Сезон непрошеных гостей

Раз в неделю, иногда реже, если не хватало времени, Джозеф посещал репетиции синевирского хора. Это был странный, разношёрстный коллектив, собранный исключительно из местных жителей. Никто из них не имел академического музыкального образования, но при этом хор звучал впечатляюще круто и профессионально. Видимо, что-то особенное было заложено в генах синевирчан. ​ Из-за отсутствия постоянного руководителя хор выглядел немного нестройно, как отбившийся от рук подросток, но при этом самобытно и душевно. Джозеф понимал: коллективу нужен дирижёр. ​ Макс, который почти профессионально разбирался в музыке, лишь изредка радовал хористов своим появлением. Он мог прямо во время прогона переписать партитуру на полях тетради, и после его правок звучание обретало невероятную чистоту. Макс мгновенно вылавливал диссонирующие, лишние ноты и менял людей местами, выстраивая их по одному ему понятному принципу акустического резонанса. Он выжимал из хора всё лучшее одной лишь точной перестановкой, словно вправлял вывихнутый сустав самой мелодии. Но на постоянной основе его было невозможно затащить в хор. Это даже не обсуждалось. У Макса была какая-то детская травма и стойкая нелюбовь к коллективному пению. Он появлялся там исключительно чтобы поддержать Джозефа. Джозеф многое отдал бы, чтобы заполучить Тимофея Домнича в коллектив. Он ни разу не видел его за работой, но безошибочно отмечал редкую харизму и считал, что Тим был бы ценным приобретением. В этом году на Пасху был запланирован небольшой концерт в новом храме — прямо между службами. Точнее, это был не полноценный концерт, а скорее камерный получасовой перформанс: духовная барочная музыка Максима Березовского, переплетённая с аккуратными вставками фольклора.

***

Джозеф навестил Тима на следующий день после визита Макса. Он забрал его прямо из реабилитационного центра и отвёз в частную клинику репродуктивной медицины со странной, вызывающей вывеской: B.A.S.T.A.R.D. Fertility Group. ​Даже Тим, далёкий от медицинских тонкостей, удивился такой дерзости. Зная, что доля в этом бизнесе принадлежит Донованам, он невольно пытался угадать автора названия. ​Джозеф? Который при всей его улыбчивости, казался весьма серьёзным. Или Макс? Чей тотальный контроль над каждой мелочью граничил с одержимостью? ​Тим подумал, что Донованы — люди с двойным, а то и тройным дном. Это пахло лицемерием высшей пробы. Клиника, помогающая появиться на свет долгожданным детям, не имела права называться «Бастардом», даже если буквы были стыдливо завуалированы под аббревиатуру. Логика подсказывала, что такое заведение должно было прогореть через месяц. Но реальность была иная: парковка перед зданием была забита люксовыми авто, а в холле клиенты смиренно ждали своей очереди. Тим не собирался становиться отцом — ни сейчас, ни в каком-либо обозримом будущем. Мысль о том, чтобы оставить здесь свой генетический материал, казалась ему абсурдной. В клинике он присутствовал исключительно как объект исследовательского интереса её владельцев, но, вопреки логике, подопытным кроликом себя не чувствовал. Джозеф лично провел все манипуляции, собственноручно наполняя пробирки, не доверяя собственному персоналу. ​Тим не верил в сказки об «уникальных мутациях». В приемной семье он рос обычным ребенком, не выделяясь среди остальных. Разве что учеба давалась ему чуть легче и память немного лучше. Болел реже сверстников, но если уж какая-то зараза его цепляла, то всё было намного серьезнее, чем других. Правда, случалось такое всего несколько раз. Прощаясь, Джозеф великодушно пригласил Тима на пасхальные выходные в старый эмигрантский посёлок Синевир. Пообещал приятную праздничную атмосферу. Тим замялся. У него уже оставалось мало времени до отъезда и он сославшись на занятость и на некоторые дела, отказался. ​— Нет у тебя никаких дел, дорогой, — мягко возразил Джозеф. — Ты просто боишься оказаться в некомфортной ситуации. Это зря, Тим. Ни я, ни Макс не хотим этого. Просто приглашаю послушать местный хор. Всё прилично – наши дети тоже там будут. А потом… — Джозеф замолчал многозначительно. — …будет, как ты пожелаешь. ​— Ты хочешь, чтобы я присутствовал там, где твои дети? — изумленно спросил Тимофей. ​— Не усложняй, — Джозеф обнял Тима вместо прощания. — Я предлагаю увидеть то, что тебе будет интересно как дирижёру.

