Charmed/Зачарованный

— Arresto momentum! Юнги старается вложить в заклинание всю свою силу. Заклинание настигает Хосока примерно в двадцати футах от земли. Оно замедляет его падение, но этого недостаточно, — Хосок всё равно падает на траву, его тело выглядит полностью неподвижным. Наконец, остальные замечают это. Люди начинают выбегать на поле, чтобы помочь Хосоку. Всё больше людей кричат, шокированные этим зрелищем. Юнги чувствует, как Намджун кладёт руку ему на плечо и тянет назад, и только тогда Юнги понимает, что он практически перегнулся через перила, подсознательно пытаясь подобраться поближе к Хосоку, а сам при этом неумолимо оказался лицом к лицу с пятидесятифутовой пропастью. — Что, чёрт возьми, происходит? — Намджун кричит, перекрывая хаос. Слизеринцы вокруг них на трибуне начинают потихоньку праздновать, не понимая, что случилось что-то плохое. Некоторые смеются. Юнги поворачивается на каблуках, держа руку на волшебной палочке, импульсивно желая прервать это веселье, и Намджуну приходится останавливать его. Он бросает на него взгляд, говорящий: «Не делай этого». Он один из немногих людей, кто видел Юнги по-настоящему сердитым и знает, насколько это опасно. Юнги всё ещё действует инстинктивно, в чистой, неразбавленной панике и злости. Он вырывает свою руку из хватки Намджуна и убегает с трибун, сбегая по винтовой лестнице в попытке добраться до поля. Когда он, наконец, достигает низа, а потом и того места, он как раз подбирается вовремя и видит, как Хосока поднимают на носилках, при этом, защитные и стабилизирующие чары плавают вокруг него, как тонкий слой стекла. Его красивые розовые волосы прилипли к голове с засохшей крови, а вся половина лица покраснела и начинает покрываться уродливыми зелёными и жёлтыми синяками. На другой стороне поля Юнги замечает Чимина, который наконец-то присоединился к своей команде. Радостная улыбка исчезает с его лица, когда он оглядывается и видит суматоху на другой стороне поля. Юнги не знает, зачем он это делает. Он любит Чимина. Чимин был для него донсеном с тех пор, как они были детьми. Но Юнги ослеплён яростью, он чувствует, что его сердце разбивается вдребезги от страха за Хосока. Он бежит через поле, ловит Чимина, когда тот уже почти уходит с поля и направляется к раздевалкам. Юнги агрессивно оттаскивает его в сторону, и чуть не сбивает его с ног, заставляя того от удивления уронить метлу. — Хён? Чимин моргает, его лицо красное от волнения, а глаза всё ещё горят от победы. Юнги хватает его за воротник и прижимает к опорной балке. — Какого хрена ты ведёшь себя так будто ничего не случилось? Ты хоть представляешь, что ты наделал? Он мог умереть, Чимин! Он всё ещё может умереть! Голос Мина жалобно срывается. Глаза Чимина стали круглыми, как блюдца, а нижняя губа задрожала, и Юнги понял, что он не понимает и, видимо, ничего не знает. Ему никто не сказал. Он отпускает Чимина, делает шаг назад и чуть не спотыкается, прежде чем развернуться на каблуках и убежать. — Хён! — кричит Чимин ему вслед, но он не слышит этого. Не слышит ничего, кроме громкого звона в ушах. Когда он закрывает глаза, то видит лицо Хосока всего в нескольких дюймах от своего, с широко раскрытыми глазами, полными любопытства, и румянцем на щеках. Он выглядел таким красивым, таким живым, и от одной мысли об этом Юнги начинает тошнить. И его действительно сташнивает, как только он покидает стадион и, спотыкаясь, направляется к зарослям деревьев на краю поляны. Лес вокруг и сухие веточки трещат под ногами, перед глазами образ бладжера, бьющего Хосока, прокручивается в его голове, как какое-то болезненное видение. Всё, что Юнги может выдавить из себя, — это желчь, его внутренности инстинктивно скручиваются в комок, а потом рвота заканчивается. Вполне логично, что солнце сейчас скрывается за тёмными и зловещими на вид дождевыми облаками, а вдалеке угрожающе и насмешливо гремит гром. Как может светить солнце, если у Мин Юнги хотят отнять Чон Хосока?

