Найти кукловода

Илья резко подорвался с места и рухнул на колени перед Владом, голова которого тяжёлым грузом откинулась назад, и он сам, в общем-то, тоже никаких признаков жизни не подавал — выглядел, как будто спящим. В каком-то очень глубоком, коматозном сне. Он дышал глубоко и спокойно, что было совершенно не похоже ни на обморок, ни на приступ. Это больше походило на то, как будто его резко отключили от розетки, выдернув шнур. Но людям, как известно, не нужна электрическая подпитка. Тогда что, чёрт возьми, вообще происходит? Ларионов пытался звать его, но в ответ — тишина, хлестал по щекам, наверное, намного сильнее, чем это необходимо, но никакой реакции не последовало. Просто восковое умиротворение застыло на его лице, и, казалось, ничто не способно его расплавить. Он походил на маску, нежели на человека, настолько были недвижимы черты его лица. «Посмертную маску», — некстати подсказывало сознание. Это пугало не на шутку. Иллюзионист мгновенно вспомнил прошлый раз, когда испытывал такую первородную панику за Череватого, и тут же вспомнил, чем это в итоге закончилось. Повторения такого экспириенса допустить он допустить не мог, и именно поэтому постарался взять себя в руки, думать логически, вспомнить все знания из разряда первой медицинской помощи, но едва ли это помогало. Ладони подрагивали, а мысли смешивались в кучу, не оставляя возможности помочь ни Владу, ни себе. Он просто не понимал, что нужно делать. Человек просто выключился, и единственное, что приходило на ум, — это звонить 03, и незамедлительно. Но сюда ни то, что машина скорой, бабка-целительница на собаках даже не поехала бы. Он в заднице, без связи с внешним миром и с полным непониманием, что происходит с его спутником. Хотя кое-что он всё же понимал — чтобы с ним ни происходило — это было очень и очень плохо. Просто так людей не срубает, тем более до той степени, что полностью отсутствует реакция на какие-либо манипуляции. И нужно было сделать хоть что-то, заставить чернокнижника прийти в себя, найти лекарство, но они в такой глуши, что, наверное, единственное, что ему оставалось, — идти в тайгу собирать травы и коренья, потому что ничего более полезного он не мог придумать, хотя и это было откровенным бредом, ведь, даже если там и есть какие-то лечебные растения или деревья: первое — сейчас конец ноября, второе — он в этом ни черта не понимал. И о таком варианте развития событий, что кому-то из них может потребоваться медицинская помощь, он, признаться, не думал, когда ехал в самую даль цивилизации. Он, обычно продумывающий всё до мелочей, не предположил даже банальное отравление или головную боль, а что-то серьёзнее — уж тем более. Из препаратов у него с собой дай бог две таблетки «Нурофена», и сейчас это погоды совсем не сделает. Хотя, конечно, вряд ли кто-то возит с собой нашатырный спирт или что-то в этом роде. Но ему, конечно, стоило бы, ведь именно такой припадок и стал пинком к тому, чтобы отправиться сюда, причём сразу после полёта экстрасенса с лестницы. Не взять это в расчёт было совершенно опрометчиво, надо было подумать, перестраховаться, проконсультироваться с врачом, прежде чем бездумно прыгать в самолёт. Надо было включить мозги. Да, надо было, но он этого не сделал. Просто не учёл самый очевидный плохой исход, из всех плохих исходов. Банально то, что обморок может повториться. Просто наплевал на это. Случайно, на стрессе, конечно, но так или иначе, он облажался конкретно. Уже не в первый раз подводит их именно он, своей недавно приобретённой привычкой: сначала делать, а потом думать. И вот итог, как говорится. Влад валяется без чувств, а ведущего нет совершенно никаких мыслей, как стабилизировать его состояние, кроме как уложить того на кровать и пялиться на него во все глаза, время от времени прикладывая ладонь ко лбу, проверяя на наличие жара, просто не было. И всё то время, пока он смотрел на застывшее лицо, надо было ещё и самого себя привести в тонус. Потому что, если хоть на одно мгновение позволить мыслям пробраться чуть глубже, а панике пустить корни, вероятно, он снова сделает какую-нибудь глупость. Как и в прошлый раз. И этого он всеми усилиями старался избежать. Он старался, правда старался, но дыхание само собой комкалось в горле, перед глазами начинали плясать круги, а