Сезон непрошеных гостей

В преддверии пасхальных праздников в доме на Ривердейле установилась необычная тишина: вся семья, включая детей и хозяев, уехала в Синевир. ​Причиной тому была Генеральная Уборка, которую проводили трижды в год: на Рождество, Пасху и ближе к осени, на День Урожая. Убирались с особой тщательностью: вычищали даже углы в комнатах, которыми не пользовались годами, и обязательно меняли занавески на окнах — зимние на более лёгкие летние и обратно. ​Для Макса и Джозефа весь этот процесс был слишком обременительным и шумным. Поэтому дни больших уборок они предпочитали пересиживать у Риделей. Те были не столь религиозны, их дом был поскромнее, требовал намного меньше работников клининга, да и генеральные уборки не были приурочены к праздникам. ​ В Чистый четверг окна уже сияли чистотой, но пока ещё не были наряжены в новые занавески нежных весенних расцветок. Рабочие наводили последние штрихи. ​Лукас ненавидел этот момент незавершённости. Всем этим хаосом управляла его мать. Но судя по тому, что в доме не звенел её командный голос, Лукас догадался: та прячется на чердаке, в излюбленном ею месте. Он поднялся наверх. В это время чердак казался самым уютным местом в доме. Фиона раскачивалась в кресле-качалке с бокалом молодого Божоле и прислушивалась к звукам, доносящимся из вентиляционной шахты. Было отчётливо слышно, как переговариваются рабочие. Лукаса взбесило спокойствие матери. Она выглядела такой умиротворённой и невозмутимой. Как она может быть такой? Ведь догадывается, что творится в этом доме! Ведьма же. ​— Мама! — крикнул Лукас. — Ты хоть когда-нибудь волнуешься? ​— Милый Лукас, — Фиона неспешно отпила из бокала. — Я давно не в том возрасте, чтобы волноваться по пустякам. ​— Дети не пустяки, — заметил Лукас. ​— Кто, Ева? Чем же тебя расстроила эта крошечная пацанка? Может ты недоволен, что она целыми днями что-то разбирает: часы, прочие механизмы? Так это пройдёт. Она обязательно перерастёт и будет расчленять кукол, как её старший брат – Максимус-Теодор. — Причём здесь дочь, какие куклы? Мама! У Макса проблемы… у Джозефа тоже. Ты что, правда не видишь, что они посходили с ума? — Ах, эти… — Фиона устало вздохнула. — Совершеннолетние ребята. Зачем ты к ним лезешь, сын? — Джозеф нашёл для Макса «игрушку» на сайте знакомств. Думаешь, это нормально? — Значит, таки правда, — Фиона качнулась в кресле и отставила бокал. — Я не вижу ничего предосудительного, если эти двое кого-нибудь прижмут. Я в их возрасте с лесником в парке такое отжигала! А у этих всё как-то скучно. — Мама, ты совершенно несерьёзна, — резко оборвал её Лукас. — Не сравнивай себя, свободную женщину, с парой геев. На них и так смотрят с предубеждением, буквально дожидаясь малейшей ошибки. Помни всегда – у них трое детей. — А я считаю, вы преувеличиваете проблему, — спокойно сказала Фиона. — Ты… и Джозеф. Своим беспокойством вы только хуже делаете. Вы не даёте Максу забыть. Позволяете ему заниматься самокопанием. – Давай я сам решу, где я преувеличиваю, а где — нет, мама, — Лукас нахмурился. — Чтобы во всём разобраться, мне нужен доступ к камерам в спальне сына. Или хотя бы прослушка. ​— Ещё чего не хватало, — фыркнула Фиона. — Смотри, дорогой, это может войти в привычку. Учись наблюдать, не прибегая к... подобным мерам. ​Лукас заметался по чердаку. Он нервно шагал вдоль вентиляционной трубы, взглядом пытаясь распутать хитросплетение каналов и переходов: ​— Куда выходит вытяжка из его