Сезон непрошеных гостей

Тымиш Домнич. Лукас несколько раз проговорил это имя по слогам, будто пробуя его на вкус. Ты-миш. Звучит просто, а всё равно — какое-то неудобное, цепляющееся за язык. Чужое. Что такого необычного мог разглядеть Джозеф в беспородном бродяге, который по сути никто? Даже магистратуру не осилил. Неяркий, безынициативный, пустой — ещё и наверняка травмированный своими приёмными семьями. Лукас ощутил почти физическую потребность увидеть этого человека — немедленно. Спокойно, глядя в глаза, объяснить ему, кто он есть на самом деле и почему ему не место в постели приличных людей. Возможность познакомиться появилась довольно скоро. Лукас привёз дочь и оставил её с детьми сына — в их семье это считалось совершенно приемлемым. Его девочка, дочь Риделей и трое младших Донованов почти всё время проводили вместе: то в доме на Ривердейле, то в синевирском поместье, то у Фионы, то у Риделей. ​У каждого ребёнка имелась собственная няня, но, по негласной традиции семьи, более ценным и предпочтительным всегда считался присмотр со стороны родственников. Было уже поздно. Лукас в тот день не успел к ужину и спустился на кухню, чтобы хоть чем-то перекусить. От скуки он пролистал местное меню — унылый документ, точно отражающий гастрономические привычки семьи. Если кто-то вдруг решит остаться в доме Донованов без предупреждения, ему придётся довольствоваться почти всегда индюшиной грудкой с салатом или пресным детским меню. В приложении к меню Лукас наткнулся на имя, которое уже вызывало у него глухое раздражение. Домнич числился среди приглашённых на ужин в ближайшее воскресенье. Лукас вздрогнул. Этого бродягу позвали не в ресторан, не в отель, не в какой-нибудь уютный загородный кемпинг с кедровыми домиками для туристов… Нет. Домничу открывали двери туда, куда чужаков не приглашали — в родовое гнездо, где выросло не одно поколение Донованов, где и сейчас растут дети. Хуже всего было то, что распоряжение исходило лично от Макса. Он собственноручно вписал примечание к сервировке, добавил в меню пару дополнительных блюд — явно наугад, совершенно не зная вкусов гостя и велел поставить тот самый сервиз. Не повседневный, не праздничный и даже не воскресный, а просто… особенный. Сервиз был из тончайшего костяного фарфора молочного оттенка и расписан вручную нежными синими узорами. Когда-то он был частью приданого его прародительницы Божены Палагн, и с тех пор переходил из поколения в поколение. У Донованов вообще было несколько наборов «для каждого случая». Красивой, нарядной посудой Макс мог бы пользоваться каждый день, но это мгновенно бы обесценило праздники. А этот, особенный сервиз, доставался лишь тогда, когда случай был странным, интересным, но не праздничным: в честь первого снега, теплого неожиданного ветра, хорошего настроения… или вот — случайного гостя, которого Макс почему-то решил впустить в дом. И это Лукаса злило. У него даже участилось сердцебиение. Это его собственный сын потворствует Джозефу, способствует разврату в собственном доме. Знает ли он последствия своего необдуманного шага? Понимает ли, что в глубине души Джозеф не желает, чтобы к нему прикасался другой мужчина? Нет, не понимает. Некоторые человеческие вещи ему в принципе недоступны. Задумывался ли Макс, что может не справиться с потоком чужих ласк и прикосновений, которые легко спровоцируют у него паническую атаку? Лукас решил не пускать ситуацию на самотёк. Абсурдно даже думать, что из-за Домнича может рухнуть семья. В их среде измены не редкость, как и пары, которые тайно практикуют свинг или встречи втроём. Такие союзы, как ни странно, бывают даже стабильнее многих «традиционных» браков. Никто не расстаётся по таким пустякам — слишком много денег, договорённостей и взаимных выгод скрепляют эти союзы. Но Макс и Джозеф совсем другое дело. Их держало вместе нечто гораздо весомее, чем контракты или статус. Они любили друг друга. ​В субботу у Лукаса мелькнула надежда, что ужин не состоится. Максу позвонили из перинатального центра Ванкувера: у плода диагностировали синдром верхней полой вены (SVCS)— случай запредельно редкий. В