Найти кукловода

— Сын, ты говоришь о своей карьере больше, чем о самом себе, — вздохнула Мария. — Неужели нет ни одной девушки на примете? — Мама… — Илья накрыл руку матери своей рукой. — Есть одна женщина, мы встречаемся совсем недолго, — Илья мечтательно улыбнулся и заглянул в усталые глаза напротив, — её зовут Ольга, и ты наверняка видела её в нашем шоу. Я думаю, однажды я вас познакомлю. Мария приподняла брови и задумалась. Роковая дива, называющая себя любовной ведьмой на экране, казалась чуткой и спокойной женщиной. Такой, какую она всегда хотела видеть рядом со своим сыном. Но что-то в тоне Ильи её настораживало. То одиночество во взгляде никуда не делось, как и кофейные кружки стояли неделями в мойке. Присутствия женщины не было ни в этой квартире, ни, как казалось, в сердце её Ильи. Это заставляло материнское сердце обливаться кровавыми слезами. Она задержала взгляд на его руках — больших, уверенных, тех самых руках, что когда-то разучивали свои первые фокусы. В них было столько силы, столько прожитых взлётов и падений, что легче поверить в очередной успех, чем в то, что им не за кого ухватиться. Это было одно из худших чувств, что может испытывать мать — потеря надежды на то, что её ребёнок так и не найдёт своего человека в огромном мире. И как бы она ни старалась не дать этой надежде разбиться о жёсткую реальность, та самая надежда раз за разом сбрасывалась с карниза. Её мысли скользили дальше в бесконечной привычке анализировать: не потому ли Илья цепляется за успех, что это измеримо и понятно? Карьера — это числа, рейтинги, расписания; любовь — это риск быть непонятым, быть уязвимым. Это позволить себе снять сценические маски и просто быть. Быть настоящим, быть честным, быть слабым и, главное, — быть понятым. Она вспоминала, как в детстве Илья прятался в шкафу, когда мир становился слишком громким и не понятным маленькому человеку, и как она вынимала его оттуда, шепча, что всё будет в порядке. Тогда она могла лечить его простыми прикосновениями. Тогда он позволял ей протянуть руку и войти в этот сложный мир вместе. Сейчас же она чувствовала, что сын снова закрывается в свой шкаф, и она ничего поделать с этим не может. Мария понимала, что не вправе требовать доказательств любви, но не могла и притвориться, что не замечает того, что заметила. Ей хотелось спросить прямо, требовательно, по-матерински: «Любишь ли ты?», — но боялась, что услышит ответ в виде тихого «не знаю», и это окончательно ранит. Вместо этого: — Ольга… — тихо произнесла она, изучая выражение его лица. — Ты так много говоришь о работе и успехе, но я не вижу, чтобы эта женщина делала тебя по-настоящему счастливым. Илья мгновенно напрягся и убрал руку. Почему мама вообще завела эту тему? Не она ли хотела, чтобы сын наконец-то завёл отношения, которые вполне могли бы перерасти в семью? А Илья считал, что Ольга могла быть той самой, что построит их семейный очаг. Той, к которой будет хотеться возвращаться домой. Когда-нибудь. Не прямо сейчас, может, не так скоро, как хотелось бы его маме. Но когда-нибудь. — Мама, Ольга — хорошая женщина! — возразил он. — Да, ещё очень рано говорить о будущем, но она замечательная. Мы прекрасно понимаем друг друга, и проект нас сближает. — Должна же быть в ваших отношениях какая-то глубина, а не только работа и шоу? — укорила его мать, глядя в его глаза и пытаясь понять, что на самом деле он чувствует. В них всё ещё читалась та самая пустота, что заставляла её сердце замирать. — Я… — Илья пожал плечами, отводя взгляд. — Я просто не хочу спешить. Всё идёт своим чередом. — Но разве ты не хочешь быть счастливым, сын? — спросила она, сердечно наклонившись к нему. — По-настоящему счастливым, а не просто натягивать улыбки в окружении камер и зрителей? Илья снова посмотрел на мать, но в его глазах не было той искры, на которую она надеялась. Он просто кивнул, но выглядело это скорее как отмашка. Слова звучали отголоском, лишённым подлинной эмоции, и они с матерью оба это знали. Ей хотелось поверить, что Ольга — та самая, кто сможет войти в его тишину и остаться, а не лишь заглянуть мимо камер. Но поверить в это было сложнее, чем должно быть. Смотреть на своего сына и видеть, что в этой любви он пытается убедить не сколько её, сколько самого себя, было невыносимо. Всё, что ей оставалось сейчас — ждать и быть рядом, не вмешиваясь, но и не отступая. Если однажды он снимет маску и скажет честно — она будет слушать. А пока она тихо встанет, пойдёт на кухню и, не дожидаясь просьбы, помоет чашки, как будто этим маленьким жестом берегла шанс — шанс на то, что пустота в его глазах когда-нибудь заполнится не только светом софитов, но и настоящим теплом. Женщина поднялась и отправилась разгребать холостяцкие баррикады на кухне, пока Илья так и остался сидеть на том же самом стуле в гостиной и продолжать убеждать себя, что у него всё в порядке. В порядке. В порядке. В порядке. Это слово звучало у него в голове, как эхо в пустом зале. В порядке. Работа — в порядке, рейтинги — в порядке, Ольга — тоже, по сути, в порядке. Но что-то продолжало свербить где-то глубоко, царапать изнутри, выкручивать внутренности. Он закрыл глаза, стараясь привести в порядок и собственные мысли, но вместо этого в голове всплывало лицо Влада. Отвратительное наваждение, с которым невозможно было бороться. Это было вне понимания Ильи, вне всех возможных сюжетных поворотов. Это невозможно, нежеланно, неправильно, но оно, блять, было. Влад — это вообще вне понимания. Вне всех квантовых реальностей. Экстрасенс с глазами, проникающими сквозь броню уверенности, пробивающими сердце и душу. С первой встречи на съёмочной площадке «Битвы» Влад смотрел на Илью иначе, чем все остальные. Не как на ведущего, от которого зависит его дальнейшее участие в проекте, а словно это будущее Ильи зависит от одной лишь воли Влада. Ларионов старался не думать об этом, списывал на его экстрасенсорные