сердце разбивалось в дребезги от собственного бессилия; от иллюзий, что он всегда считал себя человеком с холодной головой, который сумеет сориентироваться в сложной ситуации; от осознания, что вот уже второй раз он просто сидит, предпочитая страх, и ничего не может с этим сделать. До невозможности жалко. Наверное, он даже Череватому никогда не сможет признаться, что был настолько в шоке, настолько в прострации, что руки опускались сами собой, а слёзы наворачивались на глаза. Такую беспомощность, такую потерянность он не испытывал уже давно, а может, и вовсе не испытывал никогда. Никогда раньше он не чувствовал, что мир вокруг рассыпается на осколки. Хотя фактически ничего тотально непоправимого не произошло. От обмороков не умирают, он это знал. Но весь этот день он был одной сплошной эмоцией, огромным оголённым комком нервов, и, кажется, в конце концов лопнул, надорвался, сломался. И он сдался, да, сдался, потому что это было проще, и он так устал поступать так, как правильно, и позволил себе поступить так, как легче. Ничего не предпринимать. Он просто сидел и жалел себя. Жалел и наблюдал за происходящим, без какого-либо участия, надеясь, что колдун откроет глаза, и всё это останется позади. Но этого всё никак не происходило. Взгляд размывался на чужом неподвижном теле, улавливая лишь, как грудная клетка медленно опускается и поднимается. И он не знал, сколько так просидел, сейчас он был разбит и выпотрошен настолько, что даже не сразу заметил, что они в комнате уже не одни. Чья-то тёплая рука опустилась ему на плечо и успокаивающим движением провела по напряжённым мышцам. — Он придёт в себя, не переживай, — констатировал знакомый женский голос. — Просто ему стоит немного отдохнуть. Всё же не каждый таскает сущность внутри себя. Илья вздрогнул, моментально приходя в себя, и тут же вскочил на ноги, сбрасывая с себя чужую ладонь. Мать Анна стояла у изножья кровати, удерживая в руках небольшой холщовый мешочек, и смотрела на него с какой-то странной нежностью во взгляде. Если бы он не знал эту сумасшедшую, он бы мгновенно схватился за неё, как за спасительную соломинку для чернокнижника, но он её знал. И понимал, что ничем хорошим её визит не кончится. — Что вам здесь надо? — Как не вежливо, сынок, — монотонно произнесла женщина. — Мы даём вам кров, еду, позволяем искать ответы на вопросы здесь, а мне нельзя ступить на порог собственного дома? Нехорошо это, Илья, неправильно. — Вы сами не позволили нам уехать, — выплюнул тот, — а теперь ещё врываетесь без стука! Это верх бескультурья, дамочка, если вам, конечно, известно, что значит это слово. Анна коротко рассмеялась. — Испугался, что я могла бы стать свидетельницей ваших… игр? Не волнуйся, мне точно не захочется смотреть на то, как землю наших отцов и матерей оскорбляют всякой содомией. Ларионов рассерженно посмотрел на неё, сжав зубы и, как мантру, прокручивал в голове то, что пожилых женщин бить нельзя. Никого вообще-то бить нельзя, но именно к этой просветлённой бабке была особая ненависть. Она, блять, убивает детей, она хочет убить и его, так почему бы не втащить ей разок, пока никто не видит, и все её жертвы будут отмщены? И он уже почти был готов согласиться со своими мыслями, как вспомнил, что единственное, о чём его просил экстрасенс, — это не делать ещё хуже. А убийство чокнутой старухи — это хуже или лучше? Наверное, всё-таки хуже, ведь её хватятся уже через пять минут, и тогда его смерть, вероятно, приблизится куда стремительнее, чем они могли полагать. — Что вы хотите? — выдавил он как можно дружелюбнее, но слова, несмотря на старания, отдавались ядом на языке. — Хочу объяснить тебе, что тебе совершенно не нужно меня бояться, — метрономным голосом произнесла мать Анна. — Мы желаем тебе добра, Илья. Я уже говорила тебе, что тебе может навредить только Тьма, что скрыта в сердце этого парня. Мы хотим помочь тебе не увязнуть в ней. Хотим помочь найти путь к свету. Помочь найти правильный путь. — Какая чушь! — рыкнул он, но отчего-то совершенно не почувствовал себя раздражённым, максимум — уставшим. — Вы просто ненормальная, и у вас не получится промыть мне мозги этой хернёй про свет и Тьму. Женщина медленно ему улыбнулась, теребя в руках всё тот же мешочек и, наконец, открыв его, вытащила от туда круглый кулон