Британской Колумбии не нашлось специалистов с успешным опытом фетальной коррекции подобных аномалий, а Макс уже сталкивался с таким диагнозом — всего один раз, но справился блестяще. Несмотря на молодость, его руки обладали почти нечеловеческой чувствительностью. Он мог ювелирно работать с мельчайшими сосудами там, где хирурги постарше пасовали, боясь совершить роковую ошибку. ​Макса пригласили как ведущего фетального хирурга. Случай был крайне сложным, но операция прошла успешно: состояние плода стабилизировали, и после полудня в воскресенье Ульрих сообщил Лукасу, что Макс уже в самолёте. А перед ужином Лукас лично наведался к нему. Ульрих был на месте и выглядел несколько озадаченно. Шахматная партия на ореховом столе чуть заметно продвинулась вперёд и уже вырисовывалось преимущество белых. Но это не было окончательно. Всё могло измениться в другую сторону. ​— Я послал шофёра за Домничем, — молвил Ульрих. — Они уже пересекли мост Хай-Левел, а Макс опаздывает. Его самолёт только что приземлился, и по моим расчётам он будет здесь примерно через сорок минут. У Лукаса появилось странное, почти детское желание: чтобы Макс серьёзно опоздал. Но это было глупо — в таком случае ужин просто перенесут на другой день. Ульрих поднялся со стула, слегка размял мышцы и передвинул чёрную пешку на шахматной доске. Лукас отметил про себя, что ход совершенно бесполезный. Ульрих тоже это понял и вернул фигуру обратно. Он поднял прямой, лишенный эмоций взгляд на Лукаса и произнёс: — Мне нужно твоё разрешение, Лукас, на слежку за Домничем. Я бы хотел внимательнее присмотреть за ним пока он здесь, в Канаде. Как понимаешь, ни Макс, ни Джозеф такого разрешения не дадут. Лукас задумался. По статуту Ульрих мог обратиться с такой просьбой к старшим членам семьи Донованов, если действия Макса или Джозефа казались странными, опасными для клана. Но вступать в столь прямую конфронтацию с сыном он пока не был готов. Хотелось, чтобы это решение принял кто-то другой — например, Николас. Он с тоской окинул взглядом шахматную доску и вышел. ----- Тимофей Домнич оказался совсем не таким, каким Лукас его себе представлял. Даже на фото в собственных документах он выглядел другим человеком. То, что Тимофей не принадлежал к их кругу, становилось очевидно по той лёгкой растерянности, которую в нём вызывало великолепие этого дома. Похоже, он рассчитывал на куда более камерную встречу — где-нибудь на мягком уютном диване, в спокойной, демократичной атмосфере. ​Он принёс с собой бутылку вина. Лукас счёл этот жест милым. Вино было недорогое, из винного магазина, но, учитывая доход Тимофея, было очевидно: покупка заметно ударила по его бюджету. Тимофей незаметно покосился на Лукаса, он явно не рассчитывал на присутствие ещё одного человека. Лукас цинично усмехнулся про себя: будет знать, как заводить сомнительные знакомства в будущем. А вот взгляд Джозефа было выдержать куда сложнее: тот не скрывал своего явного недовольства. Но Лукас напустил на себя абсолютно невинный, даже придурковатый вид, будто совершенно ничего не понимал. ​Следуя правилам хорошего тона, Джозеф нехотя представил гостя: — Лукас, хочу познакомить тебя с… — произнёс он слегка натянуто. — Это Тимофей Домнич. — И тут же добавил: — А это Лукас Донован, отец Макса. Английский у Тимофея был весьма сносный, ровный. Но из-за сильного заикания общение с ним превращалось в пытку. Лукас даже испытал злорадное облегчение: может, у них ничего и не выйдет. К тому же Домнич заметно хромал. Как бы он ни держался, видно, что каждый шаг даётся ему с трудом, причиняет боль. По какой-то причине Тимофей не пользовался никаким вспомогательным устройством, наверное стеснялся. Джозеф с улыбкой взял из рук гостя вино и поставил на стол, рядом с открытым коллекционным бордо десятилетней выдержки. Ужин начали без Макса, хотя он опаздывал всего на несколько минут. Во главе стола тем вечером был Джозеф. Такое отступление от семейной традиции случалось редко, но нельзя сказать, что никогда. Тем не менее, право главы было закреплено исключительно за Максом. ​За столом Лукас сидел напротив Тимофея, и это давало ему