Сезон непрошеных гостей

Чем больше Джозеф узнавал людей, тем сильнее привязывался к животным. Когда у его пса Карагёза начались серьёзные проблемы с позвоночником, он впервые столкнулся с жестокой реальностью: во всём Эдмонтоне нашлось удивительно мало мест, где бы действительно специализировались на заболеваниях опорно-двигательного аппарата у животных. Слишком часто перед владельцем обездвиженного питомца оставляли лишь два варианта — мучительная жизнь или эвтаназия. ​Джозеф не смог с этим смириться. Он вложился в создание реабилитационного центра для животных и со временем стал одним из его ключевых благотворителей. Центр принимал всех — от крошечных пациентов весом в пару килограммов до самых крупных, таких как лошади. Его участие не было символическим: он не просто жертвовал деньги, но и лично влиял на развитие центра, на расширение штата специалистов, на закупку оборудования, чтобы у владельцев тяжелобольных животных, наконец, появился реальный выбор. Джозеф вкладывал в центр больше, чем позволял его собственный бюджет. Макс ворчал, но неизменно закрывал финансовые дыры — животных он понимал и жалел, пусть и без особого энтузиазма. Джозеф же не ограничивался деньгами: он часто волонтёрил в центре и регулярно брал с собой детей. Это стало частью их воспитания — учиться ответственности, эмпатии и простому умению заботиться о тех, кто слабее. Макс же, наоборот, с возрастом и опытом всё отчётливее понимал уникальность и безвозвратность именно человеческой жизни. Он тоже помогал реабилитационному центру, однако его фокус был на людях. Макс знал, что реабилитацию Тима оплатил частично из своего кармана, но пока не видел желаемых результатов собственных вложений. Как и Джозеф, он вносил основную лепту деньгами. Но Макс также имел обязательный график волонтёрства, который требовалось отработать. Формально это считалось помощью, но фактически давало массу прагматичных преимуществ: снижало налоговую нагрузку, укрепляло социальный статус и открывало доступ к некоторым административным решениям и кругам, куда без благотворительности просто не попадёшь. ​К апрелю 2025 года у Макса тяжёлым грузом оставались неотработанные часы ещё с прошлого года — что говорило о катастрофической нехватке времени. ​Именно поэтому появление Тима в его жизни вынудило Макса пересмотреть свой график и наконец-то посетить реабилитационный центр. К тому же, там накопилось слишком много дел: уже давно следовало проверить отчёты по платежам и закрыть вопросы по грантовым заявкам. Без его подписи вся эта административная работа неизменно буксовала. Макс заполнял накладные на сестринском посту физиотерапевтического блока, когда услышал знакомое постукивание тяжёлой, хромающей походки Тима. Он поднял голову и негромко окликнул его по имени. ​Тим возвращался из зала ЛФК. По его опущенным плечам было ясно: настроение хуже некуда. Он уже понял, что с высокой долей вероятности ему грозит ампутация и пытался свыкнуться с этой мыслью. Учитывая, где Тим побывал, и то, что его нога находилась в состоянии критической ишемии — такой исход казался почти закономерным. Врачи не давали гарантий: нога была пугающе холодной и бледной, балансируя на грани жизни и некроза. Осознание своего состояния и страх перед неминуемой инвалидностью давили на душу тяжёлым, изматывающим грузом. Макс, наоборот, казалось, был в прекрасном настроении, хотя истинное положение его дел никто, кроме Джозефа, не мог знать. Он улыбался широко, даже чрезмерно открыто, как часто принято в Канаде. Тимофей же никак не мог привыкнуть к этой идеальной маске, понимая, что такая показная улыбка абсолютно ничего не значит. ​Макс, не отрываясь от бумаг, попросил Тима немного подождать, пока он закончит, а затем предложил выпить кофе. ​По правде говоря, Тим больше не рассчитывал снова увидеть кого-либо либо из Донованов. Тот единственный ужин закончился как-то странно, скомканно. Его подчёркнуто вежливо проводили до машины, а горничная на прощание вручила коробку с выпечкой — словно утешительный приз. Шофёр отвёз его домой, и на этом всё. Ни Макс, ни Джозеф ничего не обещали. ​Сам же Тим никогда бы не решился проявить