***

По утрам и вечерам в лазарете тихо. Именно в это время Юнги предпочитает там находиться. В послеобеденное время находится там практически невозможно, потому что когда занятия заканчиваются, каждый человек, которому Хосок хотя бы раз послал солнечную улыбку, считает своим долгом потоптаться у его кровати. Эти ученики оставляют цветы, угощения из Хогсмида и открытки с пожеланиями выздоровления на столике у кровати Хосока. Во второй половине дня Юнги любит гулять по саду. Потом он возвращается в общежитие Слизерина, чтобы переодеться и помыться. Он почти ни с кем не виделся с тех пор, как Хосок получил травму. Юнги просто старается всех избегать. Но, конечно, ему приходится посещать занятия. Иногда он забирается в совятню, чтобы навестить Пуони, свою прекрасную сову-сипуху, которая всегда с любовью ухает, когда видит его, и взбирается на свою жердочку, чтобы ее погладили. Это дневное времяпрепровождение Мин Юнги. Он делает свои дела, пока в лазарете толпы других учеников. Но когда в лазарете тихо и пусто, если не считать мадам Помфри и случайных пациентов с разбитым носом или попавшими под случайные заклятия, Юнги любит быть рядом с Хосоком. Грудь Хосока, которая вздымается при дыхании, напоминает ему о том, что он жив. Он жив. В один из таких дней он видит Намджуна у входа в Большой Зал. Уже поздно, и солнечные лучи, льющиеся в окна, становятся всё более золотистыми, а тени — длиннее. Юнги зашёл сюда после урока прорицания, чтобы положить в рюкзак немного еды, прежде чем отправиться в лазарет. Сегодня вечером состоится матч по квиддичу, а это значит, что в лазарете будет пусто, никто его не побеспокоит. Никаких вопросительных взглядов. Никакого осуждающего шепота. Кроме того, у него есть чем заняться, помимо наблюдения за Хосоком. Намджун хватает его за руку, и булочки, которые Юнги не успел спрятать, рассыпаются по кафелю. Он избегает взгляда своего младшего друга. — Хён, — резко говорит Намджун. — Где ты был всё это время? Я искал тебя повсюду. Никто не знает, где ты был. Даже Чимин не знает. Ты что, не ночуешь в своей комнате? Юнги испускает долгий страдальческий вздох и скрещивает руки на груди, отводя взгляд в сторону. — Я был занят, — просто отвечает он. — Слишком занят, чтобы поспать? — Я спал в библиотеке. Мне так много нужно изучить. По крайней мере, это правда. Не в том, что касается библиотеки, а в том, что касается учёбы. Они работают над эликсиром амортенции на его уроке зельеварения на уровне N.E.W.T., и Юнги пытается не только достичь своего его, но и овладеть им в совершенстве. Он испытывает трудности, потому что ненавидит саму концепцию любовного зелья. Тем не менее, важно, чтобы он овладел этим навыком. В конце концов, судьбы зависят от того, насколько он овладеет этим. И, возможно, чем больше он работает над этим, тем больше он начинает винить пары зелья в том, что его сердце так сильно болит каждый раз, когда он видит Хосока, лежащего без сознания на больничной койке. (Как будто бы многолетняя влюблённость в Хосока не разбивает его сердце и без этого) — Что бы ты и упускал возможность поспать в своей постели? Ты забываешь, что я тебя хорошо знаю. — Намджун в том слегка безумном состоянии, когда его глаза слишком широко раскрыты, а каждое слово сопровождается резким движением рук, как будто он пытается донести свои намерения до головы Юнги не умственно, а почти физически, — посредством жестов. Юнги слишком устал, у него хлопот хватает. И у него нет желания что-то придумывать и продолжать врать, поэтому он просто пожимает плечами. — Не волнуйся так сильно. Ещё увидимся, Джуна. Юнги разворачивается и уходит, оставляя Намджуна возмущенно фыркать. Если он и говорит что-то ещё ему в спину, Юнги предпочитает этого