возможность рассмотреть гостя более основательно. Что он мог сказать о его внешности? Серый. Это было первое, что приходило на ум. Но не в смысле невзрачности, а в том глубоком, мятежном оттенке, который доминирует в грозовом небе перед самой бурей. ​У него были стальные серые глаза, которые необычайно красиво сочетались с пепельными волосами. Благородный высокий лоб, чуть широковатое лицо и безупречная форма головы делали его внешность притягательной, от которой не хотелось отводить взгляд. ​Если отбросить всю эту неприязнь, Лукас вынужден был признать: Тим — овощ с той же грядки, что и его сын, что и Джозеф. Это усложняло всё до предела. Все трое могли опасно привязаться друг к другу. Размышления Лукаса прервал резкий звук открывшейся двери. Макс ворвался в гостиную, словно порыв холодного воздуха — свежий, собранный, будто сошёл с обложки журнала, а не провёл время в операционной над сложнейшей фетоскопической процедурой. Переодеться к ужину он успел ещё в самолёте. Не тратя лишних слов, лишь коротко кивнув присутствующим, Макс занял место на другом торце стола — точно напротив Джозефа. Тимофей, завидев Макса, мгновенно напрягся. Контраст был разителен. Ему стало мучительно неловко за свой внешний вид — поношенные джинсы и выцветшую клетчатую рубашку. Эти вещи, вероятно, когда-то пожертвованные с чужого плеча, но всё же лучшие из тех, что у него были здесь в Канаде. Предвидел ли Джозеф, насколько неуютно будет гостю в этих стенах? Со стороны происходящее действительно могло выглядеть так, словно двое пресыщенных мужчин решили позабавиться, унижая человека, оказавшегося в уязвимом положении. Но это было бесконечно далеко от истины. Ни Джозеф, ни Макс никогда не опустились бы до подобной низости. Просто им выдался свободный вечер — хорошая возможность для более близкого знакомства. Так почему бы не пригласить гостя? Макс умел хорошо держаться в обществе, демонстрировал безупречные манеры, но его перфекционизм часто морально давил. ​Он взял салфетку, расправил её идеально выверенным движением и положил на колени. Движение было незаметным, лёгким, но Лукасу почему-то вмиг стало душно. Тимофей, мгновенно уловив свою оплошность, поспешно взял и тоже положил себе салфетку. Некоторое время Макс ел молча — за время пути он изрядно проголодался. Однако, едва утолив первую потребность, он переключил внимание на гостя. Теперь он начал препарировать его, словно подопытную мышь в своей лаборатории. — Как там у вас в Украине… с гомофобией? — спросил Макс так, будто уточнял погоду. — Х-х… Хорошо у н-нас с гомофобией. — очень серьезно ответил Тимофей. Макс улыбнулся: — Поэтому вам приходится прятаться от своих же? Вы же гей, может быть би. ​Тимофей вспыхнул, словно от пощёчины. ​— Н-не хочу п-проблем. Я на с-стройке работаю. П-переодеваюсь… с-со всеми. ​— Коллеги возбуждают? — в лоб спросил Макс. ​— Ни… ни в к-коем случае. Я п-пока на людей не к-кидаюсь… Лукас видел своего сына насквозь: чужая неловкость раззадоривала Макса. Странная агрессия, с которой он трогал слабые места Тимофея, была самым верным признаком интереса. С людьми, не вызывавшими у него симпатии, Макс общался строго по протоколу, экономя эмоции. Здесь же явно прощупывал почву. — Но ваша жизнь заметно усложнится, если вы выйдете из шкафа… Правда же? Тимофей глубоко вдохнул — будто пытался переступить через давний, липкий стыд. — Правда… Если ещё полчаса назад Лукас откровенно недолюбливал Тимофея, то теперь испытывал к нему странную нежность, граничащую с жалостью. Чувство по силе сродни с любовью. ​Он улавливал пугающие параллели в судьбах Тимофея и собственного сына. Но если гость вызывал щемящее сочувствие, то Макс, при всей своей внешней безупречности, в этот момент казался мерзкой, высокомерной тварью. И чувства вызывал соответствующие. ​Да, Макс был жесток. Лукас не понимал, зачем сын поднял эту тонкую, болезненную для Тима тему так скоро, прямо за столом. Ведь родину, как и ориентацию, не выбирают. ​— Но почему ты сражаешься за страну, в которой у тебя нет будущего? — не унимался Макс. — Это ведь не твоя страна. Она о тебе не заботилась. Позволила