инициативу. Он был убеждён, что пришёлся не ко двору, и уже успел с этим смириться. ​Это был привычный для него сценарий: большинство знакомств рушились ровно в тот момент, когда ему приходилось говорить. Он знал, насколько мучительно неловко его слушать. Но, к сожалению, ничего не мог поделать – вся терапия, которую он пробовал, заканчивалась провалом. Вопреки всему Тимофей искренне обрадовался визиту Макса. Он отчаянно нуждался хоть в какой-нибудь опоре. Пусть это будет неискренне, пусть лишь видимость участия — ему было всё равно. Сейчас он панически боялся оставаться один на один со своими черными мыслями. ​Он готов был позволить себя обмануть — лишь бы стало хоть немного легче, лишь бы почувствовать рядом сильное плечо. На другую, настоящую поддержку, он знал, ему рассчитывать не приходилось. ​Тимофей натянул куртку и молча побрел за Максом на улицу. Моросил мелкий, противный дождь. Когда они обходили широкую лужу у бордюра, Макс уверенно, но бережно придержал его за локоть. Охраны поблизости не наблюдалось — сегодня Макс был за рулём сам. ​Он привез его в уютную, но неприметную кофейню, скрытую от посторонних глаз. Местный персонал был на удивление молчаливым и владел искусством быть невидимым. Как и в доме Донованов у Тима приняли верхнюю одежду, тихо, не задавая лишних вопросов. Им не предложили меню, видимо зная о вкусах посетителя. Через минуту девушка официантка принесла дымящийся высокий кофейник и большое плато с закусками. Это были не просто бутерброды, а настоящие ювелирные изделия кулинарии, поражающие своей архитектурой и цветовой яркостью. ​На ломтиках крафтового хлеба возвышались сложные гастрономические конструкции: малиновый от свекольного маринада лосось с лепестками авокадо, розовый ростбиф с тончайшей трюфельной стружкой и, конечно, классика — чёрная икра на «подушках» из перепелиных яиц пашот. ​Тим невольно замер. Даже во время ужина в роскошном доме на Ривердейле всё было изысканно, но по-семейному просто. Здесь же еда говорила о принадлежности к закрытому кругу. Макс, впрочем, к еде так и не притронулся. Он лишь наблюдал за Тимом, время от времени делая редкие глотки чёрного кофе. За весь вечер он пригубил чашку всего пару раз. Тим был чертовски голоден. К концу реабилитации он остался практически без средств: выплаты из дома застряли где-то в бюрократических лабиринтах, а волонтёрских пособий едва хватало на аренду конуры. В его комнате в холодильнике могла бы повеситься мышь, если бы у неё нашлась верёвка. Поэтому закуски пришлись как нельзя кстати. Макс присматривался к Тимофею, не скрывая внимания. Он расспрашивал о жизни в Украине, но больше интересовался его личной историей, родителями и семьей. При этом он вёл разговор так, чтобы Тиму было легко отвечать: односложно или простым кивком. ​Иногда Макс переходил на русинский диалект, но Тим его почти не понимал, ориентируясь только на литературный язык. ​Когда Тим насытился, Макс предложил ему прогуляться по магазинам. Тиму ужасно жаль было оставлять на тарелке больше половины еды. К тому же он был измотан после реабилитации и меньше всего желал нагружать больную ногу. Но он не мог отказать Максу. Тим чувствовал: тот был не из тех парней, чьи предложения оспаривают. Макс пощадил Тима и не потащил его в шумные торговые центры. Вместо этого он припарковался у крошечного, пахнущего кожей магазинчика. Здесь продавали обувь ручной работы: простые туфли и ботинки без кричащих лейблов и сомнительных дизайнерских решений.​Это была именно та обувь, которая выглядит обманчиво просто, но стоит целое состояние и носится вечность. У ​Тима в Канаде была единственная пара кроссовок, которые он носил ещё с зимы. Они и новыми-то выглядели жалко, будучи дешёвым ширпотребом, а местная зима их не пощадила. От дорожной соли и слякоти они окончательно деформировались, раскисли и теперь насквозь пропускали влагу. Макс взял несколько пар ботинок. Коротким, не терпящим возражений, жестом отклонил помощь продавца и опустился перед Тимом на колени. ​Он помогал примерять обувь сосредоточенно, с пугающей нежностью. Его пальцы скользнули по щиколотке, едва касаясь больной ноги. Для Тима это было