Что ещё за экси?

      К следующему вечеру Джейни переводят из реанимации в палату. Чейз пропускает занятия и просит Нила прикрыть его. На вопрос о происходящем Натаниэль туманно называет это «семейными обстоятельствами», что реальной сути положения совершенно не передаёт, но преподавателей этот ответ почему-то устраивает — скорее всего, им известно куда больше, чем они показывают на первый взгляд.       К утру пятницы до мира экси всё же доходят новости о попытке суицида форварда «Лисов». Натаниэль не проверяет новостные сводки намеренно, потому что до последнего не хочет видеть своё лицо, но понимает, что, вероятно, просто откладывает неизбежное. Тем не менее, на его телефоне всё ещё нет новых сообщений, а это значит только одно — отцу пока нет до его проёбов никакого дела.       — Говорят, что это она из-за несчастной любви, — шепчутся первокурсницы, но на их сплетни обращать внимание себе дороже; они придумывали свои теории из головы и выставляли их за единственно верную истину с такой убеждённостью, что и сами начинали верить в свои слова.       — Университет потеряет финансирование, если «Лисов» всё же вышвырнут, — доносятся разговоры старшекурсников с другой стороны столовой, и вот к ним уже стоит прислушаться. Нил Джостен ничем не отличается от толпы других студентов — в меру отстранённый, в меру неприметный, в меру симпатичный, но даже те, кто всё же видят в нём что-то, быстро теряют интерес. Его не назовут спустя годы «тем молчаливым парнем с последней парты», потому что запомнят из-за яркого цвета волос, но и имя вспомнят наверняка с трудом.       Это позволяет ему спокойно опуститься за соседний стол от места старшекурсников, не боясь показаться странным.       — Подсяду? — он натягивает лёгкую улыбку, предназначенную для одной из девушек, к которым он подсаживается. — Моё привычное место заняли…       — Да, сегодня много народу, — обаятельно улыбается в ответ студентка, наверняка решая, что зацепила его внимание. — Садись рядом со мной.       Он неторопливо принимается за еду, продолжая поддерживать нейтральный разговор. Девушка ему совершенно неинтересна, да и имени её он не запоминает, но чтобы не показаться каким-то отбитым изгоем, отвечает на вопросы и периодически тоже спрашивает что-то, чтобы поддерживать иллюзию желания остаться именно за этим столом.       — Я слышал, что на их тренера давят. Мол, он заполучил в команду Кевина Дэя и впустую тратит его таланты, — в столовой шумно, но Натаниэль сидит достаточно близко, чтобы слышать парней, которые даже не стараются понизить голос. Неудивительно — кажется, половина находящихся в двух общих залах разговаривает о произошедшем. Что творится в обеденном зале спортсменов и представлять не хочется.       — Если от «Лисов» решат избавиться, то ему наверняка придётся вернуться в университет Эдгара Аллана. Думаю, сейчас все сейчас только этого и ждут.       — А как же Южная Калифорния?       — Так ли нужен «Троянцам» бывший ворон?..       — О чём ты? Это же Дэй.       Натаниэль крутит эту мысль в голове до конца обеда, пока его скудный поднос постепенно пустеет. Это именно то, что ему было нужно — заставить Кевина вернуться обратно в Замок Эвермор, но он совершенно забыл про существование другой сильной команды. Об этом не было сказано в личном деле его жертвы, хотя листов там и было гораздо больше, нежели в досье на других Лисов. Веснински только сейчас задумывается о том, почему при выборе между Калифорнией и Каролиной Кевина потянуло именно в Пальметто, команда которого не могла раскрыть его потенциал в полной мере так, как смогли бы это сделать «Троянцы». Натаниэль не так много знал про них, но даже ему со своими скудными знаниями про экси было известно, что они заслуженно держали своё место и едва ли не кусали пятки университету Эдгара Аллана.       Даже если Кевин и хотел лишь попробовать себя в роли помощника тренера, то что его остановило от смены команды, когда он всё-таки решился вернуться в игру? Нелюбовь к смене часовых поясов?       Старшекурсники уже успевают сменить тему, когда Натаниэль доедает свой обед и собирается отправиться в соседний корпус на последнее занятие, но его планам, судя по всему, сбыться не суждено.       Он понимает это, когда видит на пороге, соединяющем два обеденных зала, Эндрю Миньярда.       Скорее всего, никто из присутствующих даже не замечает, что именно не так с ним. Все оглядываются на него лишь из того, что он — Лис, вокруг команды которого сейчас вспыхивает шумиха из-за Джейни Смоллз. Эндрю наверняка даже внимания не обращает на эти взгляды и скользит по столовой в поисках кого-то конкретного. Его лицо — каменная маска, тело напряжено до предела, будто он собирается прямо сейчас разорвать всех присутствующих на куски, и нет, это определённо не похоже на привычное равнодушие Миньярда.       Посмотрите-ка, кто-то снова впал в свою агрессивную фазу.       