с какими-то символами. Иллюзионисту украшение показалось знакомым, но как бы он ни старался, не мог вспомнить, где его видел. — Не ругайся, милый, — практически нараспев произнесла она, — я совсем не хочу с тобой ссориться. Я понимаю, что Влад важен тебе, я понимаю это очень хорошо. Я знаю, как иногда хочется поддаться искушению. Знаю, что возможно и Сатану любить, у тебя ведь такое огромное сердце, что можно его кромсать бесчисленное количество раз. Но не лучше ли его сохранить для общего блага? Для великого дела, поистине великого. Мужчина хотел что-то ответить, но не смог, потому что уже как несколько секунд ощущал пьянящую пульсацию собственного сердца у себя в голове, и никак не мог с этим бороться. Он смотрел в посветлевшие с возрастом глаза Анны и чувствовал, как собственный взгляд затуманивается. Он как будто прыгнул в воду с высокой дамбы, и его в тиски сжало приятное давление. И чем дольше он смотрел в тусклые серо-голубые глаза, тем глубже уходил на дно. И, признаться, бороться с этим уже не хотелось. Он так устал бороться. Он так, чёрт возьми, от всего устал. — Это так хорошо, — продолжала матушка, — когда такая миссия выпадает на плечи того, кому по силам нести её бремя. Ты такой сильный, Илья, ты шёл всю жизнь по этому пути, чтобы наконец оказаться здесь и исполнить своё предназначение. Это действительно чудо, что мы встретились с тобой в этом необъятном мире. И это только потому, что именно ты можешь спасти всех нас. Ларионов смотрел на неё, и ни один мускул на его лице не дрогнул, он словно застыл, сливаясь в странном единстве с глубиной своего падения и тяжестью мыслей. Голова действительно была тяжёлая, настолько тяжёлая, что он одну за одной выкидывал из неё мысли, дабы хоть немного облегчить свою ношу. Как же он устал. — Что… что за миссия? — только и смог выдать он. — Спасти нас всех, конечно. От Тьмы, от греха, от пороков. Только ты можешь искупить все наши грехи. — Почему я? — Ты заслуживаешь этого. Твоя душа была рождена для того, чтобы спасти весь людской род. Ты изменишь этот мир. Ты даруешь свет себе и каждому, кто в нём нуждается. Менталист слушал её и был в шаге от того, чтобы плюнуть на всё и позволить склонить себя ко всему, о чём женщина там распиналась. Потому что он так чертовски устал, что уже хотелось просто поднять белый флаг и не мучаться. Но кое-что его всё-таки волновало: — Влад… что с ним? — Он поплатился за свою чёрную магию. Скорее всего его сознание сейчас не здесь, не с нами, но у тебя есть шанс помочь ему, если ты поверишь в самого себя, сделаешь то, что тебе наказано свыше. Ты спасёшь его, его душу. Ты спасёшь каждого, кто увяз во Тьме. Больше Илье ничего и не нужно было слышать. Этого было достаточно, чтобы он ухватился за ниточку. Он здесь ради этого. Это было первоначальной целью. И он не отступится ни перед чем. — Как? — Ты должен пройти обряд, — утверждала, а не предлагала женщина. — Ты должен очистить своё тело от скверны и позволить своей душе пойти дальше, намного дальше, туда, где нет ни бренности, ни порока, только покой и умиротворение. Это большая честь для тебя, ведь всё в своей жизни ты делал для того, чтобы рано или поздно прийти сюда. Ты спасёшь себя, а заодно и каждого на этой планете. Это твой долг, больше никому это не под силу. Не держись за мирское, Илья, ты своё дело здесь сделал, пора дальше. Ведущий смотрел на неё, пытаясь зацепить хоть за что-то, но почему-то не мог. Хотелось назвать её шизофреничкой, психопаткой, но язык не поворачивался это сделать, а в голове осело странное доверие, которому было невозможно противиться, будто то, что говорила она было непреложной истиной, и отрицать её, равносильно, как отрицать то, что небо синее. И причин не верить себе, а значит, и ей, просто не находилось. — Куда «дальше»? — выдохнул он, и собственный голос показался чужим, но об этом уже не было ни капли желания беспокоиться. — Вознестись, конечно, — отвечала мать Анна. — Но сначала тебе нужно подготовиться, пройти три этапа очищения: водой, землёй и огнём, и когда твоё тело будет свободно от греха, ты сможешь попасть туда, где тебе и положено быть. — Что за место, где мне положено быть? — пробормотал мужчина. — Это не столько место, сколько бескрайнее нечто, там, где существуют только равные тебе, такие же