Найти кукловода

Вокруг всё ещё было темно. Было темно и чертовски тихо. Влад проморгался, но зрение никак не могло сфокусироваться. Он попытался рассмотреть очертания хоть чего-нибудь рядом с собой, но сумрак был настолько плотным, что казалось, будто его закатали в консервную банку со шпротами. Голову сдавливало, воздух был густым, спёртым, и даже пахло чем-то отдалённо напоминающим стухшую рыбу. Ориентация в пространстве совершенно потерялась, а кровь в висках нагревалась. Это было настолько больно, что хотелось выть или продрать кожу головы ногтями, до самых костей, чтобы выпустить эту лаву наружу. Глаза болели, а позвонки ломило так, словно у него был жар. Он попытался пошевелиться, но тело отзывалось противной, ноющей болью в каждой мышце. С усилием он покрутил головой, но недомогание не только не прошло, оно усилилось, добавляя к общему состоянию ещё и тошноту. Он пытался прищуриться, на ощупь определить, где он находится, но видел только темноту, а чувствовал — лишь холод. Сложно сказать, сколько времени он провёл за попытками определить своё местоположение, может быть, час, может, всего несколько минут. То ли время вокруг него остановилось, то ли он был в слишком далёком от нормального состоянии, но понимание всё никак не приходило. Бросив эту затею, чернокнижник попытался хотя бы вспомнить, как он сюда (где бы он ни был) попал, но последнее, что он помнил — они с Ильёй полоскали Левина и думали, что им делать дальше. Тогда было светло и тепло, и сидел он на мягкой перине, а сейчас его спину совершенно точно подпирала ледяная стена, а эта темнота уже наталкивала на мысль о том, что он ослеп, но, судя по тем мерцающим пикселям, которые видны, когда оказываешься в комнате с потушенным светом, говорили о том, что он всё ещё зряч, но проблему это, конечно, не решало. Где же он? Предчувствие того, что случилось что-то нехорошее, не покидало. Череватый попытался нащупать ниточку, связывающую его с Тьмой, и из носа тут же хлынула алая струйка. Голова закружилась, но он лишь смахнул кровь ребром ладони и снова попытался достучаться, и, к счастью, на этот раз у него получилось. Пусть и слабо, но сущность отозвалась внутри него, едва ощутимо зашевелившись. — Где мы? — прохрипел он и поёжился, услышав свой голос. Он звучал, как голос столетнего старика-туберкулёзника. Хотелось пить. До этого он не замечал своей жажды, но как только она дала о себе знать, думать получалось только о холодном, обволакивающем глотке воды. Во рту пересохло, слюна стала вязкой, противной, и он уже поднялся, чтобы попытаться отыскать что-то, что утолило бы его желание, как ноги подкосились, и он, пошатнувшись, врезался плечом в стену и медленно опустился на колени. Сил не было совершенно. Что же делать? — Где мы, чёрт возьми?! — повторил он свой вопрос. — Мы всё ещё здесь, — ответила ему сущность, сжавшись под рёбрами. — Где здесь? — В этом ужасном месте. Череватый снова огляделся, пытаясь подтвердить эти слова, но кроме непроглядной темноты вновь ничего не увидел. Даже зрение, которое обычно в таких вещах не подводило, никак не могло подстроиться. — Какого хуя тут, как у негра в заднице? — Что это значит? — Темно. — Да, темно, — отстранённо протянула Тьма. — Не хочешь спросить о чём-то действительно важном, вместо того, чтобы продолжать говорить твои эти странные слова? — Конечно, хочу, — фыркнул Влад. — Что это за место? Сущность неопределённо зашевелилась внутри, будто перебирала карточки со словами в его собственной голове, прежде чем наконец ответила: — Мы в комнате, которую строят под домом. Череватый непонимающе нахмурился, уже самостоятельно принимаясь перебирать эти метафорические карточки, прежде чем наконец смог найти ответ. Всё ещё хмурясь, он произнёс: — Мы в подвале? — Да, подвал. Что-то неприятно царапнуло по сердцу, а в животе завязало узел, и это точно была не Тьма. Что-то совершенно неприятное, инородное (сущность уже стала привычной, в каком-то смысле, как Siri на айфоне), а это чувство — новообретённое, пугающее… Да, пугающее. Вот