***

​В воскресенье Тимофея снова забрал из дома личный водитель Донованов. Это был тот самый немногословный человек, к которому Тим уже почти привык. Казалось, ему платят зарплату исключительно за то, чтобы возить нищего приезжего. ​Шофёр привёз с собой чехол с одеждой. Внутри оказался костюм — на вид простой, тёмно-синий, но пугающе качественный. Ткань была мягкой, как масло, и явно стоила целое состояние. ​Тим повертел вешалку в руках и смирился. Раз уж для него подготовили дорогостоящий реквизит, глупо было пропускать это костюмированное представление. Спустя всего час езды — а по канадским меркам это расстояние всё равно, что у Тима дома за хлебом сходить, — шофёр притормозил у высокой кладбищенской ограды. ​Вдоль неё плотной, мрачной стеной высились вековые ели. Их тяжёлые лапы смыкались, создавая атмосферу старых погостов — тихую и торжественную. Возле старинной церкви из тёмного, окаменевшего от времени бруса Тимофей заметил знакомую троицу — Джозефа, Макса и Лукаса. Они стояли в плотном кольце людей, по всей видимости близких родственников. Чуть поодаль держалась стайка детей. Одеты они были настолько торжественно и чопорно, что Тиму стало их искренне жаль. За «молодняком» присматривала женщина с мощной, почти квадратной фигурой. Судя по всему, эта «няня-гренадер» с одинаковым успехом совмещала роль воспитательницы и функции телохранителя. Детей Тим насчитал семерых: старшей девочке на вид было около восьми, а самой младшей — крохе в кружевах — чуть больше года. Её держала на руках изящная женщина, наверное жена Лукаса. Тимофей подошёл к этой компании, но едва успел поздороваться, как инициативу тут же перехватила женщина — на вид довольно странная, но безусловно доброжелательная. Она мимоходом представила ему нескольких родственников, а затем назвалась сама — родная бабка Макса, Фиона — и дальше уже занялась Тимом лично. Глядя на эту «бабку» Тимофей поймал себя на мысли, что в семье Донованов никто не выглядел на свой возраст, разве что малыши. Фиона объяснила, что семья здесь с шести утра — и даже дети. Самые стойкие из родни выстояли всенощную и пасхальную утреню; теперь осталась праздничная литургия, а после все вместе пойдут в эту новую церковь — на пасхальный концерт. Старую церковь местные не слишком жалуют: им там кажется мрачно и уныло. Зато состоятельные греко-католические семьи, наоборот, предпочитают именно её — за архаичный антураж, за ощущение «настоящей, древней, старой Европы». После концерта намечался пасхальный обед в доме Фионы. Собирались в основном родственники, включая отца Джозефа — Джона Смита с его законной женой. Но самое любопытное, что пригласили и родную мать Джозефа, которая Джону вовсе не жена. Это тянуло на настоящий скандал, о котором не принято говорить вслух. Тимофей слушал и на мгновение задумался: знает ли эта милая женщина в несуразном головном уборе, кто он на самом деле для Донованов? И села бы она с ним за один стол, если бы знала? — Я тут что-то вроде местной ведьмы, — вдруг сказала Фиона с мягкой, почти виноватой усмешкой. — Это когда тебя не особенно любят, но никто не решается сказать правду в лицо. Она сделала паузу, слишком длинную для светского разговора. — Боятся. Как и предупреждала Фиона, служба длилась недолго. Тимофей даже не устал стоять, хотя Макс неоднократно предлагал ему присесть на лавку. Во время литургии Макс украдкой закатывал глаза и тихо давился от смеха, каждый раз, когда был уверен, что никто не смотрит. Джозеф, напротив, держался строго. Но за его внешней сдержанностью скрывались вежливость и глубокое уважение к традиции, а не слепая, безосновательная вера. Больше всего Тиму было жаль детей. Эти аккуратно причёсанные малыши — девочки в лаковых туфельках и белых колготках, мальчики в аккуратных пиджачках и праздничных галстуках — выглядели такими несчастными, словно у них на время отняли детство. Тим хорошо их понимал: он вырос в семье священника, пусть и православного. В конце службы пастор с очень редким именем — Мельхиседек произнёс короткое напутствие от себя — осторожно, вскользь затронув политику, — и люди начали расходиться.