чистые, такие же светлые. Тебе пора туда, мой милый, в этом мире тебе будет только хуже. — Это больно? — спросил Илья, едва обдумав. — Тебе не будет больно, мой дорогой. Ты переродишься из трёх стихий, сама судьба благоволит тебе. Не бойся, ты намного выше боли и страданий, всё это не для тебя, оно чуждое, человеческое, а ты — чистый божий свет. Ты не будешь страдать, ты будешь спасать. Женщина приблизилась к нему, обхватывая его ладонь обеими руками. Они были тёплые и сухие. Ему подумалось, что такие руки должны быть у людей, выпекающих хлеб в печи и смотрящих на мир с безграничной любовью в глазах. Почему ассоциация была именно такая, было весьма сложно сказать. Но, однако, на инстинктивном уровне хотелось позволить этим рукам вести его куда угодно, ведь они так напоминали прикосновение матери, которая вела за руку по дороге в жизнь. Он был точно уверен, что эти руки отведут его в новую жизнь. И какой бы странной и не логичной эта уверенность не была, она была определённо сильной. Если раньше он даже не задумывался, что хотел эту новую жизнь, сейчас это желание было невозможно пересилить. — Прошу вас, — наконец тихо сказал он. — Я хочу помочь Владу. Я хочу… хочу переродиться. Хочу исполнить свой долг.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

На тайгу опустилась ночь, но, если этого не знать, совершенно нельзя было подумать, что время перевалило за полночь. Было светло, как днём. Десятки, а может, и сотни факелов, воткнутых в землю, освещали поляну, на которой собралась вся община. Все они воодушевлённо переговаривались, некоторые даже водили хороводы и песнопениями взывали к высшим силам. Это был настоящий праздник, только для своих. И Илья тоже был там. И выглядел он странно, весьма странно, на самом деле: на нём была надета чёрная хлопковая рубашка с вышивкой, размера этак шестьдесят второго, подвязанная шнурком по поясу, такие же несуразные белые штаны и ёбаные плетёные лапти. Наверное, в любой другой ситуации он бы подумал, что выглядит, как какой-то хиппарь, но сейчас едва ли он бы даже вспомнил это слово. Или, возможно, он бы задумался о том, что в конце ноября разгуливать в таком виде может быть чревато обморожением всего, что только можно, но и этого не происходило. Сейчас он ни о чём не задумывался, абсолютно ни о чём. В голове было только приятное ничего. И одна-единственная, но очень уж очевидная мысль нежно обволакивала сознание: Он здесь, чтобы исполнить своё предназначение. Он должен это сделать. Он хочет этого. Да, как ни странно, он действительно хотел этого. Потому что его мир изменился в одночасье, когда он смог довериться матушке. Он как будто очень долго спал и наконец проснулся, и как только он проснулся, понял, что люди вокруг не такие уж и моральные уроды, никто из них никогда не хотел ему зла, они, наоборот, желали ему добра и помогли открыть глаза на то, что мир не делится на чёрное и белое. Тот случай… с убийством младенца, до сегодняшнего дня он вызывал лишь ужас, сейчас это уже не пугало, стоило Анне объяснить ему, что смерть — не конец, она лишь панацея, и те, кто умирают чистыми, юными, совершенно безгрешными, могут перейти в лучшее место, и для них это, конечно, лучше, чем начинать жизнь во грехе. Теперь он всё это понимал, теперь наконец верил. И было даже стыдно за то, что буквально несколько часов назад он всех их считал убийцами и не понимал истинных мотивов. Теперь, конечно, понимал — они лишь старались защитить своих детей, не дать им обжечься об этот мир и утонуть в пороках. Но, конечно, не всем так везло, не все покидали этот мир, будучи неиспорченными, и он верил и в то, что именно ему предначертано на своих плечах нести спасение всему человечеству, ведь, как объяснила ему женщина, это написано у него на роду. Она рассказала, что именно он должен даровать нирвану каждому грешнику на этой земле. Сказала, что при любых обстоятельствах он бы пришёл к этому, пусть не сейчас, не здесь, но когда-нибудь точно. И, как она утверждала, пусть большая часть его жизни и прошла далеко не праведно, он всё ещё может искупить свои грехи и исполнить свой долг. И стоило наконец понять, действительно почувствовать, что на его плечах такая ответственность, хотелось отдать всего себя, лишь бы получить этот шанс, жить в мире без боли, унести