оно. Это был страх. Картинка в голове прояснялась: им всё ещё грозила опасность, а он один, в чёртовом подвале. Понимание, что произошло или, быть может, происходит что-то плохое, пришло незамедлительно. — Почему мы в подвале? — Нас принесли сюда. Влад дёрнул бровью и тихо, невесело рассмеялся. — Вперёд ногами? Мы в Аду? — Нет, кретин, мы живы. Будь мы в Аду, ты бы это понял. — Я тебе говорил, забыть это слово. — А я тебе ответила, что не могу это сделать, — сухо отозвалась сущность. — Как будто бы это вообще возможно, что-то забыть… — Все иногда что-то забывают. — Но не я. — Тогда будь добра, вспомни, как мы здесь оказались. Тьма фыркнула и сказала: — Мне не нужно что-то вспоминать, потому что я ничего не забываю. Нас принесли сюда, потому что ты — человек, и твоё сознание способно отключаться, засыпать, поэтому мы здесь. — Я потерял сознание? — Не по своей воле. — Никто не теряет сознание по своей воле. — Я говорю о том, что на это повлиял кто-то извне. Не твоё тело и не я. — Меня огрели по башке? — Не физически, скорее астрально. Череватый несколько секунд переваривал услышанное, пазлы в голове постепенно складывались. Он откинул голову назад, ударившись затылком о бетон. Это определённо было худшее, что могло случиться. Если матери-суке-Анне понадобилось, чтобы его заперли здесь, то он даже боялся просто представить, что сейчас происходило с Ильёй. Они его уже убили? Тогда почему оставили его самого в живых? Логичнее было бы избавиться от свидетеля на месте… Или, может, они только собираются его убить, а он здесь, чтобы не мешался? — Илья… — неопределённо произнёс он. — Он жив, — ответила ему Тьма, и толика груза всё-таки свалилась с плеч, но в следующую секунду добавилась вдвое больше, когда она добавила: — По крайней мере, он пока жив. — Почему, пока? — спросил Влад, но подсознательно понимал, что не слишком горит желанием знать ответ. — Вы, люди — странные существа. Если решаете умереть — это становится смыслом вашей жизни.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Вода сомкнулась над Ильёй, погружая его тело в свой ледяной саван. Он не брыкался, не пытался вынырнуть и не боялся уйти далеко под лёд. Он верил в то, что спасает других, а значит, ему самому будет даровано спасение. Он вложил свою жизнь в руки судьбы и не смел ей противиться. Оставалось только чувствовать, как замерзает каждая клеточка его тела, как коченеют непослушные пальцы, как лёгкие опустошаются, выпуская последний воздух. Вода заключала его в свои смертельные объятия. И ему оставалось только расслабиться в них. Мысли терялись в мареве. В памяти всплывали лица тех, кто проживал с ним его жизнь: родители, коллеги, друзья… Влад. Он отдал им свою жизнь по кусочкам, и уже давно не был целым, но сейчас, в двух шагах от смерти, не жалел ни о чём. Тем более не жалел, что послал к чёрту спокойствие и посвятил последние дни Череватому. Он никогда бы об этом не пожалел. Это было больно, сумбурно, со слезами вперемешку с кровью, но это было то, что он искал всю свою жизнь. Это и была вся жизнь. И уходить уже совсем не страшно. Он был счастлив, а это главное. Он чувствовал, что сердцебиение замедляется, практически сходит на нет, но эйфория не угасала, наоборот, прибывала, распирая изнутри. Глаза оставались открытыми, вглядываясь в чернеющую муть. Странные тени скользили вокруг, а лучи пламени факелов пробивались сквозь толщу льда, рисуя причудливые узоры. Дыхание закончилось. В груди закололо, словно кто-то рвал сердце на части. Желание дышать стало нестерпимым, почти физической болью, но он не сдавался. Он знал, что должен оставаться спокойным. Он знал, что должен вынести свой крест. Но всё же на секунду подумал, что принял смерть раньше, чем это ему было положено, однако в следующую секунду его что-то вытащило на поверхность. Он с хрипом схватил ртом воздух, заледенелые ладони ударились об лёд. Ларионов моргнул, картинка мира расплывалась, он слышал множество голосов вокруг, но все они сливались в единый гул. И в следующую секунду мир