не слышать. До Намджуна просто не доходит, наверное он смог бы его понять только в том случае, если на больничной койке лежал бы Сокджин, а не Хосок. Юнги, на самом деле, очень удивлён, что Намджун не слышал непрекращающихся слухов о том, что Мин Юнги проводит так много времени в лазарете рядом с кроватью Чон Хосока… это так странно. Когда Юнги возвращается в лазарет, там нет ни посетителей, ни других пациентов. Мадам Помфри весело кивает ему в знак признательности и уходит, чтобы разобраться с чем-то в одной из задних комнат. Юнги устраивается рядом с кроватью Хосока, сначала достает булочки и мандарины, которые он захватил с собой из Большого Зала, затем немного сложенного пергамента, перо и чернила. Сначала он очищает мандарин от кожуры и разделяет его на дольки, аккуратно раскладывая их на столе рядом с собой. Отправляя одну из них в рот, Юнги складывает ноги и, обмакнув перо в чернила, что-то пишет на пергаменте. «Следует отметить, что Амортенцию, сильнодействующее любовное зелье, ни в коем случае нельзя готовить для развлечения. На самом деле, в самой сути этого эликсира не подразумевается согласие другой стороны. К нему нельзя относиться легкомысленно. И если я когда-нибудь узнаю, что кто-то, воспользовавшись этой брошюрой, приготовил это зелье и применил его к кому-то, я никогда больше не напишу ничего подобного. Как бы то ни было, вот несколько советов и хитростей о том, как правильно заваривать это зелье, поскольку знание того, как варить это зелье, является ключом к любым экзаменам по N.E.W.T. по предмету…» Запись изученных методов занимает у него больше часа. Подняв глаза, Юнги с облегчением обнаруживает, что Хосок всё ещё мирно спит. Конечно, он спит теперь всегда, таково его состояние, но не всегда Хосок выглядит безмятежно. Иногда, когда Юнги смотрит на него, на его лбу появляются морщинки беспокойства, как будто ему снится тяжелый сон. Юнги всегда хочется протянуть руку и погладить его по лбу, но он никогда этого не делает, боясь прикоснуться к нему — боясь, что он может навредить ему ещё больше. «Это ты виноват, что он здесь, — думает Юнги, обращаясь сам к себе. Если бы только ты использовал другое заклинание. Если бы только ты его как следует притормозил. Если бы только ты не был таким дерьмовым магом. Хосок бы сейчас не лежал в лазарете.» Конечно, объективно это неправда, и в глубине души Юнги это знает. Травма головы Хосока по большей части связана с ударом бладжера, а не с падением. Сломанные при падении рука и таз заживают долго, но есть ещё и раздробленная при ударе челюсть. Юнги знает, но это не избавляет его от чувства вины. Наконец, он заканчивает свои записи и аккуратно складывает пергамент. Сверху он пишет: «Секреты Мин Юнги», прежде чем вытащить волшебную палочку и слегка постучать ею по печати. Заклинание обмана, над изучением которого он очень усердно работал на третьем курсе. Оно гарантирует, что для любого человека, который не является студентом, это просто будет выглядеть как чистый лист пергамента. «Секреты Мин Юнги» это своеобразная коллекция, сборник записей. Это наблюдения и эксперименты. Это то, чем Юнги занимался годами. Небольшая попытка доказать самому себе, что он не так уж и плох. А также это попытка доказать, что он всё ещё способен быть полезным другим. «Секреты " помогали и помогают Юнги держаться на плаву, даже если он никогда не получит за это должного признания и благодарности. Каждую неделю Юнги кладет пергамент с «Секретами» в карман мантии или рюкзак случайного студента.