и он мог понять. Хайбара был другом для всех них, не успел даже закончить обучение. Ребёнок , которого заставили стать бойцом. Сатору был на середине рассказа чего-то, но Сугуру не мог угадать чего именно, по его невозмутимому лицу. Привычные очки закрывали его выразительные глаза, обеспечивая защиту от его пронзительного взгляда другим, и себе от проницательности других. — На чём ты остановился? — Я как раз рассказывал про Мегуми… — он сделал драматичную паузу, однако без своей обычной хитрой ухмылки, без нужной интонации, и Сугуру показалось, что это вовсе и не для драмы он остановился. Он проигнорировал эти признаки. — Послушай, Сатору, — сказал он устало, не заботясь о том, как плохо это прозвучит, — Давай не будем говорить о Фушигоро-куне пока что. Фушигоро Мегуми хороший ребёнок и Гето наслаждался его компанией, но бывали моменты, когда этих чёрных волос, зелёных глаз и невозмутимого лица становилось слишком много для Сугуру, чтобы терпеть. Мальчик болезненно походил на своего отца-убийцу, в чём не было его вины. Гето просто погрязал в прошлом и не мог вылезти. Сатору замолчал, поджимая губы, и на мгновение парень подумал, что тот обиделся. Извинение крутилось на языке, но его прервали коротким: — Всё в порядке. — его друг пожал плечами, откидываясь на спинку кресла, и завёл руки за шею, — Не говорим о нём. И с ним поговорить не получится. — Что? — вырвалось из его рта, дымка беспокойства захватила его при мысли о том, что Фушигоро как-то пострадал. Если бы он умер, поведение Сатору не было бы таким спокойным. Должно быть, он преувеличивал. — Это то, что я хотел рассказать. Его забрали Зенины. — объяснил он через сжатые зубы, жестикулируя, проблески эмоций виднелись в его облике, — Все мы трое были заняты миссиями. Я слышал, они там даже судились. И довольно очевидно, кому отдали предпочтение… — Чёрт. — Сугуру выругался, апатия отступила на задворки теперь, с этими новостями. — И что его отец делает? — Что он может сделать? — это был резонный вопрос. Помимо своей карьеры наёмного убийцы, Тоджи не обладал ничем — ни денег, ни связей. У Годжо же этого в достатке. — Я думаю, он сдался. Он этого не говорил, просто сбросил трубку, когда я позвонил выяснять что и как. Между ними воцарилась тишина, заполненная размышлениями о том, что они могли сделать. Сатору был неприлично богат, но нет никакого смысла в деньгах, если Зенины были твёрдо намерены заполучить себе Мегуми в качестве будущего главы. Да и согласились бы члены клана Годжо тратиться ещё больше на мальчика, который их никак не касался? Сатору мог сказать, что их мнение ему не было важно, однако решение выносил не он один. Вот только Годжо славился тем, что плевал на мнение авторитетных фигур. Гето знал, что если его друг захочет, то может даже усыновить Мегуми, просто чтобы он не достался Зенинам. Или его собственному отцу. — Мы поговорим об этом после миссии. — распорядился Гето, ставя точку их разговору, громко захлопывая папку. — Хорошо. — вторил ему Годжо. Жители деревни встретили их дружелюбно, махая им, пока они шли по центральной площади. Вдруг им навстречу побежала пара людей и сообщила о том, что они поймали источник проблем. Сугуру обменялся с Сатору настороженным взглядом, но сверкнул успокаивающей улыбкой в сторону гражданских, вежливо прося их показывать дорогу. «Как обычные люди поймали проклятье?» — читалось на лицах обоих. Они их и видеть-то не могут! Подозрение осело неприятным облаком над ними. Они потеряли дар речи, наткнувшись на двух маленьких девочек в маленькой клетке, избитых и напуганных. Проклятая энергия исходила от них двоих. Точки потихоньку сходились вместе. То, как малютки цеплялись друг за другу, забиваясь в угол и жмуря глаза, боялись их… Гето никогда не испытывал такого всепоглощающего гнева. Они переглянулись, соглашаясь. Сатору подошёл к клетке и вызволил девочек из тесной тюрьмы, подхватывая их на руки. Сугуру обернулся к не-магам с приятной улыбкой, не обнажающей зубов, и сладко пропел: — Уважаемые, давайте ненадолго выйдем? Пару капель алой жидкости упали на землю, но кроме этого, не осталось никаких доказательств. Проклятия бесновались рядом с ним и просили большего, даже с набитыми желудками, и Сугуру почти позволил им разгуляться. Звук открывающихся дверей остановил его и Сатору подошёл к нему, передавая одну девочку с удивительной нежностью. — Пошли. Сугуру хотелось спорить — окрасить всю деревню в красный, но он послушался. Будь он здесь один… Выжил бы кто-нибудь? Они ушли из деревни и по дороге в техникум не проронили ни слова. Сёстры безмолвно плакали, будто пытались не нарушать тишину в знак уважения. Сугуру погладил их по голове, живо фантазируя о том, как вместо пребывания в машине, он купался в кровавой бане из не-магов.