штучки, на умение играть на публику. Но стоило только обменяться взглядами, ощутить на себе эту пронзительную внимательность, как в нём что-то надламывалось. Он одёргивал себя, напоминал, что у него есть девушка, у него есть Ольга. Влад — просто коллега, талантливый участник шоу, ничего больше. Илья старался держаться от него подальше, давать меньше экранного времени, но камера, как назло, всегда выхватывала их переглядки (которые, по мнению Ильи, вообще из пальца высосаны), и особо «одарённые» фанаты нарезали их на эдиты. Илья не смотрел такие видео. Специально точно. Но волей-неволей в рекомендациях выскакивала парочка подобных. И ебать эти видео в рот! Это выглядело, будто Илья смотрит на этого человека, как смотрят на чудеса природы, как смотрят на наследие ЮНЕСКО. Таким взглядом смотрят перед тем, как броситься на амбразуру грудью. Таким, будто и нет ничего важнее глаз напротив. Таким, словно существуешь вне пространства и времени. Таким взглядом, который называют влюблённым, чёрт его дери. Таким взглядом Илья смотрел на Влада. И только на него. Такие взгляды не анализируются, не проектируются специально. Ты просто смотришь и чувствуешь, как медленно умираешь. И ты готов к этой смерти так, словно это и не конец вовсе, а самое желанное наслаждение. И как только камере удавалось такое сфальсифицировать? Чудеса, правда ведь? «Просто работа, — твердил он себе. — Просто профессиональный интерес». Но профессиональный интерес не объяснял, почему сердце начинало колотиться быстрее, когда Влад подходил ближе, почему его слова, даже самые обычные, звучали как намёк, почему в его присутствии становилось трудно дышать. И больше всего на свете Илья боялся признать, что эти чувства — они, сука, есть. Он не придумал это себе, не вжился в очередную роль, а наоборот, после долгого и нудного сценария, наконец опустился занавес, и он вздохнул. Илья встал и подошёл к окну. За стеклом мерцали огни большого города, чужого и холодного. Города, который за десять лет не смог стать домом. Его дом остался в уютной трёшке на Алтае, где всегда пахло яблочным пирогом и корицей. Здесь же витал вечный запах вишнёвого табака и крепкого кофе. И только в те редкие моменты, когда приезжала мать, начинал чувствоваться почти забытый, фантомный запах дома. Но это была лишь очередная иллюзия в жизни Ильи Ларионова. Он посмотрел на своё отражение — успешный, уверенный мужчина. И так или иначе видел за этой маской испуганного мальчика, который прячется в шкафу от реальности, который отчаянно хочет быть услышанным, но боится открыться, боится заявить о себе. Ему снова захотелось спрятаться, сбежать от самого себя, от этого навязчивого образа Влада, который он гнал от себя со всей силой. Илья открыл окно, впуская в комнату холодный ветер. Он вдохнул полной грудью, в попытке прочистить голову. В порядке. Он должен быть в порядке. Он просто устал. Ему нужен отдых, новые впечатления, больше работы, в конце концов. Он обязательно позвонит Ольге, они куда-нибудь сходят, отвлекутся. И всё станет хорошо. В порядке. Но где-то в глубине души он знал, что никакие развлечения, никакие контракты не смогут заглушить этот тихий, но неумолимый голос, который шептал: «Ты обманываешь себя, Илья. И ты это знаешь». А на кухне его мать молча мыла чашки, зная, вероятно, больше, чем он сам хотел себе признаться. Она чувствовала правду, прикрытую маской уверенности. И она ждала, когда он будет готов снять эту маску и принять себя таким, какой он есть — запутавшимся, испуганным мальчиком из шкафа. А пока стоит выдохнуть. Или сыграть очередную роль. Илья ущипнул себя за переносицу. Так выглядит этот «порядок» — попыткой сбежать от самого себя, или, наоборот, вся его жизнь катится в компостную яму? «Я в порядке?» Да. Да. Да..? Нет? Нет. Конечно, нет. «Я не в порядке?» — Ты в порядке? — послышался знакомый голос, выдёргивая Илью из внезапно нахлынувших воспоминаний. Илья проморгался и понял, что всё ещё стоит в этой чёртовой избушке, ухватившись за предплечье Влада, ощущает вкус его губ на своих губах, и этот вкус смешивается с чем-то мокрым и солёным. Осознание пришло не сразу, что это слёзы. Его собственные слёзы. Кто вообще знал, что Череватый целует так, что это достаёт самую подноготную его чувств? Если бы Илью спросили: «Каково это — целовать Влада Череватого?», Илья бы не смог дать этому ни одного известного определения. Потому что на этой планете, да и на тысяче ей подобных, не было бы ничего, способного описать это чувство, когда обветренные губы своим жаром опаляют каждую клеточку твоего тела, когда сильные руки сжимают бока до синяков, до хруста в рёбрах, когда воздуха не хватает и мозг пытается насытиться последними глотками кислорода, но задыхается и медленно умирает в этой сладкой истоме, а ты ещё жив, и от этого осознания по щекам бегут слёзы. Это борьба за выживание, из которой ты не выйдешь победителем ровным счётом никогда. И единственный утешительный приз — вкус крепкого табака на губах, смешивающийся со знакомым, вишневым. Единственное напоминание, что всё это было по-настоящему. — В порядке? — эхом отозвался Илья в ответ. Вопрос, адресованный скорее самому себе, чем Владу. Слова прозвучали хрипло, словно их вырывали из горла вместе с остатками его жизни. Он так долго притворялся, так отчаянно пытался убедить себя и окружающих в своём благополучии, что почти поверил в эту ложь. Может, и помощь нужна была далеко не Владу, а ему самому? Может, это его вечное желание помогать всем и каждому на самом деле скрывало в себе его собственную, глубочайшую сломленность? Что, если он спасал других, чтобы не утонуть самому? Влад молчал. Он не осуждал, не советовал, не утешал. Он просто наблюдал, как будто зная, что происходит сейчас внутри у Ильи. Может, и на самом деле знал. Это был другой, ещё не знакомый Илье Влад. Влад, который не столкнул в пропасть, а протянул руку. Влад, который не сбегал, а