***

​В современном храме царила совершенно иная атмосфера — атмосфера концертного зала и общественного центра. Совсем не такая, как в старой церкви: интимная и почти мистическая. ​И священник там был другой: какой-то бородатый, неотесанный мужик, но обладающий неким магнетическим обаянием, от которого млели местные дамы. Этот типаж резко контрастировал с ветхозаветным Мелхиседеком — утонченным, образованным, благородным и, главное, абсолютно контролируемым Донованами. Концерт подействовал на Тимофея неожиданно сильно. Чем дольше он слушал, тем настойчивее росло странное желание вмешаться, что-то поправить, перестроить внутренний ритм. Он не брал на себя роль дирижера уже почти пять лет — со времён ковида, занимаясь музыкой лишь для себя. И вдруг появилась такая потребность. Казалось, он проснулся от долгого кошмарного сна. Дальше, события развивались своим чередом. По крайней мере, в доме у Фионы обошлось без драки. А всё к этому шло. Обе женщины — мать Джозефа и законная жена его отца — вели себя прилично, хотя вторая едва сдерживала подёргивающуюся челюсть. Мать Джозефа, впрочем, была пугающе красива. ​Настоящая хищница, вышедшая на охоту за новым мужем. ​А дальше начался генетический абсурд. ​Балетная пара немцев, в которую Тимофей был заочно влюблён с детства, на поверку оказалась родными дедом и бабушкой Макса по материнской линии. Сидеть за одним столом со своими ожившими и пугающе молодыми кумирами достаточно странно. Но факты добивали окончательно: их трёхлетняя дочь приходилась Максу родной тётей. А самая младшая девочка, та что характером больше похожа на мальчишку и вовсе оказалась Максу единокровной сестрой. ​От этого головоломного хитросплетения родства и, главное, вопиющего несоответствия возрастов у Тимофея, казалось, вот-вот окончательно съедет крыша. Фиона, как могла, старалась поддержать его. Ей почему-то импонировало, что Тим — украинец, что воевал и был ранен. Она явно романтизировала то, о чём не имела ни малейшего — даже теоретического — представления. ​Тим стиснул зубы. Хотелось заорать: «Война — совсем не такая как здесь думают. Она плохо пахнет!» Когда Фионе надоедало быть хозяйкой праздника, она тайком прижималась к своему «тёмному» любовнику, и тогда Макс от смущения густо краснел и отводил глаза. Без сомнения, этот пасхальный день стал самым ярким событием за всё время пребывания Тимофея в Канаде. И, пожалуй, самым сюрреалистичным в его жизни. ​Но финал праздника оказался смазанным. Тим просто уснул прямо в гостиной поместья Донованов, едва переступив его порог и успев стянуть с плеч пиджак. Организм просто выключился, не спрашивая разрешения. ​Это было неловко, но день оказался слишком изматывающим для его подорванного здоровья. Тело, уставшее от боли и впечатлений, скомандовало «отбой». ​Кажется, Донованы — ни Макс, ни Джозеф — этому особо не удивились и уж точно не расстроились. Макс сел за стол читать книгу, а Джозеф устроился рядом на диване и подозвал огромного белого пса с тёмным пятном вокруг глаза. Он называл его — Карагёз. Джозеф слегка пригладил густую собачью шерсть, а затем отпустил, и большой пёс, пахнущий овечкой и лугами, разлёгся рядом с Тимом, согревая его своим телом. ​Сквозь дрёму Тим слышал, как Николас – «тёмный» любовник Фионы внёс охапку дров и растопил камин. При этом Тим испытывал странное, давно забытое умиротворение. ​Впервые с начала войны, а возможно, и с более далёких, беспокойных времён его детства, он почувствовал себя в безопасности.