с собой чужие грехи и очиститься самому. Не позволить никому из ныне живущих гореть после смерти в адском огне — это действительно то, чего он теперь хотел. И это стало даже больше, чем желание, — это стало единственным смыслом. И было ещё кое-что, то, что было не просто важным, оно было самым важным — он может помочь очиститься Череватому от его Тьмы, которая, как паразит, отравляла его душу. Да, видимо, Левин действительно был прав, что помочь ему можно было, только приехав сюда. Это действительно было правильно, ведь пусть он и готов был полюбить чернокнижника даже с прицепом Тьмы, это не отменяло того факта, что она его убивает. Любить можно всё что угодно, кого угодно, а действительно оберегать, спасти иногда намного сложнее, чем просто любить. Но он был готов на всё. И ради Влада и ради всего человечества. И ради самого себя. Мать Анна неслышно подошла сзади, положила руку ему на лопатки и тихо спросила: — Переживаешь? Ларионов мотнул головой. Он не переживал. Наверное, так напереживался за всю жизнь, что больше внутри ничего не осталось. Всё отошло, растворилось в состоянии умиротворённого покоя, и он был этому несказанно рад. Наверное, он был бы даже рад забыть своё собственное имя, чтобы не осталось вот прям совсем ничего. — Не думаю, — наконец сказал он, — просто это всё так… — Странно? — Да, может, немного, — ответил фокусник. — Но по большей части спокойно так… Женщина тепло ему улыбнулась, прежде чем сказать: — Когда правильно, всегда хорошо. Он посмотрел вокруг, на огни, на людей, на столпы искр, устремлённых в небо, и наконец мог дать своему состоянию название — ему было хорошо. Да, очень хорошо. Быть может, всё-таки немного странно, но перед чем-то новым всегда странно, верно? А сейчас было именно ново — предчувствие его не обмануло. Он действительно ощущал, что стоит на пороге чего-то неизведанного и прекрасного. И все те проблемы, всё то беспокойство забылись, и вся жизнь вмиг разделилась на «до» и «после». И всё, что было «до», уже совершенно не волновало. Ему просто было хорошо. Так хорошо, как никогда ещё не было. — Наверное, вы правы. — Я рада, что ты это понял, — тихо ответила Анна. — Это действительно твоё предназначение. Некоторые живут всю жизнь, так и не найдя его, а ты счастливый — ты смог его найти. Своим поступком ты исцелишь не только свою душу, ты откупишь грехи за каждого. Это так прекрасно. — Но почему эта честь выпала мне? — спросил Илья. — Я же просто самый обычный человек. Меня даже скептиком кличут. Разве я гожусь на исполнение чего-то такого? — Это не я решаю, кто достоин, а кто нет, — произнесла мать Анна. — И никто из нас. На то воля высших сил, и, вероятно, у них свои причины. Быть может, нам вообще не дано понять этого, но одно я знаю точно — твоя миссия важна. — А что будет потом? Когда моя душа очистится, я имею в виду. Что последует за этим? — Ты спасёшь всех. Все мы грешны, как ни прискорбно, но все заслуживаем спасения. Раз во много-много лет такая честь выпадает человеку, и он ради спасения других жертвует собой и переходит в другой, лучший мир. — Как Иисус? Женщина кивнула. — Значит, — протянул менталист, — я тоже умру? Анна посмотрела на него и коротко улыбнулась. — Переродишься, — поправила она. — Это не смерть. Это дело всей твоей жизни, ты далеко не самый простой человек, ты не можешь просто взять и бесследно умереть, Илья. Твоя жизнь ещё даже не начиналась. — Какой же она будет? — Я не знаю, — призналась матушка. — Но она точно будет достойной тебя. И если ты готов это узнать, давай начинать? Ларионов коротко кивнул ей. Он действительно был готов. Кажется, ни к чему и никогда он не был так готов. — Разумеется. — Хорошо, дорогой. И пусть один станет многим, а многие — одним. Фокусник снова кивнул и так же ответил: — И пусть один станет многим, а многие — одним. Женщина протянула ему свою ладонь, и он, недолго думая, схватился за неё, и они двинулись по вытоптанной тропинке в глубь леса. Вслед за ними, подхватив горящие столбы, двинулись и остальные. Как будто они были волхвами, а он их звездой, указывающей путь. И было невероятно чёткое ощущение, что он всё делает правильно. Будто ничего правильнее он никогда не делал. Да, всё было так, как и должно быть. Наконец-то действительно было правильно. Он на правильном