сам терпеливо ждал. Влад, который казался невозможным, нереальным. Илья моргнул. Что это за Влад такой напротив него? Не насмешливый чернокнижник, а тихий наблюдатель? Он действительно привык совсем к другому Владу. К тому, от которого следовало ожидать дерзкого замечания, язвительной шутки, подколок, от которых хотелось убежать подальше. А сейчас… Сейчас перед ним сидел человек, который видел его насквозь и, несмотря на это, оставался. — Мне пиздец как стыдно за то, что я притащил тебя сюда, — выдохнул Илья. Что бы Влад ни говорил, как бы ни отрицал, было очевидно — это самая худшая попытка помочь на памяти Ильи. Он даже себе помочь не смог и тут же взялся за Влада. Глупо. Очень глупо. И очень предсказуемо. В глубине души Влада воцарилась выжженная пустошь. Он наблюдал за слезами Ильи и не испытывал ни сочувствия, ни жалости. Лишь холодное, отстранённое понимание, что Илья сам вырыл себе эту яму и теперь пожинает плоды своих действий. Это было как наблюдать за последствиями стихийного бедствия, к которому сам же и приложил руку. Это ощущение справедливости, каким бы странным и противоречивым оно ни было, не позволяло Владу поддаться жалости. Он чувствовал, что Илья должен пройти через это, испытать боль, чтобы усвоить урок. В противном случае всё повторится снова, и вновь он станет безудержно пытаться всем помочь. Даже если это во вред. Поэтому да, жалости просто не было. И злости тоже. Только чопорное понимание того, что Илья действительно заварил эту кашу и заслуживает усвоить урок. Пусть и очень болезненный. И это странное ощущение балансировало между двумя противоположными полюсами. С одной стороны, хотелось собрать каждую его слезинку и, заморозив её, получить чистейший бриллиант. С другой — хотелось, чтобы эти слёзы были ещё сильнее, стали кровавыми. Владу не хотелось страдать в одиночку. И Тьма считала так же. Хотя судить насчёт её сознания с каждой минутой становилось всё тяжелее. Всё больше Влад становился Тьмой, а Тьма — Владом. И всё же это было справедливо. Люди учатся только на ошибках, и Илья ничуть не исключение. Вот только понимание справедливости было очень тяжёлым. Это было жестоко. Как по отношению к Илье, так и к самому Владу. Он не хотел большей распри. Только не сейчас, когда пришлось поднимать Илью с колен. Потому что второй раз он не станет. Не выдержит и ударит побольнее. И это ударит и по нему самому. Нелогично, сложно и тупо. Как и вся жизнь Влада. — Только не начинай исповедь, Илья, — картинно закатил глаза Влад. — Тебе тоже полезно иногда проёбываться. Ты можешь винить себя сколько угодно, но это ничего не изменит. Только вкус твоего мяса. Говорят, от стресса оно становится жёстче. Не думаю, что нашим соседям это придётся по вкусу, — растянулся в белёсой ухмылке колдун. Эмоциональная окраска сменилась за секунду. Вместо того непонятного созидания на лице Влада снова появилась насмешка. Вот теперь Илья узнавал привычного Череватого. Невыносимую сволочь. И такой Влад даже успокаивал нервы в этой поганой обстановке. Такой Влад был правильным. А вот когда Влад серьёзен и сосредоточен, кажется, что весь мир начинает сходить с ума. А это последнее, чего хотелось в их реалиях. Вокруг и так сумасшедший дом, куда уж сильнее? И всё-таки ответить на колкость по привычке хотелось: — Кретин, — огрызнулся Илья. — Думай, что говоришь! — А что? — Влад пожал плечами. — Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Вот и снова маска. Снова Влад выстраивает вокруг себя крепость. И Илья совершенно не понимал, почему Влад старается начать маскарад даже тогда, когда сам пять минут назад пытался открыться. Это была ещё одна загадка Владислава Череватого. Но вот зато теперь Илья прекрасно осознавал, что за этой бравадой скрывается беспокойство. Влад тоже был на взводе, просто пытался это скрыть за колкостями и шутками. И, как Илье казалось, скрывал он это именно от него самого. Что бы что? Чтобы успокоить? Чтобы..? Других вариантов не находилось. И такие грани Влада удивляли не меньше, чем та же наблюдательность, ожидание и протянутая рука. И всё-таки этого едва ли достаточно, чтобы Илья перестал себя корить за то, что втянул в это дерьмо их по самые уши. — Лучше помолчи, — буркнул Илья. — И без тебя тошно. Влад шумно выдохнул, демонстративно закатывая глаза. Подошёл вплотную, практически впечатываясь в Илью своим напором. Он говорил тихо, почти шептал, но каждое слово резало, как бритва: — Ты правда думаешь, что твои сопли здесь кому-то нужны? — прошипел Влад. — Прекрати строить из себя мученика, Илья. Я на тебя не злюсь. Сейчас не злюсь. Прекращай это. Иначе я сам тебя придушу. Илье захотелось съездить по морде. Кому? Да им обоим, блять. Это уже походило на какую-то биполярку, направление которой задавал Влад, а Илья моментально подстраивался. И это было настолько автоматически, что становилось страшно. Словно они марионетки в кукольном театре, а кто-то извне дёргает за ниточки. И этого «кого-то», по всей видимости, схватил эпилептический припадок. Потому что по таким волнам даже лайнеры не плавают. Это выбивало из колеи, встряхивало и выматывало. Хотелось хотя бы небольшого антракта. А точнее — сна. Потому что Илья был уверен, что завтрашний день станет куда хуже сегодняшнего. И будет куда лучше встретить новую жесть на свежую голову. — Хватит, Влад, — выдохнул Илья. — День просто пиздецовый. Я клянусь, единственное, чего я хочу — это всполоснуть морду и завалиться спать. — А как же аудиенция с матерью Анной? — усмехнулся Влад. — Нахуй, — пробормотал Илья, опускаясь к чемодану и выуживая оттуда полотенце и гигиенические принадлежности. — Надеюсь, тут есть горячая вода. Влад хмыкнул, наблюдая за сумбурными движениями Ильи. — Принцесса, — констатировал он, облокотившись о стену. — Я-то думал, ты, прежде чем лететь сюда, уточнил информацию о том, где будешь свою шевелюру намывать. Илья проигнорировал выпад Влада и, закинув полотенце