Сезон непрошеных гостей

День уже клонился к полудню. Пригревало весеннее солнце — наверное, впервые в этом году так тепло. Тимофей подставлял своё лицо к свету, наслаждаясь, как ветер ласково перебирает его волосы. Ему было уютно в мягком свитере Макса и вельветовых брюках Джозефа. Донованы обожали вельвет, предпочитая его «демократичному» дениму. Правда, подобные вольности они позволяли себе лишь в непринуждённой обстановке. Например, как сейчас. Он и Донованы устроились на широкой террасе, с которой открывался вид на лес и водопад вдали. В дом возвращаться не хотелось, хотя Макс и предупреждал, что весеннее тепло обманчиво — особенно для такого хрупкого организма, как у Тимофея. Но сейчас Тимофею было необъяснимо легко. Перед этим он долго мылся в душе. Ему не нужно было бояться поскользнуться на скользком полу, порезаться о сколотую плитку; он не вздрагивал от резких скачков температуры воды, как это бывало в его квартире на цокольном этаже. От него пахло чистотой и чем-то совсем незаметным — дорогим, приятным, едва уловимым, слегка пудровым. Как и от остальных Донованов. Тимофей и сам вдруг почувствовал себя частью их мира. Пусть ненадолго, но это было приятно. На полу терассы стояла корзинка с цветными стеклянными шариками. Тимофей уже не помнил, кто первым её опрокинул, но вскоре они все вместе погружали в них руки, перекатывали по полу, наслаждаясь приятными тактильными ощущениями. ​Кажется, существовала какая-то детская игра с такими шариками, но ни один из них точно не знал правил. Они придумывали новое, что-то незнакомое, вроде игры в мини-бильярд, но только здесь не было выигравших и проигравших. Джозеф в тот понедельник пребывал в редком состоянии ленивого покоя. Ему не нужно было никуда спешить: на работе выходной, а дети остались у Фионы. Он сидел на полу и задумчиво перебирал в ладони горсть прохладных шариков. Сквозь полуприкрытые веки Джозеф наблюдал за Максом и Тимофеем, контролируя каждое их движение. Он делал так много раз, когда присматривал за своими резвящимися детьми: не особо вмешиваясь, но и не позволяя им баловаться, мягко удерживал их в рамках – чтобы те вели себя чинно, благоразумно. Джозеф решил полностью довериться этим двоим и их чувствам. Он понимал: если что-то должно произойти, то это случится именно сейчас, или уже никогда. ​Лица Макса и Тима опасно сближались, почти касаясь друг друга, будто вот-вот соприкоснутся в поцелуе. Но потом они отдалялись и оба делали вид, что ничего не происходит. ​Эти качели доводили Джозефа до нервного срыва. Он чувствовал себя будто на американских горках: то замирал от восторга, то задыхался от чистого ужаса. ​Он ощущал каждый удар своего сердца отчётливо, как гулкий стук в ушах. Джозеф тихо ревновал. До сих пор он не знал, насколько сильным может быть это чувство. Где-то глубоко внутри Джозефу совершенно не хотелось, чтобы Макс приближался к Тиму, касался его. Но разумом понимал: Макс должен пройти этот путь. Пройти, чтобы двигаться дальше. А Джозеф? Он врач, он выдержит. Он обязан выдержать. Он не имеет права быть слабым — только сильным. Однозначно, Максу было хорошо: он был полностью расслаблен и погружён в эту невинную игру. ​Чего нельзя было сказать о Тимофее. Тот, наоборот, был заметно напряжён. Разумеется, обстановка для него была непривычная, пусть даже и вполне доброжелательная. ​Джозеф, своим наметанным глазом, видел и другое. Такие вещи никогда не обсуждались ими вслух, но было очевидно: даже такая непринуждённая близость с лёгким эротическим подтекстом происходила с Тимофеем впервые. Джозеф был почти уверен: Тим никогда не был с мужчиной. Иногда Макс замирал, будто прислушиваясь к чему-то вдали. В такие моменты он казался абсолютно равнодушным к происходящему, но это спокойствие было обманчивым. Внезапно, он резко вскочил на ноги и одним точным, пружинистым движением взобрался на широкое ограждение террасы. ​Макс застыл на самом краю. Джозеф тяжело, судорожно выдохнул. Сам он не боялся высоты, но когда у края стоял Макс или кто-то из близких, его накрывал необъяснимый приступ паники. Словно пытаясь вернуть себе ускользающее равновесие, Джозеф с силой вжался