***

Газировка зашипела и Годжо сделал громкий глоток, после чего вздохнул с преувеличенным облегчением. Нудное написание отчётов почти заставило их забыть о двух девочках, которых они отдали на попечение Сёко. Подруга прогнала их подальше от медицинского кабинета, плевав на их обеспокоенность, так что они прохлаждались возле автомата с напитками. — Итак… — начал он, прикладывая холодную поверхность банки к своему лбу. Это назревало долгое время, и Сатору уже не мог отвертеться от этого. Внезапно проявившаяся жажда крови у Сугуру его удивила – даже когда они разбирались с теми ещё моральными уродами, он сохранял хладнокровие. — Что-то не так? — Я так не думаю. — последовал лаконичный ответ его друга, маска собранности не дрогнула, даже когда он выглядел так, словно не спал вечность. И обычно Сатору пожал бы плечами и не докапывался дальше, ведь будь дело действительно серьёзным, Сугуру сказал бы что-нибудь — но он откладывал этот разговор слишком долго. Сёко начинала злиться. Эта грёбанная лицемерка, переложила всю работу на него... — Сугуру, я знаю, смерть Рико далась тебе тяжело. — Годжо не решался говорить «мне тоже», зная, какое это неуважение к её памяти. Ведь, по правде говоря, он не испытывал никакой злости за её преждевременную смерть. Чёрт, он без проблем общался с её убийцей. — Но… Много воды утекло с того дня. Как бы больно это ни было, жизнь продолжается. Гето выпустил воздух, который он задерживал, скрывая истерический смех, пузырящийся в грудной клетке. Всё это действительно смешно: его постоянные метания туда-сюда, в поиске правильного решения, выбора, будто какой-то человек мог просто сказать ему, что делать дальше. Но все они были неважны в деталях большой картины, мелкие мошки, мешающие его суждению. Жизнь продолжается. Он живёт этой мантрой, дышит ею и заучивает как Священное Писание, чтобы от зубов отскакивало. Никто не собирается остановить всё на свете, лишь бы один маленький человечек получил заслуженный отдых. Этот миг — его выходной в занятом расписании. — Знаешь, как они говорят… Время лечит раны. — продолжает Сатору, такой невинный в своём желании поддержать. Его слова, шипение газировки, шумы природы растворяются в небытие. Время лечит раны, говорят они, и всё же на его раны постоянно сыпят соль чужие недоброжелательные руки. Вставляют ножи в спину и ожидают спасения. Но какой бог спасёт своих последователей, не ожидая взамен поклонения? Не ожидая взамен, допустим, жертвоприношения. Сугуру бы с радостью принял вырванные сердца обезьян на серебряном подносе. Может, он принял своё решение давным-давно, и что-то мешало ему воплотить это в реальность. — Ты прав. — говорит Гето, слова слетают с его губ в мелодичном потоке, хоть он и не задумывается над ними, — В последнее время я был в унынии. Работа кажется очень сложной, понимаешь? Я подумывал над тем, чтобы взять перерыв. Отпуск звучит хорошо… Сатору посмотрел на него в шоке, кока-кола, забытая, пролилась на пол. Он подскочил с места, отряхивая штаны, и пробормотал: — Ну, такого я не ожидал… — он сделал паузу, — Конечно, вряд ли начальству это понравится, но к чёрту их, верно? Возьми отпуск, не думай ни о чём. Просто знай… Ты мой лучший друг, я всегда буду с тобой. Эти слова показались такими пустыми для них обоих. Они просто-напросто не могли отразить всех эмоций Сатору, и они не могли достичь души Сугуру. Он, тем не менее, глубокомысленно кивнул, благодаря своего друга. Он