на плечо, вышел из спальни. Душевая кабина оказалась крошечной и едва поместилась в углу избушки, но Илья не собирался жаловаться. Горячая вода была настоящей роскошью в этой дыре, и после всех переживаний день казался хотя бы немного лучше, просто глядя на струи, стекающие по стенам. Он включил воду и, стоя в облаке пара, не мог не думать о том, как сильно, блять, он проебался. Он летел сюда с надеждой, с верой в то, что сможет помочь, что сможет что-то изменить. А в итоге? В итоге просто не стоило верить Максиму Левину, и всё было бы куда лучше. Понятнее по крайней мере. Илья стоял под душем, и клубящийся пар лишь усиливал ощущение дезориентации. Он вспоминал, как Максим настойчиво уговаривал его прилететь, как расписывал преимущества этого места, как уверял, что это последний шанс для Влада. Знал ли сам Максим, отправляя их сюда, что они угодили в секту? Или же его намерения были чистыми, и он искренне верил в возможность помощи для Влада? Илья отчаянно пытался найти ответ, прокручивая в памяти все их разговоры. Но чем больше он думал, тем больше запутывался в противоречивых догадках. Сейчас не было даже малейшего шанса выяснить это. Разве что письмо голубиной почтой отправлять. Это злило и пугало одновременно. В этом хаосе не было даже секунды подумать, что виновник торжества не один только он. Хотя по большей части, конечно, Илья считал виноватым себя. Но если ублюдок Левин знал, что это за коммуна, и сослал их сюда, стоит найти в себе силы вернуться обратно в первую очередь ради того, чтобы надрать ему зад. И злило не только это. Но ещё и то, что он, яростный скептик, ведущий самое рейтинговое шоу страны, попался на банальную удочку, стал частью какой-то эзотерической херни. Гениально, чёрт возьми, Максим, гениально. Если его ещё не уволили, то это могло быть не за горами. И всё-таки надежда на то, что мир ещё не окончательно ополчился против Ильи, оставалась. Он, по крайней мере, хотел в это верить. Стоило ли обсудить это с Владом? Или тот пришёл к такому же выводу ещё раньше и осмеёт Илью за его гениальную тупость? Вот где в тот момент были его навыки чтения людей, как открытую книгу? О, а вот где. Их полностью заслонило помешательство на Череватом. Ведь тогда он носился, как заведённый болванчик, и пытался ему помочь. Помочь… Помог, блять! Вот почему, когда речь идёт о Владе, мозги у Ильи набекрень? И почему, чёрт возьми, всё вообще сводится к нему? Череватого слишком много в жизни Ильи. Катастрофически много. И там, где, казалось, ему вообще не место, он всё равно оказывается рядом. В его номере, например, в его постели. И причём уже дважды. Илье невольно вспомнилось, как Влад прижимал его к стене в ту ночь, вжимаясь с такой силой, будто хотел раствориться в нём. Но получилось это как раз у самого Ильи. Влад был как наркотик, от которого не получается отказаться, даже понимая, насколько он разрушителен. Илья и так похерил всё: отношения с Олей, которые закончились, не успев толком начаться, поставил под удар свою карьеру, и в их реалиях можно уже считать, что и свою жизнь тоже. Он похерил всё, и главное, ради чего? Ради того, чтобы кататься на этих американских горках? Получается, так. Идиотизм. Если бы про жизнь Ильи кто-то писал книгу, этого человека обвинили бы в плагиате на Достоевского. Роман совершенно точно назывался бы «Идиот». Большими буквами. С тремя или более восклицательными знаками. Только главное отличие Ильи от героя, написанного Фёдором Михайловичем, в том, что у Ильи действительно мозгов не оказалось. Да, он — современный князь Мышкин, только без княжеского титула и с явным дефицитом ума. Мышкин стремился к добру и свету, видя в каждом человеке искру Божью, но не замечал тёмной изнанки жизни, наивно веря в чистоту помыслов окружающих. Илья, кажется, шёл тем же путём, только вместо искры Божьей видел в Череватом свой самый страшный кошмар, и всё равно вёл себя с ним так, как кролик ведёт себя, смотря в глаза удава. Прекрасные, гипнотизирующие, угольно-чёрные глаза. А как ведёт? По-идиотски наивно, разумеется. Размышления о Владе неминуемо возвращали Илью к Достоевскому. И в этом определённо что-то было. Влад — его Настасья Филипповна, роковая фигура, которая мучает и притягивает одновременно. Или его Аглая Епанчина, гордая и неприступная, но в глубине души нуждающаяся в любви и понимании. В любом случае, Илья явно не тянул на князя Мышкина, способного понять и простить всё. Он скорее напоминал Рогожина, одержимого страстью и готового на всё ради обладания объектом своей любви. Даже причинить ему адскую боль. Только Илья, в отличие от Рогожина, пока ещё не был готов пустить в ход нож. Хотя, возможно, он сделал ещё более непростительную вещь. Потому что он — идиот. Если Мышкин был символом чистоты и наивности, то Илья, напротив, был полон противоречий и сомнений. Он хотел быть хорошим, хотел помочь Владу, хотел… Да много чего он хотел, только нихера не получил! Как и Мышкин, он был не способен устоять перед своим альтруистическим порывом. Правда, этот порыв теперь всё больше напоминал мазохистское саморазрушение. И садистическое убийство. Никогда в жизни Илья не мог бы себе вообразить, что будет способен так навредить человеку, к которому… К которому что? К которому он определённо что-то чувствовал. Он совершенно не хотел разбираться, что именно, но факт оставался фактом. Он не созидал, а разрушал. И много лет пускал пыль в глаза самому себе, считая себя хорошим человеком. Он никогда им не был. Просто изо всех сил старался не быть плохим. И в этом тоже он проебался. Пора было заканчивать это самокопание. Потому что попытка принять душ постепенно перерастала в желание утопиться. Он обругает себя потом. Его обругает Череватый. Но чёрта с два, он утопится, не плюнув в морду Максиму Левину. Даже если окажется, что тот действительно не знал. Тогда он трижды идиот, и, как любил говорить сам Макс, «инициатива ебёт