ладонями в пол, ища в холодном дереве хоть какую-то опору. ​Тим, наоборот, поднял голову и с живым интересом смотрел вверх. ​Макс, заметил кого-то внизу и заговорил строго, отчётливо чеканя каждое слово: ​— ​Развращаешь моих собак, еретик? — Его голос заглушил ветер. ​Некоторое время снизу не доносилось ни звука. Паника Джозефа не позволяла ему встать и выяснить, кто там. Но потом оттуда послышался знакомый приятный баритон. Это был Уилл Смит — единокровный брат Джозефа по отцу. ​— Ведьма сказала – моя дочь у тебя! ​— Ты слишком взрослый, Уилльям, чтобы доверять ведьмам. Нет у меня твоей дочери! — крикнул в ответ Макс. ​Джозеф мог поклясться: внизу Максу не поверили. ​Тем временем случилось то, чего он никак не ожидал. Макс резко спрыгнул с перил, сел рядом с Тимофеем и напористо поцеловал его в губы. Тимофей сначала опешил и инстинктивно дернулся — скорее от неожиданности, чем от протеста. Он желал этого, готовился, ждал, хотя и до дрожи боялся. Уже через мгновение он расслабился и позволил Максу углубить поцелуй, принять его полностью. Ему отчаянно было важно ощутить поцелуй мужчины. Макс выполнил это желание. Джозеф наконец поднялся с пола, подошёл к перилам и замер, уставившись вперёд пустотым взглядом. Это было сложнее, чем он думал. Ревность — жгучее, иррациональное чувство, с которым он никак не мог совладать, как ни пытался. ​Тим издал короткий стон, будто чего-то боялся, и Макс тихо, почти невесомо, успокоил его: — Всё будет хорошо, брат... ​Брат? Джозеф не ослышался? Тим не был Максу родственником, и Макс никогда бы не стал манипулировать такими понятиями просто так. Единственным, кого Макс позволял себе называть братом, был Уилл Смит. Этим он подчеркивал свою особую связь с Джозефом: его брат — мой брат. На лестнице послышались уверенные шаги. Всё ближе. Через мгновение на террасе возник высокий силуэт Уилла Смита. К тому моменту Макс уже успел отстраниться от Тимофея и оба приняли абсолютно невинный вид. Но дышали предательски тяжело, сбивчиво. — Где моя дочь, щенок? — грозно спросил Уилл, глядя на Макса сверху вниз. — Ты же видишь, Кассандры здесь нет, — огрызнулся Макс и поднялся, чтобы быть вровень с Уиллом. — Впрочем, можешь поискать, если тебе не жаль времени. — Но Фиона уверяла, что она здесь. — А я уверяю, что здесь только мы, — пренебрежительно парировал Макс, — Фрай с Карагёзом, охрана и один неприглашенный еретик. Уилл шагнул вперёд, наступил на россыпь стеклянных шариков, и нога нечаянно уехала в сторону. Он резко напрягся, удерживая равновесие. И именно в этот миг их взгляды с Тимофеем столкнулись — точно искра попала на сухую траву. На секунду мир стал слишком тихим. Странное, почти болезненно знакомое чувство вспыхнуло между ними одновременно. Уилл мгновенно забыл, куда его только что отправляла Фиона, забыл о её очередной провокации. Ему показалось, что этого красивого парня он знает всю жизнь — и даже раньше. Будто их пути пересекались в тысячах прошлых жизней, и Тимофей был частью его собственной души, давно и грубо оторванной. Уилл перестал думать о дочери. Нет сомнений, с ней всё хорошо, рядом няня, охрана — целая свита. А вот этот парень стоял перед ним, такой удивительно родной, такой неожиданно важный. Незнакомец держал в ладони огромный до неприличия, удивительной красоты шар, отполированный до состояния идеальной сферы. Вероятно, его привлекла интересная картинка внутри. ​Уилл прищурился, не веря своим глазам. Его опытный глаз не ошибался: то, что незнакомец принял за игрушку, ею не являлось. Это был идеальный, без единой трещины и включений турмалин, прозрачный как слеза. Внутри него бушевала целая вселенная, там резкие переходы от малинового к изумрудно-зелёному цвету сливались в невероятную абстракцию, словно Северное сияние. ​— Сэр, вы держите в руках настоящую ценность! — поведал Уилл незнакомцу и нежно сжал его руку вместе с шаром. — Это же… это же… Почти, как произведение искусства! ​У Уилла не находилось слов, и он заикался, будто недуг Тима временно передался ему. — Знакомьтесь, Уильям, — раздался резкий голос Макса, — Это Тымиш Домнич. Украинец, на реабилитации. А этот неверный шайтан и