снова померк, но даже сквозь темноту сознания он ощущал своё скомканное, прерывистое, но настоящее, живое дыхание. Когда Илья открыл глаза вновь, было уже раннее утро. Настолько раннее, что мир вокруг казался синеватым. Он огляделся по сторонам и не узнал место, в котором находился. Он лежал на широкой кровати, устланной множеством лоскутных одеял, подле неё стоял табурет, на котором заботливо была сложена одежда. Комната, в которой он находился, была куда просторнее, чем вся избушка, отведённая под их с Череватым временное пребывание. Он не помнил, как здесь оказался и совершенно не понимал, как ему удалось выжить после ледяной проруби, но, к своему удивлению, чувствовал он себя вполне сносно и даже осознал, что проголодался. Недолго думая, он выскользнул из-под одеяла и, придя к несложному заключению, что одежду оставили специально для него, переоделся в идентичные тем, что надеты на нём штаны и грубую рубаху. Носки община не жаловала по непонятным причинам, но, не сильно размышляя над этим вопросом, Ларионов ещё раз бегло оглядел спальню и двинулся к выходу. Вместо дверей в этом доме использовали шторы, что было весьма умиляющим. В детстве он видел такое только у бабушки. Ненадолго он даже перенёсся в то время и, тепло улыбнувшись, отодвинул занавеску, оказавшись в той самой комнате с печкой и большим столом, где их в первый день встретила мать Анна. Неуверенным шагом он прошёл в центр. В печи потрескивали поленья, а на окнах начал появляться первый иней. Солнце только начинало вставать, и синева сумерек мешалась с златом света, создавая ощущение, будто он попал в самую настоящую сказку. Он совершенно забыл о голоде, забыл о том, что сегодня ему снова предстоит ещё одно испытание, он просто стоял, устремив взгляд в маленькое окошко, и наблюдал за тем, как Солнце поднимается из-за горизонта. Это было так красиво, даже голые деревья за окном в этом причудливом свете напоминали янтарь. Промёрзлая земля казалась совсем тёплой, рыхлой, ласковой, как будто весь мир сейчас показывал свою красоту только ему одному. Мир словно оживал. Он, словно, всем своим видом заставлял желать жизни больше чего-либо на свете. И в то же время, Илья знал, он ради этого мира должен умереть. Чтобы Солнце продолжало вставать, чтобы иней продолжал писать свои картины на стёклах, чтобы всё было как раньше. На секунду, а может, и на чуть дольше, в его голове проскочила мысль: «А нужна ли такому прекрасному миру такая кровавая жертва?». Он вдруг задумался: Солнце вставало миллиарды лет, жизнь шла на планете такое количество времени, которое, конечно, можно обозначить цифрами, но его истинные масштабы человек едва ли может понять. Ничто не могло погубить эту жизнь: ни Ледниковый Период, ни катаклизмы и катастрофы, ни смена эр, эпох, ни войны, ни падения и зарождения империй — всё это было и должно быть, и предполагалось, что будет и дальше, до скончания времён. Но что же случилось? Почему именно сейчас мир должен пасть? Почему он, небольшой артист, который большую часть своей жизни и не задумывался о чём-то вечном, о жизни и смерти, вдруг стал тем миссией, которому предстоит искупить грехи человечества? Есть ли вообще в этом смысл? Люди грешны, порочны, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но это неоспоримый факт — все так или иначе найдут своего змея и свой запретный плод. Почему он задумывается об этом сейчас? Сложно сказать. Только этой ночью он готов был костьми лечь за спасение рода человеческого, но сейчас какое-то зерно сомнения медленно прорастало в его груди. Быть может, как раз его пороки пытаются сбить его с верного пути? Кажется, в Библии было что-то насчёт созерцания прекрасного, что всё это так или иначе от лукавого. Может быть. Может. Но если затолкать все мысли и метания поглубже, можно позволить себе насладиться видом ещё чуть-чуть. Ещё немного. Он долго так простоял. Просто стоял и смотрел, как мир, подобно фениксу, возрождается из пепла. На самом деле, он созерцал эту красоту куда гораздо дольше, чем просто долго. Комнату