инициатора», вот и пусть его отъебёт. Выключив воду, Илья обмотал полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной. Влада в избушке не обнаружилось. Это было весьма странно, ведь Илья абсолютно точно не слышал, как хлопнула дверь. Да и с чего бы колдуну выходить на ночь глядя? Только если тот не решил забить последний гвоздь в крышку их гроба, выкинув очередное хамство. Влад, конечно, обещал не лезть на рожон, но какое-то странное предчувствие кричало внутри Ильи, что произойдёт какой-то пиздец. Или уже происходит. Доверие к тому, что Череватый продержится без скандалов, равно нулю. Но идти на его поиски Илья, разумеется, не собирался. В тайге в начале октября с мокрой головой он быстрее превратится в ледышку, чем отыщет Влада. И к тому же он ему не собака-поводырь в конце концов. Илья натянул на себя спортивные штаны и худи и устроился на кровати, пытаясь игнорировать нарастающую тревогу. Он растянулся на кровати, и ему просто необходимо взять себя в руки, попытаться заснуть, но сон, как назло, не шёл, а мысли возвращались к Владу сами собой. Чтобы убедить себя, что он совершенно не обязан опекать Череватого, Илья мысленно прокручивал все неприятные моменты, связанные с Владом. Его высокомерие, его провокации, его манипуляции — всё это должно было укрепить решение остаться, дистанцироваться и не позволить себе бежать за ним, как собачонка. Но, как назло, вместо раздражения в память врезались моменты, когда за маской самовлюблённого засранца проглядывал человек, которому было необходимо чьё-то крепкое плечо. И это оседало трещиной на его бастионах, которые и без того держались на честном слове. Что-то внутри противилось такому рациональному, такому разумному решению просто подождать. Ничего не произойдёт, Влад посрётся с кем-то, выгулит свою сучью натуру и вернётся. Ничего страшного не происходит. И не произойдёт. Тогда какого чёрта интуиция орала во всё горло, и игнорировать её становилось невозможно? Илья резко поднялся. Он подошёл к окну и выглянул наружу. Темнота обступала избушку со всех сторон, лишь редкие звёзды пробивались сквозь плотную пелену облаков. Каждой клеточкой тела Илья сопротивлялся решению выйти в эту черноту. Решению, которое подсознательно уже принял, но никак не хотел признавать. Илья ненавидел себя за свою слабость, за свою неспособность остаться в стороне. Он проклинал Череватого за то, что тот умудрился залезть ему в душу. Но прекрасно понимал, что исход предопределён. И хотя разум кричал о гордости, ноги уже готовы были сорваться с места. Все его предыдущие тирады были адресованы разуму. Но в драке с сердцем побеждает не разум. Потому что он — идиот. А идиоты, как известно, вообще с разумом не в ладах. — Хуй с тобой, придурок, — пробормотал Илья, обуваясь и натягивая куртку. И, чертыхнувшись под нос, выскочил из избушки. Илья угрюмо двинулся в рандомном направлении. Идти пришлось наугад, продираясь сквозь кустарник и перелезая через поваленные деревья. То, что он найдёт Влада, в проценте вероятности было меньше, чем то, что его сожрёт волк или он просто упадёт и свернёт шею. Но он всё равно делал шаг за шагом. Почему? Вы знаете почему. Спустя несколько метров в воздухе отчётливо начал слышаться запах дыма. Илье даже не хотелось думать, для чего эти люди разводят костёр в девятом часу ночи. И это также наталкивало на мысль, что Влад может найтись там же. Для чего и почему он туда попёрся, Илье думать совершенно не хотелось. Как и о том, что он сам делает ровным счётом то же самое. Вскоре впереди замаячил отблеск того самого костра. И находился он не близко. Не за тем ли, чтобы гости ненароком не набрели на него? Вероятно. Абсолютно точно стоило развернуться и отправиться спать, но Илья упрямо шагал вперёд. Идиот, не иначе. Ориентироваться приходилось на еле заметный свет. И в темноте леса этого было катастрофически недостаточно для передвижения, Илья спотыкался и ударялся лицом о ветки через каждые два шага. Наконец, преодолев последние заросли, Илья добрался до опушки. Перед ним открылась поляна, в центре которой яростно полыхал костёр. Огонь плясал и извивался, отбрасывая на стволы деревьев причудливые тени. Вокруг костра, взявшись за руки, двигались люди в белых длинных балахонах. Они что-то монотонно скандировали, раскачиваясь из стороны в сторону, а их лица скрывали глубокие капюшоны, примерно такие, которые носили адепты Ку-клукс-клана. Вот тут-то Илье и стало по-настоящему жутко. В центре поляны на поваленном дереве лежало что-то маленькое. Илья прищурился, пытаясь понять, что это. И это понимание было кошмарным. Там, на старом пне, напоминающем грубо сколоченный алтарь, лежал младенец. Маленькое беззащитное тельце, казалось, совсем не двигалось. Над ним возвышались трое. По центру — женская фигура в одеянии, скрывающем очертания тела. По левую руку от неё стоял мужчина с горящим факелом. По правую руку — ещё один мужчина, сжимавший в руках огромную деревянную кувалду. Её массивный обух зловеще поблёскивал в свете костра. Кровь застыла в жилах. Пение сектантов усилилось, достигнув своего апогея. Женщина в центре подняла руки к небу, начиная молитвенное прошение. Мужчина с кувалдой шагнул вперёд. Инстинкт сработал мгновенно. Илья уже собрался броситься вперёд, закричать, чтобы остановить безумца, как вдруг чья-то грубая рука зажала его рот, прерывая крик. — Мммгх… — попытался закричать Илья. Он бешено задёргался, пытаясь освободиться. Но сила была явно не на его стороне. Его потащили назад, в густую тень леса. В панике Илья попытался разглядеть лицо нападающего, но безуспешно. Запахло чем-то смутно знакомым. И тут, когда он уже почти смирился с тем, что сейчас ему придётся несладко, он почувствовал чужое, обжигающее ушную раковину дыхание. — Заткнись, дебил, — прошипел знакомый хриплый голос прямо ему в ухо. Рука, сжимающая рот, немного ослабла. И прежде чем Илья успел хоть что-то сказать, послышался