понял, что именно мешало ему… Это был Годжо Сатору, один и единственный. Проникший в его жизнь, ставший его слабостью и силой. Он тот, кто остановил Сугуру от убийства всех в той деревне своим присутствием. И это не могло не напомнить ему тех верующих, тех отвратительных обезьян. В тот раз он сам остановил Сатору от убийства, следуя глупому убеждению о защите слабых. Ах, какие вещи он сделал бы для того, чтобы вернуться в прошлое и позволить Сатору свершить правосудие. Но он должен был пройти этот путь без него, хоть и не хотел. Годжо стал сильнее в одиночестве, вознёсся над слабыми. Действительно заслужил именоваться Сильнейшим. И Сугуру стоял рядом с ним, также именуемый сильнейшим. И используя это звание, он собирался построить лучший мир для них всех. Они не поговорили насчёт Мегуми.

***

На завтрашний день Сугуру просто исчез. Годжо писал ему, звонил, подключилась и Сёко. Никакого ответа. Конечно, он посоветовал ему отдохнуть, но можно было ведь предупредить! Из детской обиды Годжо решил не звонить ему больше — не хочет отвечать, значит, он и не собирается париться дальше. Он сдался на полпути, вновь названивая десятки раз. Никакого ответа. Дни тянулись, переходя в недели, а Сатору не мог взяться ни за какие дела. Все его мысли заняты одним лишь Сугуру, как он выглядел после той миссии: весь ушедший в себя. Только под самый конец разговора он вдруг приободрился, словно что-то осознал. В последнее время его друг был сам не свой и, какого бы пофигиста Годжо из себя не строил, он глубоко беспокоился. Но всякий раз, как он пытался открыть свой рот, все слова просто улетучивались, а мысли путались в беспорядке гребанных эмоций. Какая же сложная тягомотина — но Гето всегда заставлял это казаться таким лёгким, то, с какой осознанностью он обсуждал чужие и свои эмоции. Вникал в самую суть, погружался в подкорку сознания. Может, это и погубило его. Сугуру хорошо прятался, ни следа его деятельности не было замечено. Если бы он умер, то обнаружился бы и труп – только это и подстёгивало их искать. Живого или мёртвого, неважно. Годжо со стыдом откладывал дело Мегуми в сторону, глупо надеясь, что в клане у него всё хорошо. Конечно, Зенины были отборным мусором и теми ещё приверженцами традиций, но ведь Мегуми не простой ребёнок. Он их будущий глава и отношение к нему, должно быть, там королевское. Сатору знал, кто ему важнее между двумя его дорогими друзьями, как бы ужасно это ни звучало. «У Мегуми всё хорошо.» «По крайней мере, ты точно знаешь, что он жив.» Он понял, что отвлёкся, когда посреди класса громко откашлялся один из его учеников-первокурсников. Годжо глупо улыбнулся, придумывая в голове отмазки, пока ему не указали на вход в класс — там стоял Яга, его бывший сэнсэй, неодобрительно хмурясь. Годжо вскочил из-за учительского стола, хлопая по нему ладонями. — Я не отвлекался! — и он подкрепил своё утверждение, указывая на каракули на доске; там мелом, в стройном беспорядке, была написана теория по проклятой энергии. Надбровная складка Яги углубилась ещё сильнее и теперь, когда Годжо рассмотрел его повнимательнее, он не выглядел разочарованным. Но его истинные эмоции Сатору не мог проглядеть за солнечными очками, только сила, с которой он сжимал ручку двери, выдавала напряжение. — Годжо, на пару слов. — он выдавил и без дальнейших слов ушёл, оставляя его в подвешенном состоянии. Годжо оставил учеников с размытым заданием, не задумываясь о его