комнаты? ​— Ностальгируешь по временам, когда мог беспрепятственно подглядывать за собственным сыном? — властно, с ледяным оттенком в голосе спросила Фиона. Лукас задумался. Нет, никакой ностальгии — сейчас был совсем другой случай. И он действительно требовал вмешательства. ​Джозеф, казалось, не осознавал, насколько давно его жизнь перестала быть частной. Один неверный шаг — и они станут лакомым куском для пересудов элитных старух — тех, что мило улыбаются на благотворительных приёмах, а потом крошат чужие судьбы за утренним кофе. А там — недалеко и до краха: репутация безупречных, недосягаемых медиков может обесцениться в одночасье. ​— Этот украинец должен быть невероятно красивый, — голос Фионы прорезался сквозь тяжёлые размышления Лукаса. — Джозеф, я уверена, выбирал что-то… похожее на себя. ​Лукас замер напротив узкого вентиляционного окошка с мелкой решёткой. Почему-то он был уверен: этот канал связан именно со спальней сына. Раньше эта шахта работала как испорченный телефон, передавая наверх любой шорох. Он знал, что прямо сейчас там, внизу, застилают постель. Но из тёмного зёва решётки веяло лишь мертвой тишиной. В спальне и прилегающем кабинете молодых Донованов недавно усилили звукоизоляцию. Вентиляционные каналы переработали и вывели через дополнительные коллекторы на чердак — раньше из них иногда просачивались звуки, теперь же воздух шёл бесшумно, почти стерильно. ​Макс скрывался не от Лукаса или взрослых домочадцев.​ Он боялся за детей. Боялся, что они услышат то, что не предназначено для их ушей. Дети не должны знать, что именно происходит за закрытыми дверями родительской спальни. ​Но в этом Лукас был не согласен: травмировать это новое поколение куда сложнее, чем все предыдущие. Эти дети знали, что их родители любят друг друга. Но, главное — родительской любви хватало с лихвой и им самим. — Лучше бы он был некрасив, — ответил Лукас Фионе. — Красота обезоруживает, она притупляет бдительность. Но Джозеф, к сожалению, повёлся на эстетику. ​Фиона поднялась с кресла, подошла к Лукасу и, нежно взяв его за локоть, подвела к дальнему слуховому окну. Там, в саду, сквозь серую дымку уже виднелась первая свежая зелень, едва заметные, сморщенные листья на деревьях — первые признаки жизни. ​— Не волнуйся, Лукас, — успокоила сына Фиона. — Эти двое — жуткие однолюбы. А тот мальчик, украинец… он их оставит. Про-ди-на-мит. Да-да, ты не поверишь, но даже таких, как Джозеф часто оставляют в дураках. ​— Ты это знаешь или на своих картах нагадала? — с язвительным скепсисом потребовал уточнить Лукас. ​— Это мудрость, сынок. Я очень мудрая. — Фиона улыбнулась. — Джозеф не из тех, кому интересны пустые, быстрые развлечения. Подсознательно он искал личность. И выбрал подходящего. Но у той стороны тоже есть право выбора. Ему, тому мальчику не нужен разовый секс. Но ничего другого наши предложить ему не смогут. Только свои красивые тела. ​— Но сейчас Тимофей желает именно разрядку. Я же вижу. Исключительно физиология, — возразил Лукас. ​— Ошибаешься. И все трое скоро поймут свои ошибки. А тот украинец… Говоришь, Тимофей... У него по судьбе совершенно другой человек. И их встреча уже предрешена. ​— Я, наверное, выброшу все твои колоды, — выдохнул Лукас. — Надоели пророчества. ​Фиона ничего не ответила, она прижалась к сыну, обнимая его так крепко и нежно, словно он снова был маленьким. Словно именно сейчас, именно здесь она пыталась наверстать всё, что упустила много лет назад.