вероотступник… — Макс многозначительно посмотрел на Уилла, — у них с Джозефом общий отец. Может помнишь, Тим, того мрачного типа, что вчера сверлил тебя глазами за столом? Именно. Макс ухмыльнулся широко: ​— Справедливости ради, их папаша тот ещё кобель… но, черт возьми, сперма у него лучшего качества. Взгляни на Уильяма и Джозефа — результат налицо. Уилл, казалось, не слышал тихой агрессии Макса; его интересовал только Тымиш. Он уже знал, что вляпался по полной и что его жизнь больше не будет прежней. ​— Возьмите этот шар себе, — сказал Уилл, крепко сжимая руку Тима вместе с шаром. – На память. ​— Не могу… Вы же сами сказали, что это ценность, — виновато улыбнулся Тим. – Почти произведение искусства. ​— Донованы богаты до неприличия. — Уилл понизил голос. — Уверен ты их не разоришь. Тимофей уставился на пол, усеянный россыпью разноцветных, разнокалиберных шаров. То, что ещё недавно казалось ему просто красивым, теперь приобрело новый смысл. Среди гладких, идеально отполированных сфер из горного хрусталя попадались вещи куда более интересные: тяжёлые, тёплые на ощупь шары из аметиста, глубокие зелёные из жадеита, медовые кусочки янтаря, плотный небесный лазурит, и чёрный, как ночь над прериями, обсидиан.Только теперь он осознал, чем именно играл. — Но з-за эту ценность с-стоит заявить в полицию, что я у-украл почти произведение искусства, — заикаясь, проговорил Тимофей. ​— Ха! — выкрикнул Макс, явно довольный собой. — Уверяю вас, это невозможно! Что я заявлю? Настоящее произведение искусства похитил у меня почти произведение искусства? Вы же понимаете, что с меня будут смеяться! Нет, я не могу так рисковать своим авторитетом! ​— Это легкомысленно… — сказал Тимофей, всё ещё шокированный. ​— Поверь, Макс и легкомысленность — понятия диаметрально противоположные, — вмешался Уилл. — Все богатства здесь учтены тёмным Николасом, тем, что на ворона похож. А этот камешек спишется завтра же как утраченный. Ты плохо знаешь это семейство, Тымиш. Я бы тебе не советовал с ними связываться. — Это ты зря, Уилл, — лениво возразил Макс. — Мы, вообще-то, приличная семья. Он повернулся к Тимофею: — А ты, правда, возьми этот камень. У меня есть документы и футляр. Завтра всё отдам. Оформлю дарственную — проблем при вылете не будет. Тимофей растерянно положил турмалиновый шар рядом с другими — такими же красивыми, пусть и менее дорогими. Мысль о том, что одна корзина может стоить больше, чем всё его имущество, — больше, чем государство когда-либо «вложило» в него в детстве, больно кольнула его. Уильям тем временем пытался понять, зачем этот украинец вообще находится в доме его брата. Ничего «умного» в голову не приходило. Семейство Макса — как и весь посёлок — формально «украинские». Донованы охотно подчёркивали происхождение, когда им это было выгодно. Хотя правда была тоньше: от Украины у них осталась лишь старая, упрямая мужская линия — замкнутый лемковский род, который и в Карпатах держался в стороне от всех. Тымиш тоже из Украины. Но они с Донованами не родственники. Иначе Уилл бы знал. Джозеф, тот и вовсе — чистокровный чех, если не считать лёгкой примеси крови кри по отцовской линии. К Украине он не имел отношения вовсе. Тогда что же их связывает? Уилл снова присмотрелся к Тымишу. Возможно, весь ответ — в его глазах: таких же светлых и ангельских, как у Макса. «Извращенец», — раздражённо подумал Уильям о Джозефе. Тот ведь наверняка хочет использовать парня. Он был абсолютно убеждён: эти трое задумали какой-то сомнительный тройничок. Именно поэтому в доме сейчас нет детей. Всё нутро Уильяма восстало. Ни Джозеф, ни Макс не имеют права даже касаться к Тымишу. Они только проиграют... Уильям заговорил быстро, порой спотыкаясь на полуслове, словно торопился выстроить стену между ними и Тымишем, пока не стало слишком поздно. — Тымиш… Это неправильно, то, что здесь происходит. Хотя ты, конечно, волен делать со своим телом что угодно… Но Донованы, эти Темнюки… Мой брат ослеплён их выродком Максом. А Макс… Макс болен, хоть с виду и не скажешь. Ты ничего о нём не знаешь. У него очень тёмное прошлое. Его нашли в лесу — избитого, изнасилованного. Если бы не