глупости, и вышел в коридор с тяжёлым грузом, осевшим на душе. Очевидно, речь бы зашла о Гето, и он одновременно хотел и не хотел знать, что случилось. Возможность его смерти сводила с ума. Он и Яга отошли на безопасное от подслушивания расстояние, и мужчина не медлил, чётко и ясно произнося: — До меня дошли сведения, что родители Гето Сугуру были убиты. — Годжо в шоке открыл рот, но Яга прервал его, прежде чем он смог сказать хоть что-нибудь, переворачивая страницы отчёта, — Есть все вещественные доказательства, что это дело рук самого Гето. Но это не самое главное. В той деревне, которую вы с ним посещали, разгорелся синий пожар. — Синий? — повторил Годжо, информация усваивалась с удивительной скоростью. Скорее всего, именно Гето его и устроил — Сатору помнит, с какой яростью Сугуру был готов перебить гражданских. — Мне стоит проверить это? — Да. — он сделал паузу, и после кинул как бы невзначай, — Прихвати с собой Сёко. Они разошлись в молчаливом понимании. Гето был обязан объясниться перед Годжо после недель отсутствия, и его шестое чувство подсказывало ему, что он окажется на месте пожара. Тяжесть его бремени давила особенно сильно сейчас, когда он осознавал, что Гето с таким же успехом мог бы стать его врагом. Он убил своих собственных родителей. И всё же… Боя точно не случится. Они обнаружили его, гордо стоящего посреди догорающих домов, с раскинутыми в стороны руками, словно он приветствовал каждый треск и крик как сладчайшую мелодию. Талантливый дирижёр; он основательно выжег всё имущество и самих людей. Сёко и Годжо с ужасом обнаружили сожжённый труп под своими ногами, и парень заметил, как девушка слегка позеленела, старательно отводя взгляд. Его же глаза были прикованы к Гето. То, с какой театральностью он обернулся к ним, протягивая руки к ним в приглашающем жесте. Лицо его друга, по краям окрашенное в голубой оттенок огня, ярко горящего позади него, растянулось в мечтательной улыбке. Она расширилась, стоило ему заметить их. — Сёко, Сатору, — мягкий голос приветствовал их, такой же спокойный и льющийся приятным потоком. Никакие грехи не затронули его, — Я рад, что вы пришли. — Зачем ты это сделал? — Сёко проигнорировала его слова. Твёрдость её тона легко перебивалась тем, как не зажжённая сигарета барахталась между её дёргающимися губами. Зажигалка, забытая, перекатывалась тонкими пальцами, — Что за подростковый бунт, в твои-то года? — Это нисколько не бунт, — ответил Сугуру с растущим ликованием. Годжо не узнавал своего друга, того, с которым прошёл через огонь, воду и медные трубы. Мог ли человек так сильно измениться за короткое время или Сатору просто не замечал, не предложил ему помощь в нужный момент? — Это моя правда, моё видение мира — вы не понимаете, но мне не нужно, чтобы люди понимали… — Что за бред ты несёшь? — он закричал, даже если в этом не было необходимости — расстояние было совсем мизерное, но он обнаружил, что его чувства, сжатые в крошечную коробочку, вырвались наружу со взрывом. Непробиваемая маска сильнейшего, неуязвимого трещала по швам рядом с двумя его друзьями, и он позволил ей разбиться. Он подошёл ближе к Сугуру, просто потому что мог, чтобы почувствовать, что он реален и никуда, никуда не ушёл. Чем ближе он подходил, тем больше замечал ужасное состояние Гето. Он был измазан в саже и высыхающей крови, пепел покрывалом осел на его волосах. Его руки дрожали, покрытые пузырящимися волдырями от ожогов. Сёко присоединилась