Это первый раз, когда поведение Эндрю удаётся считать, поэтому Натаниэль чувствует, как мимолётный успех отзывается удовлетворением где-то в груди. Ещё до того, как их взгляды пересекаются, он понимает, что Миньярд ищет именно его.       В ту секунду, когда Эндрю срывается в его сторону, в ту же арку влетает Ники.       — Нил Абрам Джостен, — почти рычит Миньярд на ходу, широкими шагами направляясь на встречу и совершенно не обращая внимания на попытки Хэммика остановить его или хотя бы немного задержать.       — Можно просто Нил, мы достаточно близко знакомы, — успевает ответить Натаниэль до того, как его решительно хватают за ворот толстовки и буквально вздёргивают вверх. — Откуда столько силищи в таком мале…       — Нил, не надо! — восклицает с искренними нотками паники Ники. Он больше не делает попыток остановить сокомандника; знает, что иначе теперь достанется и ему тоже. — Эндрю, пожалуйста, только не в столовой, — переходит Хэммик на немецкий. Мать учила Натаниэля ему последние несколько лет до своей смерти, наверняка планируя бежать в первую очередь в Австрию.       — Что ты, блять, наговорил Кевину? — Эндрю стоит к нему вплотную. В чужих глазах плещется ярость — они почти горят.       — Только то, что знал он сам, — Натаниэль улыбается уголком губ, но острое лезвие, которое царапает кожу прямо через плотный флис, заставляет замолчать, не заканчивая мысль. Это уже давно перестаёт пугать, но всё же он за годы жизни в своей семье уяснил чёткое правило — не хочешь лишний раз нарываться на неприятности, лучше промолчи.       Уяснить уяснил, конечно, но вот следовал ему далеко не всегда.       — Не смей к нему больше приближаться, Джостен.       Глаза Эндрю будто бы темнеют, его зрачки совсем широкие, словно он употреблял с утра, но это наверняка не так — Натаниэлю как никому другому было известно, как может изменяться взгляд людей, которые поддаются своему гневу.       — Ты же не зарежешь меня прямо на глазах сотни студентов?       Где-то фоном страдальчески стонет Ники, который улавливает отрывок фразы не столько своими ушами, сколько улавливает по движению губ. Кажется, меньше всего на свете сейчас он хочет, чтобы его кузен ввязывался в очередные неприятности.       Лезвие ещё сильнее вжимается в кожу. Вкус крови скорее угадывается, нежели ощущается в воздухе, но Натаниэль не отводит взгляд и подаётся чуть ближе, давая острию на полдюйма пронзить его тело. Боль отрезвляет, позволяет взять себя в руки, перестать проваливаться в чужие бездонные глаза.       — Если ты ещё раз появишься рядом с Кевином, меня и свидетели не остановят, — обещает Эндрю вкрадчиво.       В столовой все молчат, жадно улавливая крохи информации, которые возможно получить из контекста разговора, но в глазах студентов этот конфликт даже не стоит того, чтобы вызывать преподавателей на подмогу. Они не видят лезвие, не чувствуют запах крови, не видят, как срывает крышу Миньярду и как забавляется Натаниэль. Ему стоило хотя бы сыграть испуг, как должен был бы напугаться происходящего Джостен, но Эндрю — не тот человек, который купится на дешёвый театр одного актёра.       — Ревнуешь? — склоняет голову ближе Веснински.       — Боже правый, — резко подаётся в веру Ники с нервным вздохом. Всё ещё на немецком, поэтому смешок приходится вынужденно утаить, но улыбка всё равно мелькает, когда Эндрю резко отпускает его, отряхивая руки. Ножа как и не бывало — он прячет его столь стремительно, что это должно было бы восхитить, не будь Натаниэль знаком с Лолой.       — Не знаю, что тебе нужно от Лисов, но не советую тебе вмешиваться в наши дела.       — Я бы пообещал, но нас прямо судьба сводит, — иронично отвечает Веснински, и Миньярд щурит глаза. Прикидывает, есть ли у Нила Джостена проблемы с чувством самосохранения? Нет чувства самосохранения — нет проблем.       — Он что, флиртует с тобой? — со смесью восторга и ужаса переспрашивает Ники.       Сейчас Натаниэль определённо благодарен матери за уроки немецкого.       — Ты бредишь, — раздражённо бросает Эндрю Хэммику и тут же переходит на английский. — Ты меня услышал, Джостен?       — Лучше, чем ты думаешь, — снова улыбается в ответ Натаниэль, уже запоминая, как это раздражает Миньярда.       Когда кузены уходят, в столовую будто вновь возвращаются звуки. Все начинают говорить сначала негромко, настороженно, будто боясь, что пропустят что-то ещё, но уже спустя минуту гомон опять набирает полную силу.       Натаниэль покидает обеденный зал ещё спустя пару минут, убедив встревоженную собеседницу на сегодняшний обед в том, что ничего страшного не произошло и это был лишь небольшой дружеский спор.       В коридорах гораздо тише, так как большая часть людей всё ещё не спешит возвращаться к занятиям раньше времени, так что Веснински тормозит у большой пробковой доски в основном холле и чуть отводит от тела край толстовки. С внутренней стороны материал промокает от крови, но из-за чёрного цвета снаружи это пока не заметить. Кожу жжёт в месте пореза, но в сравнении с привычными ранениями это вовсе безобидно.       