глухой удар. Илья дёрнулся, пытаясь высвободиться, но хватка рук, удерживающих его, была железной. Выкрутив голову так, чтобы рассмотреть, что произошло, перед глазами Ильи возникла новая, ещё более кошмарная картина. Маленькая головка неестественно запрокинулась назад, как будто не принадлежала этому тельцу. Кости черепа, не успевшие окрепнуть, под напором чудовищной силы разлетелись. Рана зияла рваными краями, обнажая месиво из крови и раздробленных костей. Самым омерзительным были проглядывающие остатки мозга — розовато-серая масса, перемешанная с кровью и осколками костей. Мозг, ещё вчера посылавший сигналы жизни в это крошечное тельце, теперь был расплющен и извергнут наружу. Всё это продолжало сочиться из раны, образуя на алтаре зловонную лужу. Запах… Этот запах, казалось, Илья не сможет забыть никогда. Запах крови, железа и чего-то ещё, гнилостного и отвратительного, заполнил воздух, въедаясь в ноздри и вызывая тошноту. Это был запах смерти. Ноги подкашивались, а сознание начало затуманиваться. Илья совершенно точно грохнулся бы оземь, если бы сильные руки не подхватили его. Кажется, он попытался закричать, но голосовые связки отказывались работать. Кажется, его куда-то поволокли, шепча на ухо что-то утешительное. Кажется. И на это было уже наплевать. И последнее, что он услышал перед тем, как потерять последнюю ниточку, связывающую его с реальностью, — коллективный возглас: — И пусть один станет многим, а многие — одним.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Илья очнулся в темноте, нарушаемой лишь тусклым светом пыльного прикроватного торшера. Что за..? Он совершенно не помнил, как уснул, последнее, что он помнил, — то, что отправился на поиски Влада. Влад. Лес. Костёр. И тут пазл начал собираться. Хотя Илья предпочёл бы амнезию. Ребёнок. Алтарь. Кувалда. И мозг… Расплющенный, окровавленный, извергнутый наружу. И этот сладковато-гнилой запах. Илья закашлялся, чувствуя, как содержимое желудка просится наружу. Желчь подступила к горлу, а голова стала неприятно пульсировать, возвращая воспоминания на свои места. Кувалда, дикий взгляд сектанта, и, самое страшное, — развороченная головка младенца… В его голове всё это отражалось пугающе ярко. Не переставая, как колесо Сансары. Илья провёл рукой по лицу, чувствуя липкий пот. Влад. Он помнил шёпот Влада, его сильную хватку, удерживающую от необдуманного поступка. И гнев, отчаяние, переполнявшие его самого. Блять! Где Влад?!? Илья резко открыл глаза, пытаясь привыкнуть к полутьме, на что голова вновь отреагировала неприятной болью. Несмотря на это, Илья судорожно заозирался. И замер. На полу, прислонившись к стене у его постели, сидел Влад. Его голова безвольно склонилась на грудь, дыхание было ровным и тихим. Он спал. Илья почувствовал, будто с его плеч упала гора. Или целый карьер. Влад был здесь. Он был жив. Илья тяжёлым грузом поднялся с кровати. Ноги были ватными, и он едва не упал, опускаясь на колени. Илья протянул руку и с силой тряхнул экстрасенса. — Влад! — воскликнул он. — Проснись немедленно! Влад вздрогнул, его тело напряглось. Он резко поднял голову, глаза широко распахнулись, наполненные мгновенным, животным страхом. Секунду он смотрел на Илью, словно перед ним стоял незнакомец. Затем, постепенно, в его взгляде проступило узнавание, однако страх не уходил полностью, оставаясь тенью в глубине глаз. — Ты как? — прохрипел Влад. — Я… я помню, — прошептал Илья. — Всё помню. Влад тяжело вздохнул, поднялся на ноги и протянул руку Илье. Снова. Сейчас его опрокинуть было попросту невозможно. Даже если он этого и заслуживал. Не сейчас. Не так. Не после всего этого. А Илья, в свою очередь, слабо улыбнулся. Это был такой маленький, обыденный жест, но в нём было столько доверия. Словно Илья вкладывал не ладонь, а душу в руку чернокнижника. Может, так оно и было. И даже если сейчас Влад решит эту душу высосать, Илья не будет против. Худшее уже случилось. Илья принял его руку, и Влад помог ему подняться. Его ноги отказывались держать вес, тело била дрожь, Илья почувствовал, что вот-вот рухнет на пол, но Влад, несмотря на то что его собственное состояние оставляло желать лучшего, подхватил Илью за талию и помог опуститься на кровать. — Что это, — начал Илья, прерывисто дыша, — вообще, блять, было? Влад вздохнул, его глаза сузились, он смотрел перед собой с каким-то странным, нечитаемым выражением. — Полный пиздец, — до абсурда будничным тоном констатировал Влад. Илья злобно зыркнул на Влада, ожидая услышать хоть что-то более вразумительное, но тот молчал, продолжая сверлить взглядом стену. — Да это я и сам понял, — огрызнулся Илья. — И то, что мы в полной заднице, тоже. Ты там, блять, что делал? Что он делал? Это хороший вопрос. Он просто шёл навстречу какофонии чужих мыслей. Он знал, что должно произойти, и что это произойдёт. И просто хотел убедиться в этом своими глазами. Не помочь, не помешать, а оценить масштаб трагедии и попытаться найти выход. Позволить свершиться жертве ради того, чтобы спастись самому. Уберечь Илью. И сейчас предстояло это как-то объяснить ему. Хотя он, со своими замашками спасательного круга, вряд ли сможет это понять. Скорее всего, Влад станет для него чудовищем. Может оно и на самом деле так. Но это чудовище пытается защитить его от последствий его же решений. Как в сказке «Красавица и чудовище», блять. Сюр и только. Но что уже терять? — Наблюдал, — тихо отозвался Влад. — Наблюдал, — в унисон повторил Илья, чувствуя, как к глазам подкатывают слёзы. — Ты не собирался им помешать, верно? Вопрос повис в воздухе, наполнив комнату тяжёлым напряжением. Влад не отвечал, продолжая сверлить взглядом стену, словно там был написан ответ, который знал, но не хотел озвучивать его Илье. Не хотел быть чудовищем. А Илья ждал, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости и разочарования. Он тоже знал ответ, знал и всё равно хотел добить себя этим