уже вовсю залил оранжевый утренний свет, по телу хуже циркулировала кровь из-за несменного положения, а голод был весьма ощутимым. Прошли часы с того момента, как он оказался в этой комнате, и вот чья-то рука аккуратно легла ему на плечо. — Ты проснулся, — тихо произнесла мать Анна. — Как себя чувствуешь? — Я в порядке, — тихо ответил Ларионов, не отрывая взгляда от горизонта, и спросил: — Здесь так красиво, вы замечали? — Да, наши края славятся своей живописностью, — улыбнувшись, сказала Анна. — Мой Ростислав часто фотографирует эти места. Безделица, но, знаешь, приятно иногда поглядеть. Илья только задумчиво кивнул. — Это здорово. — Ты действительно хорошо себя чувствуешь? — вновь спросила настоятельница, нежно поведя ладонью по его спине и снова возвращая её на плечо. — Выглядишь уставшим. Ты хорошо спал? Ларионов моргнул, будто пытаясь уловить хоть малейшее недомогание в теле, но ничего такого не было. Он чувствовал себя просто прелестно, однако, в голове было много мыслей, было сомнение и непонимание, но он не хотел сомневаться. Он уже всё решил, сейчас у него просто минутная слабость, и он с радостью от неё избавится, поделившись своими страхами. Но, вновь высказывать своё недоверие было как-то совершенно неуважительно, учитывая то, что матушка относилась к нему со всей добротой, поэтому он решил зайти издалека: —Да… Да, я чувствую себя отлично, но знаете… — осторожно начал он. — Я не совсем понимаю, как я выбрался. И как я оказался здесь. Последнее, что я помню — это лёд… и темнота. — Ты же помнишь, что тебя ждут ещё два испытания, мой дорогой? Вода очистила тебя, смыла твои грехи, но ты ещё не готов к переходу, потерпи, скоро твой час настанет, — произнесла женщина. — Тебе сейчас нужно набираться сил, уже скоро ты станешь на шаг ближе к своей цели. — Да, — снова кивнул ведущий. — Да-да, конечно, но всё же… как? Я ушёл под воду настолько глубоко… не понимаю, как кому-то удалось меня вытащить. — Так и должно было случиться, не забивай себе этим голову, Илья, — мягко произнесла мать Анна. — Главное, что теперь твоя душа чиста и ты готов. Илья задумался. Он был готов. Он действительно считал себя готовым исполнить своё предназначение. Но речь шла о другом. Он может быть хоть сто раз готовым, но должен понимать и цель своего пути. Он никогда раньше не рассматривал смерть, как что-то плохое, это случается с каждым, не бывает исключений, но и как спасение, он её тем более не воспринимал. Тем более, как спасение для каждого в этом мире. — Готов принять смерть? — спросил он, гуляя взглядом по узорам инея. — Я готов, но хочу знать: почему это необходимо? — Я же тебе уже говорила, мой дорогой, это — не смерть, это твоё перерождение, — ответила матушка с улыбкой. — Это сделает тебя и всех нас свободным от греха. — Да, я знаю, конечно, но не могли бы вы мне объяснить, в чём смысл..? — Смысл чего? — Смерти. — Илья, я только что и уже не в первый раз… — начала Анна, но мужчина её тут же перебил. — Да, знаю я! — бросил он, но тут же осёкся. — Знаю, простите, но… я просто пытаюсь понять… Почему мир стоял непоколебимо так бесконечно долго и в одночасье все его опоры рухнули ко мне на плечи? — Это дар, а не ноша. — Да, дар... Но почему я? — Илья, разве я тебе недостаточно объяснила в прошлый раз? — с нажимом произнесла Мать Анна, разворачивая его за плечо к себе лицом. — Ты сделал этот шаг. Все мы на тебя надеемся, не засоряй свою душу раздором. Это всё нечистый в тебе говорит. Прими волю нашего Господа, прими веру. Женщина пристально посмотрела ему в глаза, продолжая что-то говорить, но он уже перестал понимать. Тепло и умиротворение в прямом смысле пробежало по венам, окутывая собой всё тело. Мысли снова смешались в липкий комок манной каши, оставляя в голове приятную пустоту. Он смотрел куда-то сквозь её лицо, её взгляд, и, казалось, совершенно забыл, о чём говорил минуту назад. — Тебе лучше? — словно откуда-то издалека спросила Анна. — Да, — только и смог выдавить Ларионов. — Нам пора, Илья. Матушка земля ждёт тебя. — Да…