странно, возбуждающе эротично. ​Но под маской заботы Макс профессионально проверял точки пульсации: прижимал пальцы к подъёму стопы, затем к внутренней лодыжке. С каждым касанием его лицо чуть темнело от нарастающей тревоги. Кожа, на вид здоровая и неповрежденная, была пугающе холодной, а пульс под пальцами едва теплился, почти исчезая — явный признак критической ишемии. Макс понимал: время работает против них, и катастрофа уже стоит на пороге. Тим же от этих прикосновений мгновенно погрузился в странную, почти бредовую смесь глубокого умиротворения и жгучего возбуждения. Он не мог понять, что происходит: напряжённый, неловкий флирт или хладнокровный медицинский осмотр. Но нежное давление пальцев, скользящее по его больной, почти чужой ноге, ощущалось самой интимной, самой запретной сценой в его жизни. ​Нужная пара была выбрана далеко не с первого раза; Макс оказался прецизионно дотошен. Когда ботинки идеально подошли, он перешнуровал их сам, завязав шнуровку необычным, почти хирургически точным узлом. Затем заставил Тима пройтись по магазину, внимательно, оценивающе изучая его хромающую походку. Тем временем он протянул продавцу карту для оплаты. ​Ценников нигде не висело; Макс не обсуждал и не торговался. Тимофей мог только догадываться о цене, но был уверен: она многократно превышала ту сумму, которую он мог себе представить. И это не считая добавочной стоимости за таинственную атмосферу эксклюзивного магазина. Тим взял Макса за руку, пытаясь остановить столь дорогую покупку. Макс мгновенно накрыл его пальцы своей тёплой ладонью и твердо, но тихо сказал: ​— Нет, — в его тоне не было места для споров. — Это подарок. Позволь мне оплатить. ​Макс не дал Тиму возможности забрать с собой старые кроссовки, безжалостно выбросив их в урну прямо в магазине. Он знал, что иначе новые туфли так и останутся стоять в коробке неношенными, ведь для Тима они казались непозволительной роскошью. Эта болезненная экономия и страх перед расточительством словно вросли в него. ​— Это всего лишь вещь, — отрезал Макс, пресекая даже намёк на дальнейшие протесты.

***

Тем вечером Макс настойчиво напросился к Тиму домой, в его убогую конуру в полуподвале. Тим отчаянно не хотел принимать здесь гостя из-за вопиющей нищеты своего жилья, особенно Макса… ​Истинная причина визита Макса была совсем не дружеской. Он хотел увидеть полную медицинскую документацию Тима: КТ-сканы, а главное — данные УЗИ с допплером и реовазографии. Максу нужно было досконально разобраться в критической картине его сосудов. ​Макс спустился за Тимом на цокольный этаж, и ему резко в нос ударил тяжёлый, удушливый запах сырости и плесени. Это был запах, знакомый Максу с детства, когда ему казалось, что он сам весь пропитан им насквозь. ​«Странно, — подумал Макс. — В доме на Ривердейле, в синевирском поместье, у Фионы или Риделей — тоже есть подвалы, но оттуда не тянет такой болезненной плесенью. Наверное, дело в безупречной вентиляции». ​И было вдвойне странно, что от Тима самого не несло этим запахом; к нему словно не цеплялась грязь. В тесной комнате Тима был отведен угол для готовки, имелся небольшой санузел, стол и кровать. Таких квартир, напичканных на одном цокольном этаже, здесь было не меньше десяти, не считая общей прачечной и мини-котельной. ​По закону селить людей в подвалах без соблюдения норм безопасности запрещено. Налицо нарушение. Макс мгновенно это считал как хирург. Под потолком здесь имелось маленькое окно, прям как в его собственной комнате в детстве. ​От потока детских воспоминаний ему внезапно стало тошно. Пересилив это чувство, он рывком взял у Тима из рук объёмную папку с документами и сел за шаткий, но единственный стол. Сначала Макс методично рассортировал все снимки, отделив их от выписок и результатов анализов. Он начал с самого начала: с первой контузии… ​Затем полностью погрузился в чтение, словно входя в глубокий рабочий транс. Макс с хирургической тщательностью изучал каждый слог операционных протоколов, каждую цифру в анализах. Периодически возвращался к рентгенограммам и КТ-сканам, просматривая их на свет единственной лампочки в комнате. Тим молчал, боясь прервать