подтверждением. — Отвечай! — заорал Илья, не выдержав. Слова эхом отразились от стен, заставив Влада вздрогнуть. — Ты знал, что они собираются сделать это! Ты знал и ничего не предпринял! Влад медленно повернулся к Илье. Горло сдавило, а позвонки будто менялись местами. И такое состояние продолжалось уже шесть мучительных часов, с тех самых пор как он на своём горбу притащил Илью, свалившегося без чувств посреди леса. И Влад понимал это чувство. Знал, что оно означает: Тьма в ярости. На него ли или на то, что там происходило? Владу хотелось верить, что на второе. — Прекрати, блять, орать, — медленно, по слогам рыкнул Череватый. — Пока ты намывал свои яйца, я неосознанно поковырялся в мозгах у наших новых друзей. И не то чтобы они настроены дружелюбно, Илюша, — Влад зарылся пальцами в короткие волосы. — Ты спрашивал, что значит их эта поговорка: «Пусть одни станут многим, а многие — одним»… Я бы предпочёл не знать этого. Они считают, что убийство — это не просто смерть. Это трансформация. — Трансформация? Во что, блять? — Илья не понимал, как можно извратить обычное лишение жизни. Может, он и хотел бы понять. Может, от этого понимания стало бы хоть на йоту легче. Но он не понимал. Это всё было невероятно жестоко, страшно и просто дико! — Они думают, что, убивая кого-то, особенно невинного, они перераспределяют его энергию, его силу. «Один» человек, жертва, отдаёт себя «многим» членам культа. Это их способ усилить себя, стать… больше, — объяснил Влад, хотя и сам толком мало, что понял, штудируя чужие головы. — А ещё: чем больше адептов участвует в обряде, тем сильнее связь. Ты не видел… — запнулся Влад. — Но, в общем, каждый, кто там стоял, ударил кувалдой. А тот, кто убил, — он проходил посвящение. А потом все его поддержали, если это можно так назвать… Принёс жертву — ты с ними навеки. И тогда «многие» и становятся «одним». Илья схватился за голову. Куда, блять, они попали? О таком Стивен Кинг даже никогда не додумался бы написать. Это просто какая-то коллективная шизофрения. И Влад, говорящий таким спокойным тоном, казался сам частью этого безумия. Он так и не объяснил, какого чёрта его туда понесло. Влад молчал, и это молчание казалось Илье предательством. Илья посмотрел на него. Спокойный тон, отстранённый взгляд… Как будто это всё — обыденность какая-то. Или это его Тьма блокирует в нём человеческие эмоции, которые должны литься через край, когда такое происходит? Это было похоже на правду. Не то чтобы Илья в этом что-то понимал, но прекрасно видел, что Владу было всё равно. И это было не нормально! — Прекрати делать меня козлом отпущения, Илья, — буркнул Влад. — Ты нас сюда затащил, а я пытаюсь нас вытащить. А для этого нужно вести себя, будто мы пустоголовые идиоты. Или ты бы предпочёл, чтобы я лежал на том пне? — ПРЕКРАТИ КОПАТЬСЯ У МЕНЯ В ГОЛОВЕ! — Прекрати орать. — А что мне ещё делать? — взревел Илья, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Ты словно каменный! Ни сочувствия, ни злости, ничего! — Ну прости, что не бросился грудью на амбразуру, спасая наши задницы. Твою, блять, задницу. Илья вскинул голову, готовый возразить, но, увидев серьёзное выражение лица Влада, промолчал. Не хотелось это признавать, но Влад был прав. Конечно, прав. Их бы убили и даже тела бы не нашли. Это понятно… Но видеть! Видеть, как безжалостно убивают ребёнка и ничего не предпринять, казалось дикостью. Это делало их прямыми соучастниками. Но Влад был прав. Никакого выбора у них не было. И это целиком и полностью вина Ильи. Это тоже верно. И за это он заслуживает минимум того, чтобы Влад дал ему в морду. Но просто… это всё было слишком! Такое вообще можно пережить? Как теперь..? Его размышления прервал Влад: — Сука… Я тебя очень прошу, — прохрипел Влад, — останови свою думалку хоть на секунду. Меня хуевертит на чём свет стоит. Моей Тьме тоже всё это нихуя не нравится. — Да как ты можешь!? — начал вновь разводить демагогию Илья, но тут же запнулся, видя, как Влад содрогнулся в беззвучном кашле, а на руке, что прикрывала его рот, отпечаталась кровь. Илья тут же вскочил и уселся на корточки напротив Влада. Вся злость на него мигом улетучилась. Здравствуй, родной синдром спасателя. А что? Иногда, например, сейчас очень полезная штука. Так ведь? — Что с тобой!? — выпалил Илья. — Дай посмотрю! — он попытался убрать руку Влада, но тот лишь сильнее прижал её ко рту. — Не трогай! — просипел Влад сквозь пальцы. — Всё… нормально. Но Илья не поверил. Ни единому слову. Кровь — это никогда не «нормально». Особенно когда дело касалось Влада, который, как выяснилось, знал о своей новой природе намного больше, чем говорил. Это успокаивало и злило одновременно. Успокаивало, по крайней мере, от того, что Влад не выглядел так, словно его ведут на эшафот. Так, как выглядел пару дней назад. Злило, конечно, по той причине, что, может быть, признайся Влад в этом Илье раньше, он бы не потащил их сюда. Хотя в этом Илья уверен не был. Он настолько был одержим идеей помочь Владу, что, может быть, и слушать его не стал бы. Но если он знал ещё тогда, сказать стоило! Но сейчас настало время действительно помогать Владу, а не думать, что он сделал или чего не сделал. — Нормально?! У тебя кровь хлещет, а ты говоришь «нормально»?! Дай посмотрю! — Илья силой отнял руку Влада. То, что он увидел, едва ли описано хоть в одном фолианте по медицине. Яркое пятно алой крови, перемешанной с чем-то чёрным, как смоль. Влад зашипел и попытался вырвать руку, но Илья держал его крепко. — Что это, Влад?! Что это за хрень?! Влад снова закашлялся, выплёвывая на пол сгусток той же черноты. Его лицо было бледным, как полотно, глаза — мутные. Было видно, что ему невероятно плохо. И Илья, беспомощный, стоял истуканом. Как же это дерьмово — вечно строить из себя героя, пытаться помочь другим, когда в этом нет необходимости, а когда приходит настоящее время проявить себя, стоять словно парализованный, не