умереть твоей матери… Макс ударил слишком больно. В ответ на удар Тимофей впервые за вечер улыбнулся. Это была красивая, спокойная улыбка. Он смотрел на Макса так, как смотрят на неразумных детей, больных или, может быть, на кого-то слишком неопытного. — Это не… не по своей воле, — сказал Тимофей. — Если б я не б-был в стране, когда закрыли границы, я бы никогда не вернулся. Но бегать, с-скрываться… п-противно. Ответ Тимофея, похоже, Макса удовлетворил, и он на некоторое время притих. У Лукаса же вспыхнуло острое желание ударить сына по его наглому, вызывающе совершенному лицу. Тем не менее, в то же время Лукас улавливал скрытые в Максе зачатки человечности. Макс видел, как Тимофею трудно разобраться с порядком подачи блюд, с этим вычурным сервизом и столовым серебром, замечал страх гостя испачкать безупречную шёлковую скатерть. Он абсолютно незаметными движениями подсказывал, какой столовый прибор нужно брать. Делал это так естественно, абсолютно не унизительно. ​Получалось, что Макс говорил откровенно обидные вещи, но на деле проявлял заботу. Как ни дико выглядело поведение Макса, Джозеф совсем не вмешивался в разговор и даже не пытался облегчить участь Тима. Он занял позицию отстранённого наблюдателя. Его дело доставить добычу в зубах своему партнёру; как эту добычу разделывать — решать уже Максу. Лукаса же всё настойчивее грызла одна мысль: не травоядное ли у него дитя? Макс, при всей своей хищной оболочке, явно не умел «переваривать» взрослую мужскую добычу. Между ними с Тимофеем не витало даже намёка на флирт — о сексе и речи быть не могло. Макс откинулся на спинку стула, внимательнее взглянул на Тимофея и вдруг попросил: — Повернитесь чуть. Расстегните ворот. Тимофей неуверенно подчинился. Сквозь ткань открылся тонкий, ровный шрам — он тянулся от основания шеи вниз, тёмно-розовый, свежий на вид. ​Лукас внутренне содрогнулся. Да, совпадений между Тимофеем и Максом слишком много, больше чем он предполагал. Ещё немного — и Макс начнёт видеть в Тиме человека, личность, а не разовый сексуальный трофей. ​— Осколочное ранение? Торакотомия и репозиция рёбер? — воскликнул Макс, будто подтвердилась его давняя догадка. ​ — Д-да. Н-но это уже не страшно. Макс на секунду опустил глаза, а затем и сам расстегнул несколько пуговиц, предварительно ослабив узел галстука. Перед Тимофеем открылся шрам, в точности повторяющий его собственный, но гораздо более старый — бескровно-белый, почти слившийся с кожей. В этом жесте Макса было что-то располагающее. Скованность Тимофея ушла и он смог хоть немного расслабиться. ​ Вскоре выяснилось, что Тимофей обладает феноменальной памятью и аналитическим складом ума: музыка была для него своего рода математикой. Он виртуозно владел множеством инструментов и обладал идеальным слухом. Поразительно, но когда Тим пел, дефект речи бесследно пропадал. За годы в школе искусств Тимофея, помимо углублённых занятий музыкой, обучили основам классического танца, а уроки живописи привили ему стойкую страсть к модерну и ар-деко. В этом отношении ему действительно повезло — особняк на Ривердейл-драйв был ровесником этих стилей и хранил множество аутентичных артефактов. После ужина Макс вызвался провести Тимофею небольшую экскурсию по дому. Учитывая ограниченную мобильность гостя, осмотр пришлось свести к демонстрации картин. В доме хранилось немного подлинников, но каждый из них был настоящим сокровищем: сочные ар-деко портреты Тамары де Лемпицкой, эскизы Эдгара Дега и пастельные пейзажи Мориса Утрилло. ​Эти полотна были ровесниками самого особняка. Их приобретали не на аукционах, а, так сказать, «из первых рук» — прямо в парижских мастерских и на вернисажах, пользуясь личными знакомствами с художниками той эпохи. Спустя век стоимость этой камерной коллекции стала поистине астрономической. ​В библиотеке же целую стену занимала голландская классика XVII века. Патриарх клана, Питер Донован, питал к этой школе фанатичную любовь, лично покупая или выменивая большую часть полотен. Но поскольку это обширное собрание совершенно не соответствовало общему стилю особняка, его укрыли именно здесь. ​Ходили