А потом ему нравится сидеть, сложа руки, и наблюдать, как его передают по кругу, или слушать, как люди шепчутся друг с другом о его секретах и советах, пока преподаватели не начинают обращать внимание. Это заставляет Юнги чувствовать, что, возможно, он каким-то образом помогает кому-то и что он полезен. Что история его семьи не делает его плохим человеком. Он никогда не перестанет пытаться доказать себе, что он не плохой человек. Что он не его отец. — Ты единственный, перед кем я когда-либо писал это, — тихо бормочет Юнги Хосоку, прежде чем спрятать пергамент в сумку. — Думаю, это что-то значит, да? После Юнги вынимает чистый лист пергамента и некоторое время смотрит на него. Вздохнув, он берёт перо и ещё раз обмакивает его в чернила, прежде чем начать писать. У тебя такой вид, будто ты сейчас видишь спокойный и приятный сон. Я счастлив это видеть. Мне не нравится, когда тебе снятся плохие сны. Всё, что я хочу сделать, это утешить и сделать так, чтобы тебе было комфортно, но я не могу. Если бы я мог сделать так, чтобы тебе больше никогда не снились плохие сны, я бы это сделал. Просыпайся скорее, пожалуйста. Мир без тебя холоден. Подпись: — Твой. Юнги аккуратно складывает пергамент и кладёт к остальным под горшок с растением. Это растение называется Мантия Леди. Юнги выбрал его для Хосока в Хогсмиде. Он слышал, что Хосок любит растения; что его любимый предмет после заклинаний — гербология. Семнадцать. Под Мантией Леди теперь семнадцать записок — по одной на каждый день с момента аварии. По одной за каждый день с тех пор, как Чон Хосок в последний раз улыбался. Юнги вздыхает и обхватывает голову руками. «Проснись!» — кричит он про себя. Он так хочет, чтобы Хосок проснулся. Он мысленно пытается напрячь свою волю и просит Хосока: «Проснись. Пожалуйста. Ответь мне.» Хосок, конечно же, не отвечает. Он, можно сказать, заперт в этом подвешенном состоянии, его кости всё ещё сломаны. Боже, Юнги всё бы отдал, чтобы унять его боль. Чего бы он только ни отдал, чтобы поменяться с ним местами. Всё, что угодно, лишь бы снова увидеть его улыбку.

***

… Однажды, когда Хосок был ещё маленьким, за много лет до того, как он впервые услышал о Хогвартсе, волшебниках и ведьмах, он был по глупости и из-за детского бесстрашия попал в беду. Это случилось прекрасным летним днём, одним из тех, когда солнце припекало несильно, но при этом дарило тепло. Хосок играл с друзьями на пирсе у пляжа. Он всегда любил воду, обожал плавать. Его родители часто шутили, что в прошлой жизни он родился рыбой, на что Хосок горячо возражал. — Мама, папа, если уж на то пошло, я бы был русалкой! Но вода может быть опасной, и однажды Хосок переоценил свои силы, пытаясь произвести впечатление на своих друзей, нырнув с края пирса и заплыв слишком далеко в бурлящую воду. Только всё было хорошо, а в следующее мгновение волна уже унесла его далеко от друзей и семьи, увлекая всё глубже. Вода жгла лёгкие, руки и ноги болели от усилий, которые он прилагал, чтобы удержаться на плаву. Маленькому Хосоку было больно и страшно. К счастью, его спасли и благополучно вернули на берег. Родители судорожно обнимали его и вместе с этим читали строгую лекцию. Эта ситуация заставила Хосока немного измениться: он по-прежнему обожал воду, но он научился быть осторожным. Хосок всегда думал, что нет ничего более болезненного, чем почти утонуть. Но это… это было намного хуже. Большую часть времени Хосоку казалось, что его голова находится под водой, как будто тысячи фунтов веса придавили его грудь, не давая ему вырваться, выбраться на поверхность. Каждый дюйм его тела болел. Хосоку нужно было облегчение боли, ему нужна была помощь, ему нужно было хоть что-то, но он ничего не мог сделать. Он не мог попросить об этом, как будто его рот был не в состоянии произнести ни слова, как бы громко его разум ни выкрикивал их. Его рот просто не слушался. И он был в странном состоянии, — будто бы он спал, но не совсем. Что-то