в силах сделать хоть что-то полезное. — Моя… Тьма, — прошептал Влад, хватаясь за грудь. — Слишком много энергии. — Энергии?! Ты из-за энергии кровью харкаешь?! — Илья не знал, что делать. Ему хотелось заорать, ударить хоть кого-нибудь, лишь бы выплеснуть охвативший его ужас. Он чувствовал себя совершенно немощным. — Нужно что-то делать! — Илья огляделся по сторонам, словно в поисках подсказки. — Что нам делать, Влад?! Что тебе нужно?! Влад слабо покачал головой. Голова трещала, будто Тьма ломала черепные кости, пытаясь пробить себе путь наружу. — Просто… тихо, — прошептал он. — Не ори… Хуже становится… Ей тоже… — Ей? Кому «ей»?! — Илья был в полном замешательстве. — Кто такая «она»? Влад закрыл глаза. И будь у него силы, он бы совершенно точно усмехнулся способности Ильи даже в патовой ситуации разводить сеансы психотерапии. — Моей Тьме, — прошептал он. — Ей… не нравится… Когда ты кричишь. Илья замолчал, поражённый. Тьме не нравится? Что это вообще значит? Он снова посмотрел на чёрную жижу на полу, на бледное лицо Влада. Он ничего не понимал, но одно знал точно: нужно что-то делать. И быстро. — Хорошо, — тихо сказал Илья, склоняясь ближе к Владу. — Хорошо. Я буду тихо. Что я могу сделать? Скажи мне. Хоть что-нибудь. Глаза Влада открылись. Они не принадлежали Владу, это было ясно, как день. В них плескалась неприкрытая угроза, крик о том, чтобы бежать без оглядки. Этот взгляд принадлежал Тьме. И он пугал до чёртиков. Но Илья, кажется, упоминал о том, что устал бежать. И давать заднюю он не собирался. Он снова взглянул в эти омуты самой преисподней, ожидая ответа. И он не заставил себя долго ждать: — Дай крови, — прохрипел Влад, его голос звучал приглушённо и неестественно. Илья медленно выдохнул. Неожиданно, но в тоже время очень понятно. Влад постоянно просил у участников «Битвы» дать ему крови. Он использовал её для откупа бесам, как сам говорил. И Илья всегда относился к этому с терпимостью. «Влад так работает» — этой фразой он успокаивал участников и старался подтолкнуть тех помочь экстрасенсу. Но теперь, когда требовалась его собственная кровь, это пугало и весьма сильно. Но Илья собирался помогать Владу, и он будет это делать. — На купюру? — спросил Илья, стараясь не выдать своего волнения. Влад снова закашлялся, и из его рта вырвалось ещё немного чёрной жижи. — Мне… — прошептал Влад. — Выпить… Илья вздрогнул. Выпить? Это не ритуал. Это не откуп. Это… каннибализм? Пусть даже и не в прямом смысле. Он вновь посмотрел на Влада. Он видел его в разных состояниях: и пьяным, и уставшим, и даже испуганным. Но таким… таким он его ещё не видел никогда. И этот взгляд, не принадлежавший Владу, он был оголодавшим. И в тоже время умоляющим. Будто Илья — его единственная соломинка. Его единственное посмертное желание. «А может, только этот взгляд Владу и принадлежал», — промелькнула мысль в голове Ильи так же быстро, как и потухла. Влад снова закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Медлить больше было нельзя. От Ильи не убудет, если чернокнижник попьёт у него кровушки. Фу, ну и звучит это! — Где вся твоя приблуда? — В сумке… — хрипло отозвался Влад. Илья быстро сориентировался и нашёл сумку Влада, стоявшую в углу. Трясущимися руками Илья расстегнул замок и вывалил всё содержимое на пол. Зеркало, бинты, вероятно, с покойников, платки с крестов. И ещё много прочей Владовской жути. Но ничего острого. Совершенно ничего. — Здесь ничего нет! — отчаянно воскликнул Илья. — Ни скальпеля, ни иглы! Что делать?! Влад застонал. Тихо и вымученно, как угодивший в капкан зверь. И этот стон прошёлся по телу Ильи неприятной вибрацией. — Подойди… — прохрипел он. — Пожалуйста. Илья приблизился на предательски трясущихся ногах и коснулся ладонью горячего лба Влада. Он уже был готов разбить костяшки о стену или позволить Владу разбить ему нос, что было бы очень справедливо. Несмотря на то, что минуту назад Илья испытывал страх, не желая проливать свою кровь, сейчас был готов сделать всё, чтобы эту кровь Владу предоставить. И это была далеко не жалость. Илья ощущал это, как свою обязанность. — Влад, — прошептал он, чувствуя, как отчаяние сжимает горло, — что делать..? — Влад не дал ему договорить. Резким движением он обхватил его за шею, притягивая к себе с силой, от которой Илья едва удержался на ногах. И прежде чем в голове успела промелькнуть хоть одна связная мысль, Влад впился в его губы рваным, отчаянным поцелуем. Губы Влада были сухими и потрескавшимися, но их прикосновение ощущалось как внезапно вспыхнувший инфернальный огонь. Огонь чистилища. Илья чувствовал, как его собственные губы терзают, сминают жадно, безрассудно, опьяняюще желанно. Он ощущал дрожь, проходящую по телу Влада, как тот судорожно, прерывисто хватает воздух. Поцелуй почти мгновенно стал болезненным — Влад впился зубами в нижнюю губу Ильи, прокусывая её до ярких звёздочек, вспыхнувших перед глазами. Илья тут же ощутил вкус собственной крови на губах Влада. Солёный, металлический, и одновременно — странно будоражащий. Илья углубил поцелуй, приоткрывая губы в ответ на отчаянный призыв, позволяя Владу забрать всё: кровь, тело, душу. Наконец Влад отстранился. По его подбородку стекала струйка крови, губы влажно блестели, а в глазах горел нечеловеческий, хищный огонь. Но это был огонь жизни, огонь, который сжигал всё на своём пути, оставляя от Ильи лишь пепел. И он, кажется, был совсем не против. «Каково это — целовать Влада Череватого?», теперь Илья знал ответ — как умирать. — Извини, — прошептал Влад, его голос был всё ещё хриплым, но уже более сильным. Илья не ответил. Он стоял с кровью на губах, капающей на ткань толстовки, и понимал, что это конец. Он позволит Владу сделать, что угодно: пролить его кровь раз за разом, ударить, убить, смешать с грязью, позволить забрать собственную душу, чтобы тот просто разрешил остаться рядом. Потому что он — идиот. И это был контрольный в голову.