к ним, её уставшие глаза широко раскрылись, кажется, впервые с поступления в медицинский. Она без задней мысли потянулась к Гето, призывая проклятую энергию собраться в кончиках её пальцев, но Сугуру прервал её тем, что схватил их обоих за спины и прижал к себе в объятии. Сатору и не помнил, когда отключил Бесконечность, но он сделал и не жалел об этом. Тепло, просочившееся сквозь тонкую футболку Гето, утешило его самым ужасным образом. Всё его существо горело, в горле комом встали глупые обвинения, утешения, бесконечные «почему?». Сёко начала лечить ранения Сугуру с холодным профессионализмом, все они коллективно игнорировали факт того, что ей не стоило этого делать. Им не стоило стоять на месте массового убийства, обнимаясь с его виновником. И всё же, вся ебанутость магического мира дошла до их голов, изменила их жизни в худшую сторону и оставила их абсолютно ни с чём. Мёртвые товарищи, постоянная работа, долг, закреплённый за ними — помогать слабым. Годжо, в отличии от Сёко и Гето, никогда не знал прелестей невежества. Его с детства запихнули в этот ужас и заставили оправдать своё рождение, заставили стать опорой для миллиардов людей. Раньше он действительно презирал всё это: защищать не-магов, помогать им, держать в узде сильных. Только недавно он осознал необходимость, важность и пытался провернуть это с Аманай. Защитить. Труп в его руках тогда казался тяжелее его ноши. Годжо положил руку на голову своего друга, представляя, как легко раскрошил бы его череп. Картина застыла за его веками, напоминая ему о неправильности всего их взаимодействия. Он должен был поймать Гето, привести его за шкирку к начальству и дать им посадить его в тюрьму. Это правильное решение, за все жизни, отнятые им. Но хоть раз в жизни Годжо решил быть эгоистом, позволил себе застыть в этом моменте, разделил его со своими друзьями. Они были так заняты, даже во время учёбы в техникуме, а после выпуска так вообще редко вылезали из постоянного потока дел. Это не оправдание тому, что они бросили Гето одного. «Разговор», давно ставший локальной шуткой между Сёко и Годжо, что они постоянно откладывали, мог бы прояснить всё это. — Думаю, это прощание? — сказала Сёко, держась за них обоих так сильно, что это причиняло боль. Годжо, по всей видимости, и её оставил одну вариться в своём дерьме. Какой же он хороший друг, хах? — Ты должен хоть как-то объясниться. — Я должен? — переспросил Гето, — Не знал, что это зал суда. — Хватит придуриваться. — Годжо зашипел. Он не мог вызвать у себя ни унции веселья. — Просто… Почему? — Я хочу изменить мир. — Сугуру разорвал их объятия и обернулся к потухающему пламени, цвета его переливались красивым градиентом; что-то настолько опасное и завораживающее… — Избавить его от обезьян, не-магов. Вот так просто. Всё, что они получили в качестве объяснения, это детский лепет. Такая глупая мечта – да даже мечтой это называть верх издевательства. — Ты вообще себя слышишь? — Годжо схватил его за плечо, но Гето легко вырвался, бросая на него безразличный взгляд. Это вывело его из себя сильнее, чем тот образ, что Гето нацепил на себя как неподходящий, рвущийся по швам костюм, — Ты убил даже своих родителей! — Я не могу сделать исключений, не так ли? — то, как просто и даже шутливо он произнёс это… Они потеряли его. Всё было хорошо. И, оглядываясь назад, Сатору понимает, что это просто принятие желаемого за действительность. Ничего никогда не было хорошо.