Взгляд падает на яркий плакат на доске.       — У меня всегда были проблемы с коммуникациями. Это же было приглашение? — риторически спрашивает Натаниэль сам себя и, забрав ламинированную листовку из пластикового кармашка под пахнущим свежей типографской краской плакатом, делает шаг к кабинету.       «Первый открытый набор в команду начинается в понедельник» — бросаются в глаза крупные бело-оранжевые буквы среди фирменных отпечатков лисьих лап.       Несколькими месяцами ранее.       — Что ещё за экси?       Натаниэль кидает отстранённый взгляд на экран. Девушка с кристально белоснежной улыбкой эмоционально вещает о чём-то в спортивных новостях, а на фоне мелькают бегающие туда-сюда по паркету спортсмены. Звук выключен, поэтому Веснински не слышит репортаж, да и он ему, собственно, не особо и интересен. Его скорее удивляет то, что отец включает этот канал.       — Он серьёзно? — Лола Малькольм озадаченно замолкает, а после вдруг хохочет, не сдерживая эмоций. Её деловое платье в крови — она только что вышла из подвала. Там достаточно хорошая звукоизоляция, поэтому криков не было слышно, но её довольный вид и хищный блеск в глазах дают всем присутствующим понять, что она там определённо не томатный сок выжимала. — Эта невинность не может не возбуждать.       Младший Веснински привычно игнорирует её.       — Чем по-твоему занимаются Морияма? — Натан смотрит на сына с непроницаемым выражением лица. Даже если он и разочарован, то по нему это сложно понять — скорее всего, об этом Натаниэль узнает только в тот момент, когда получит в спину нож.       — Тебе весь кодекс зачитать?       Когда-то Натаниэль боялся отца, искренне боялся. Страх впитался в него с молоком матери; она взрастила в нём это отвращение и поддерживала на протяжении долгого времени, пока не погибла в очередной перестрелке. Подставной, вероятно. Скорее всего, она хотела для него лучшей жизни — уже позже стало ясно, что она готовилась к побегу, — но спустя годы Натаниэль уже не мог поддержать её начинаний.       После смерти Мэри многое изменилось — если раньше ему доставалось каждый раз, когда попадало и матери, то, оставшись один, Натаниэль неожиданно оказался предоставлен самому себе. Он больше не появлялся в школе, его обучением занимались люди отца, из дома он тоже выбирался исключительно с ними — так происходило до тех пор, пока Натан не убедился в том, что в его сыне больше не осталось абсолютно ничего общего с Мэри.       Чем старше Натаниэль становился, чем больше ему приоткрывался тот мир, который так отчаянно хотела скрыть от него мать, до последнего стоя стеной между своим ребёнком и Натаном Веснински.       Увидь она его сейчас, равнодушно вычищающего порох из оружия, наверняка поняла бы, что её сын погиб тогда вместе с ней, а на его месте был взращен жёсткой рукой Натана кто-то совершенно иной.       Тот, в ком не осталось больше страха перед единственным близким человеком, который в любой момент мог убить его лишь по своей прихоти.       — Хорошо, — Натан принимает ответ. — Чем известна побочная семья?       Натаниэль машинально прокручивает шомпол в пальцах, припоминая те уроки, которые не имели никакого отношения к стандартной программе обучения.       — Лакросс, кажется?       Лола снова смеётся где-то на фоне.       — Лакросс, — вторит она ответу, не прерывая своего веселья. Судя по тому, как повышено её настроение, тот мужчина, которого они с отцом заволокли в подвал парой часов ранее, уже мёртв. — Малыш, мы слишком долго не выпускали тебя из теплицы!       — Пришло время показать, стоишь ли ты хоть чего-то, — более спокойно поддерживает мысль Натан, хотя налёт безумия в его глазах до сих пор не стирается. Его одежда безукоризненно чиста — скорее всего, привычно воспользовался фартуком. Натаниэль не столь наивен, чтобы думать о том, что отец отказал себе в удовольствии развлечься.       — Кого нужно убить?       Натан усмехается.       — Понравилось?.. — Натаниэль молчит, даже не поворачивая головы. Он смотрит на экран, на котором только теперь узнаёт Рико Морияму, с которым ему уже приходилось видеться ранее совершенно в другой обстановке. Это действительно был не лакросс? Забавно… — Не спеши. Для начала тебе стоит загнать в клетку одну редкую птицу…       — И убить?       — Вы случайно не родственники? — сладко улыбается Лола, укладывая из-за спины голову на плечо Натаниэля. Тот думает, что зря она так делает, когда у него в руках находится оружие. Молодая женщина вздыхает с нарочитой тоской — её грудь касается его лопаток. Младший Веснински не ощущает абсолютно ничего, кроме равнодушия. — Нет, малыш, нам не разрешили. Я собрала для тебя кое-какие бумаги, так что тебе придётся как следует с ними ознакомиться, прежде чем приступить к делу. Но я уверена, что тебе понравится!       Натаниэль отвечает молчанием.       Если Лола считает, что ему понравится, значит, приятного в его задании будет мало.       Но кто говорил, что у него есть выбор?