пути. И то, как они шли по этому самому пути, напоминало, на самом деле, уменьшенную версию парада. Никак иначе, как поистине торжественное шествие, это нельзя было назвать. И вся эта помпезность, эта честь сегодня уготована ему. И, быть может, он до конца не понимал, почему именно ему выпал этот счастливый билет, но был готов оправдать своё достоинство перед судьбой за него. Было, конечно, очень волнительно, когда на тебя все смотрят и чего-то ждут, но он был уверен, что справится со всеми испытаниями каждой клеточкой своего тела. Не понимал, откуда такая уверенность, но просто знал, что вынесет всё, что ему уготовано, и пройдёт этот путь до самого конца ради себя, ради других, ради новой жизни. И ради его любви с чёрными гипнотическими глазами. И вот спустя несколько минут их процессия наконец вышла на берег Байкала. Ледяной ветер стал ещё более ощутимым, но только не для иллюзиониста, его согревало предвкушение, вера. Но вот природу вокруг ничего такого не грело, толстый слой льда уже сковал воду, на котором прямо перед ними виднелась прорубь, наскоро выломанная, по всей видимости, обычной лопатой. Как будто кто-то собрался порыбачить без всяких отлагательств и настолько сильно спешил поймать рыбу покрупнее, что просто не заморачивался о красоте. Но эта прорубь была не для ловли рыбы. Эта прорубь предназначалась для него. Он понял это практически сразу — это было первым испытанием из тех трёх, о которых говорила Анна. Очищение стихией воды. Каким-то непонятным образом он так же понял, что это символизировало его смерть. Конечно, не в прямом смысле этого слова, по крайней мере, до третьего, последнего испытания. Но метафорически — да, это была она. И это его совершенно не пугало, как не пугал бы поход в магазин или что-то столь обыденное. Дальше, вероятно, последует земля. Как некий переход, лимб, междумирье. Как именно это будет происходить, он не представлял, но и не заморачивался по этому поводу. Он доверял выбранному пути и всё равно скоро всё узнает наверняка, зачем гадать? И как только узнает, был уверен — пройдёт и через это. И тогда останется третье, последнее испытание. Огонь. Огонь всегда символизировал новое начало, искупление, избавление от прошлого. Во многих культурах мёртвых предавали именно огню, чтобы те оказались в лучшем месте. Так и предстояло и ему. Очиститься в пламени, избавиться от всего, что мешает ему идти дальше, и вознестись. Огонь сулил ему перерождение, он это точно знал. И это была уже не метафорическая, а самая настоящая смерть. Но его и это не пугало. Это какой-то пиздец, по-вашему? Ларионов так не считал. Уже было упомянуто, что думать так, как думает среднестатистический человек, он сейчас не мог. Было ощущение лёгкого галлюциногенного трипа, казалось, с ним говорят деревья, ветер шепчет свои секреты, а ему самому море (или в их случае — озеро) по колено. Хотя, может, всё дело в том странном чае, что он выпил пару часов назад? Трудно точно сказать. Но в чём бы дело ни было, одно было очевидно — перспектива шагнуть в ледяную прорубь его точно не пугала. Его вообще ничего не пугало. К тому же, как может пугать перспектива оказаться в раю? Оказаться там, где нет ни боли, ни страданий, ни даже скорби, разве такое может страшить? Он думал, что совершенно точно нет. Он, наоборот, как можно скорее хотел это сделать. Спасти других и спастись самому. Именно поэтому он ещё раз посмотрел на мать Анну, ловя её одобрительную улыбку, и ступил на лёд. Шаг. Ещё один. Секунда на то, чтобы посмотреть на кромку воды, вероятно, по привычке, ведь инстинкт самосохранения отсутствовал напрочь. Ещё секунда на то, чтобы перед глазами встали чужие, тёмные, умоляющие прийти в себя, считающие, что он, вероятно, чокнулся, раз решил сделать это. Иллюзионист мог поклясться, даже почти услышал истошный крик Влада в своём сознании, умоляющий не делать херни. Но что Череватый понимает в высоком, в божественном? Совершенно точно ничего. Он, конечно, бы не понял, что Илья делает это и для него тоже. Он и сам только недавно пришёл к этому, и если чернокнижнику суждено, он тоже когда-нибудь это поймёт. Поймёт, что он сделал правильный выбор. Что спас его. А если нет, что ж, значит, так суждено. Ещё одна секунда, прежде чем сделать последний шаг вперёд. Прямо в ледяную воду.