слухи, что где-то в кабинете при хозяйской спальне хранится невероятно редкий шедевр, мировая сенсация — крошечный Вермеер. Но это оставалось лишь легендой — вряд ли такой гость, как Тимофей Домнич, мог быть удостоен чести взглянуть на него. Тем временем Джозеф, оставшись наедине с Лукасом, решил высказать ему всё, что накопилось: за испорченный вечер, за навязчивое присутствие в их интимной жизни и даже за то давнее, невинное подглядывание, случившееся ещё в самом начале его совместной жизни с Максом. ​Но Лукас, как законченный интриган и манипулятор, взял инициативу в свои руки и напал первым: ​— Ну что, доволен, Джоз? Удалось ли тебе то, что ты задумал? Думаешь, они сейчас потрахаются в библиотеке или, может, прямо в вашей спальне? ​— Нет! — грубо отрезал Джозеф. — Это исключено. У нас договоренность — в спальне только втроём! Максу нужно свыкнуться… Он не может как ты… Лукас покраснел, но быстро взял себя в руки и продолжил атаку: ​— Ты слишком самонадеян, Джозеф! Макс влюбится, и тебе придётся приложить много усилий, чтобы возвратить его обратно в семью! — он сделал паузу. — Ты дурак! — В-врёшь ты, Л-лукас! — Джозеф заикнулся от злости, словно заразился этим от своего гостя, — Он меня любит, М-е-н-я! — Тогда зачем ты его хочешь подложить под другого. Ведь Он же будет страдать. — Он не будет страдать! — Джозеф горько усмехнулся. — Он уже страдает. Очень давно. И страдает по твоей вине. ​Кулаки Джозефа непроизвольно сжались, в воздухе повисло предчувствие драки. Но он подумал о Максе, и его губы расплылась в лицемерной неестественной улыбке. ​— Ты, как всегда, не видишь дальше своего носа! Это с ним давно. Иногда — без видимой причины, но всегда — когда я вхожу в него. Каждый раз это превращается в маленькую паническую атаку. В боль. Я вижу, каких усилий ему стоит эта борьба. Ты хоть понимаешь, что между Магнусом и мной у него не было никого? Вообще никого. Все его ассоциации с близостью отсылают к тому единственному, кто у него был — и кого он больше всего хочет забыть. ​— Сам решил, что так думает Макс, или он тебе рассказал? ​— Так считает его психолог Хезер. Но мне плевать, как она считает — я всё это чувствую. ​— Думашь, этот Тим, который сам как побитая собака, способен хоть что-то изменить? — злорадно процедил Лукас. ​— Теперь так не думаю, — глухо согласился Джозеф, — вижу, это была скверная идея. — Тебе стоило сначала посоветоваться с семьёй, а не городить всю эту чушь, — прикрикнул Лукас, не скрывая раздражения. —Тим глубоко травмирован как и Макс. Только у Макса сейчас всё в порядке, а у Тима — нет. Ничего хорошего его в будущем не ждёт. ​— Я выбрал Тима... такого, какого выбрал бы для самого себя, — задумчиво произнёс Джозеф. — Он хороший. Но, видимо, я просчитался. ​— А нужно было выбирать не «хорошего», — взгляд Лукаса стал ледяным. — Стоило искать опытного хастлера, Джозеф, чтобы это сработало. А что сделал ты? — Лукас презрительно махнул рукой. — У Тимофея опыта — ноль. Ему самому нужен поводырь. Я же вижу: он боится мужчин Лукас даже не подозревал, насколько был прав: Тим действительно боялся. Воспитанный в строгой религиозной среде, он привык скрывать свою гомосексуальность. В Украине, казавшейся ему монолитно гомофобной, он никогда бы не решился открыться, задыхаясь от чувства собственной ущербности. Но здесь, в Канаде, всё было иначе. Чужая страна, трёхмесячный отпуск на реабилитацию и полное отсутствие знакомых давали ему призрачный шанс на риск. Он утешал себя мыслью: если всё закончится крахом, позор не последует за ним через океан. Всё, что случится здесь, здесь и останется. Из всех откликнувшихся на его запрос Джозеф казался единственным реальным вариантом: врач, небрезгливый к его увечьям, терпеливый к проблемам с речью. Тим считал его безопасным, ведь не верил, что медик, дорожащий своей репутацией, способен причинить ему сильный вред. ​То, что к Джозефу прилагался другой партнёр, совсем не пугало. Тим понимал: серьёзные отношения невозможны в любом случае, поэтому не имело значения, будет их двое или больше. Зато он оторвётся — отыграется за все годы вынужденного воздержания.