это странное, почти фанатическое состояние полной сосредоточенности. Макс периодически делал снимки документов своим телефоном, чтобы изучить их подробнее позже. ​Затем последовали звонки. ​Один из них был определенно Джозефу. Макс консультировался с ним по поводу Тима. Он говорил быстро, рублеными фразами, пересыпанными сложным медицинским жаргоном, словно экономил каждую секунду своего времени. Тим почти не понимал этой шифровки, но за пределами комнаты его, очевидно, понимали идеально. Часа через два Макс попросил у Тима заварить чаю, но заварки в комнате не оказалось. Тогда Макс сделал ещё один звонок — домой. Вскоре приехал знакомый Тимофею шофёр с пакетом еды и даже с горячим, уже разлитым по термостаканам чаем. Макс чертил какие-то схемы в своём блокноте, пока Тим разбирал пакеты. Такого изобилия эта комната не видела с тех пор, как Тим здесь поселился… а может быть, и никогда. Не поднимая головы, Макс просто сдвинул в сторону стопку бумаг, давая понять, что Тиму можно накрывать на стол. Тим украдкой наблюдал, как Макс листает его медицинские документы. Никто и никогда не изучал этот пакет так внимательно — ни один врач, ни один консультант. ​По сути, ситуация выглядела полным абсурдом: фетальный хирург — считай что гинеколог! — сейчас с головой ушёл в изучение военной травмы. Тим уже почти полюбил это совершенное, безупречное существо — за его абсолютную сосредоточенность и этот странный, почти немигающий взгляд. Макс моргал так редко, словно даже на этом пытался сэкономить жизненную энергию. ​И Тим совершенно не представлял, как с такими небожителями можно заниматься таким приземлённым, грязным делом, как секс. Тем более — гейский секс! ​Как это делает Джозеф? Ведь Макс казался Тиму абсолютно бесполым, существом высшего порядка. ​Хотя… о чём это он? Джозеф был существом не менее эфемерным и безупречным. Это был чистый, рафинированный перфекционизм. Макс дочертил последний штрих в своём блокноте и вернулся своим присутствием к Тиму. И странная небесная магия словно обрела земную почву. Макс таки живой человек с мимикой, эмоциями, и жаждой жизни. Макс почти залпом выпил половину чашки теплого чая и занялся содержимым тарелки. ​— Хороший чай! — задумчиво произнес Макс. — Я предпочитаю чай, но вынужден пить кофе — утром, на работе… чтобы взбодриться. ​— З-з-зачем те-бе б-бодриться? Разве А-ангелы у-устают? — напряженно, с усилием выдавил Тим. ​— Почему нет? — Макс небрежно откинулся на спинку кресла. — Ангелы даже болеют, когда их ранят, и заикаются, если их сильно испугать. Тебе же это известно, Тим? ​– Н-нет, — напрягся Тимофей. ​– Тогда послушай, что я скажу. Мы похожи. Ты смотришь на меня и видишь себя. ​— М-мы р-разные, — почти шепотом возразил Тим. ​— Не соглашусь, — холодно, почти клинически сказал Макс. — Это объективно. У нас одинаковый рост, форма головы. Мы словно куклы, отлитые в одном молде, но собранные разными мастерами. Я почти уверен: если ты позволишь мне сделать генетический анализ, у меня, тебя и Джозефа мы найдем одинаковые мутации. ​— Я гораздо шире в плечах, — поспешно возразил Тим, хватаясь за это отличие как за спасительную соломинку. — Это адаптивный механизм, Тимофей. В тех условиях, где ты рос, выгодно казаться крупнее. Поживёшь немного в Канаде, в спокойной среде — и организм вернётся к своей естественной форме. Здесь показательная маскулинность не требуется. ​— Н-не поживу. У меня виза заканчивается через семь дней. ​— Если хочешь остаться — не проблема, — небрежно отмахнулся Макс. — Мой адвокат всё решит. ​— Я… я буду считаться д-дезертиром. ​— Не всё ли равно, кем тебя будут считать там? — голос Макса стал жёстче. — Ты уже отдал всё, что был должен, и даже больше. А вот тебя обделили. Я сужу по твоему заиканию, психическому состоянию, образованию. Даже консерваторию тебе не дали закончить. Значит, там не нужен ни ты, ни твой талант. Живой ты не нужен. ​— Е-если я не вернусь вовремя, меня объявят в розыск. И т-тогда… — Тим сглотнул, глядя прямо в холодные глаза Макса. — Тогда, когда я не п-приживусь в Канаде, когда вы с Джозефом мной наиграетесь… я стану не нужен даже себе. Макс знал, понимал, что доля