среднее между сном и бодрствованием и так постоянно, не считая тех моментов, когда он и, правда, спал. Сильнее всего у Хосок болела голова, из-за постоянного давления ему казалось, что его мозг слишком велик для черепа. Хосок никак не мог отвлечься от этого состояния, как накатывала новая волна боли. За что его так наказали? Что он сделал не так? Он не знал, как долго пробыл в таком состоянии, но ему показалось, что прошла целая вечность. Хосок просто хотел, чтобы всё это закончилось. А ещё голоса. Голоса раздавались постоянно, но он почти не мог разобрать, что они говорят. У него было ощущение, что они говорят о нём, но он не мог до конца понять, что именно они имеют ввиду. Эти голоса казались смутно знакомыми, но Хосок не мог до конца определить, кто именно говорит. Среди них был один, который разговаривал с ним постоянно, его глубокий рокот успокаивал так, что в данный момент для него не существовало ничего другого. Этот голос был единственным утешением в состоянии Хосока. Словно маяк в бурном море. Хосок не знал, кому он принадлежал, но на подсознательном уровне он чувствовал, что этот человек хочет ему добра и это успокаивало. Но сегодня голоса вокруг него были наполнены напряжением, они обсуждали его состояние и его будущее, даже если Хосок этого до конца не осознавал. — Прошло почти три недели. Я не могу с уверенностью сказать, в каком состоянии находится его разум, но я знаю, что его физическое тело испытывает сильную боль. Он-магглорожденный, поэтому у нас нет никаких записей о том, как он реагирует на магические процедуры. Обращаться к родителям бесполезно, потому что они не поймут и половины из того, что мы им скажем. Потом заговорил другой голос, по-прежнему женский, но более властный. — Мы старались, чтобы всё шло своим чередом, но, боюсь, этого уже будет недостаточно. Я знаю, мы не хотели прибегать к крайним мерам, Поппи, но у нас нет выбора. Его тело не сможет срастись само по себе. Нам нужна возможность использовать Skelet-gro. Снова заговорил тот же голос. — Но мы пытались, поскольку он был без сознания, и он не мог глотать. Я думаю, его организм впал в шоковое состояние и отключился, чтобы попытаться защитить себя. Даже когда мы использовали Rennervate, он снова отключился за считанные секунды. — Тогда нам придется заставить его проснуться и оставаться в таком состоянии. Тогда мы заставим его принять это. — Но… но, госпожа директор, у него полностью раздроблена челюсть. Осколки кости… Это совершенно невыносимо — Прервала ее другая женщина. — Тогда найдите решение! Я не допущу, чтобы кто-то из моих учеников страдал так долго! Наступило молчание, за которым последовал тихий, встревоженный голос. — Возможно… мы могли бы воспользоваться шприцем. Прижать его кровати силой, разжать челюсти, а затем влить внутрь. Боже, мне ужасно стыдно даже думать об этом, но это может сработать. Внезапно раздался мальчишеский голос. — Я сделаю это. Я — я знаю, что я ничего не смыслю в медицине или целительстве, но… Мне необходимо ему помочь. Я буду держать его крепко, только, пожалуйста… пожалуйста, сделайте так, чтобы ему стало лучше. Мне нужно, чтобы ему стало лучше, чтобы он проснулся. Более мягкий женский голос звучит глуховато, будто отдалённо. — Ты уже так много сделал. Твоя быстрота мышления — одна из причин, по которой он так далеко продвинулся. Но если мы сделаем это, это будет неэтично. Он будет сопротивляться, потому что не поймёт, что происходит. Инстинктивно это будет естественной реакцией его организма, — сопротивляться ради защиты. — И я думаю… Я думаю, для тебя может быть слишком травмирующим видеть, как твой друг проходит через подобное. Раздаётся возмущённый возглас, и Хосок осознаёт, что он принадлежит тому же парню.