правды в словах Тима есть. Канада сложная страна, а Альберта ещё и холодная. Привыкшему к другому климату Тиму реально может быть здесь некомфортно. Но почему он решил, что они с Джозефом с ним играют? Макс вяло шевелил вилкой уже совсем остывшую еду — доедать он, очевидно, не собирался. Ужин закончился в тягостной, звенящей тишине: каждый думал о своём. Тим лихорадочно следил за тем, как Макс поднялся из-за стола и неспешно начал собираться домой, виновато сжимая кулаки. Тим боялся, что на этот раз он уйдет навсегда, оставив его одного в этом холодном подвале. ​Уже у дверей Тим неуклюже протянул руку — будто случайно коснулся лица Макса, задержал ладонь, а затем прижался всем телом к его плечу, закрыв глаза от отчаяния. ​Макс оставался абсолютно неподвижен, позволяя Тиму лишь секунду почувствовать себя в безопасности. Затем, аккуратно, но твёрдо отстранил его, восстанавливая допустимую дистанцию. ​— Нет, Тим. Не надо, — его голос был ровным, как приговор, и не давал надежды. — Ты просто в панике. Ты сейчас в таком состоянии, что готов переспать с кем угодно. Это неправильно и нечестно по отношению к себе. ​— Разве не ради секса твой партнёр искал меня на сайте знакомств? — В голосе Тима прозвучала обида. ​— Именно ради этого, Тим. Тогда Джозеф предложил, и я молча согласился, просто чтобы не расстраивать его. Мы оба не думали о последствиях... Уже в машине Макс почувствовал, что каменная оболочка, которую он так тщательно наращивал вокруг себя, дала трещину и рухнула. Весь его мир вышел за пределы тех границ, которые он сам для себя установил. Мир, в который он никого, кроме семьи и самых близких, не подпускал. Теперь там был Тим. ​Макс не знал истинной причины, по которой Джозеф хотел третьего. Но логически догадывался: Джозеф так и остался заложником собственных комплексов. Ему всё казалось, что Макс чего-то недополучил, недогулял в юности. Джозефа всегда смущал нулевой опыт Макса. Их разница в шесть лет сейчас казалась несущественной, но когда тебе шестнадцать, а ему двадцать два — это ненормально. ​Джозеф называл такие отношения словом — груминг. Макс насмешливо не понимал, что общего между стрижкой собак и их чувствами. Макс любил безумно. Безумно. И сейчас, кажется, любит ещё сильнее. Джозеф как настоящий партнёр терпеливо ожидал Макса у дома в парке. Воздух пах озоном, как это часто бывает после дождя. В детских комнатах уже погас свет, но у Теодора мерцал ночник. Человек из охраны загнал машину в гараж, и Джозеф с Максом несколько мгновений молча наблюдали за ним. Затем Джозеф шагнул вперёд и обнял его. Макс почувствовал рядом родное дыхание, Такое привычное. — Я больше не хочу, — глухо признался Макс, — чтобы ты чувствовал вину, чтобы ты думал, что совратил меня. Я… Я не хочу себе другой жизни, другого прошлого, кроме как с тобой. Я очень люблю тебя. — Макс. Макс, — Джозеф взял за руку Макса, — Смотри на меня. Если я и чувствую за собой вину то это только мои проблемы. Неужели ты думаешь, что бы решить свои собственные проблемы я бы стал искать другого человека тебе в постель. Макс пожал плечами. Какие проблемы пытался решить Джозеф? Если не собственные, то его — Макса. И что же он снова сделал не так? ​— Но ты же не думал, Джозеф, что тот человек, которого ты найдёшь, тоже может пострадать, — резко спросил Макс. ​— Не думал… — Джозеф тяжело выдохнул. — Кто же думает встретить на сайте знакомств такого как Тим? ​— Его убьют… Слышишь, Джозеф… его убьют, — голос Макса срывался, будто он был на грани панической атаки. — Удача не может преследовать его бесконечно. В этот раз повезло, а дальше… Его живым больше не отпустят. Если ему сохранить ногу, то через несколько месяцев его отправят туда, где он уже был. Для государства он — расходный, одноразовый ресурс. Им сколько ни дай таких Тимов, всех уничтожат. — Макс, успокойся, — Джозеф обнял его за плечи. — У Тима есть ещё неделя. Послезавтра Пасха. Мы его возьмём с собой в Синевир, послушаем местный хор, вечером, может быть, посмотрим спектакль. У нас даже может будет секс. Мы его не бросим. Но запомни: решать за него мы не можем. Что бы мы ни думали, последнее слово остаётся за Тимом.