огромное состояние семьи, ему закрыли бы двери в приличные дома. Он всегда был изгоем. И, по сути, остаётся им до сих пор… — Возражаю, — твердо сказал Джозеф. — Каким бы он ни был «изгоем», уважаемые семьи пользуются услугами клиник Макса. Он дорогой специалист, и его приглашают не только на ланч, но и на ужин. — Пусть говорит, — тихо бросил Макс и опустил голову. — Он… прав. Не останавливай его, Джозеф. — Можно, да? Ты мне позволяешь говорить, Макс? — Уилл скривился. — Спасибо, великодушно. Он вновь повернулся к Тимофею: ​— Ты пойдёшь со мной, Тымиш? Эти двое ничего не могут тебе дать, поверь. У них ничего нет, кроме богатства. Макс страдает тяжёлыми депрессиями. У него была как минимум одна попытка суицида, но я уверен, что больше. Он лечился, но это плохо лечится. В детстве никому из приличных детей не позволяли с ним играть. Говорят, его правда держало трое. А тебя пригласили, Тим, зализывать его раны. — Заткнись! — сорвался Джозеф. Он побледнел: ни Макс, ни кто либо из семьи никогда не выносили такие подробности. Их разболтала первая жена Лукаса – Паула Макклай, что говорило о тесной дружбе семей Смитов и Макклайев. — Это уже за гранью, Уильям! Ты злоупотребляешь моим гостеприимством. Если бы не твоя дочь… — Хватит, Джозеф. Не злись, — тихо, но твёрдо сказал Макс. — Я знаю, что все это знают. Не стоит делать вид, будто это тайна. Он улыбнулся Тимофею криво, почти с горечью: — Тымиш, ты действительно попал в плохую компанию. В ужасную. И, возможно, мы зря скрывали от тебя часть прошлого. Но ты всё равно собирался уезжать… Поэтому зачем тебе эти подробности. Макс взглянул коротко на Уилла и снова перевел взгляд на Тимофея. — Раз уж ты на него запал, — сказал он ровно, — Ты же, Тим, не считаешь, что я слепой? То тебе стоит узнать кое-что. Он ничем не лучше меня. Когда его родители увидели в нём дурные наклонности, то есть склонность к гомосексуализму, они сразу начали лечить его. Лет с двенадцати, чтобы не было поздно. Но лечение не помогло. Геем Уилл быть не перестал. Но, кажется, его таки сломали. Макс горько усмехнулся: — Уилл прошёл четыре курса конверсионной терапии. Четыре. Каждый курс сопровождался электросудорожной терапией — примерно по десять сеансов. В сумме около сорока. Он говорил спокойно, почти отстранённо. — Эти искусственно вызванные приступы по сути — контролируемая эпилепсия. Представляешь, Тим: сорок раз. При том, что кроме так называемой «нежелательной ориентации» у него не было никаких психиатрических показаний. Макс на секунду сделал паузу. — Тогда он был несовершеннолетним и отказаться не мог. Родители считали, что позже он будет им благодарен. Последний курс Уилл прошёл уже во взрослом возрасте — добровольно. Но под давлением родни. Макс едва заметно пожал плечами. — Джозеф тогда был с ним близок и может подтвердить: интерес к мужчинам действительно исчез. Как, впрочем, и интерес к чему бы то ни было ещё. Он даже женился. Ненадолго. Это не было «излечением». Это была депрессия и утрата либидо. Такое состояние у него держится от полугода до года после каждого курса. Потом симптомы возвращаются. Он сказал это без злости. — Родителей устраивает и такой результат. Цена их, похоже, не интересует. Поэтому, если тебя не пугает то, что я рассказал, и ты действительно хочешь быть с Уиллом, тебе нужно понимать одну вещь. Он изо всех сил будет скрывать вашу связь. От всех. В первую очередь — от родителей. Всегда. Макс посмотрел Тимофею прямо в глаза — открыто, без вызова: — Если тебе нужен Уилл, я мешать не стану. Я даже поддержу. Джозеф — тоже. Но при условии, что это будет действительно твоё решение. Прости. Я был обязан тебя предупредить. Тим виновато пожал плечами. Он не верил, что человек может быть «виноват» в том, на что никогда не мог влиять — в травмах детства, болезнях, чужих решениях. Если принять такую логику, то ему самому пришлось бы каяться всю жизнь. — М-меня вообще воспитывал п-православный священник, — неуверенно произнёс Тимофей. — А до этого… от меня отказалась семья. Р-рассказывать особо нечего. Вспоминать — есть что. Думаю, я… я в чём-то победил, ребята. Он осторожно поднял глаза на Уилла: — Нужно ли тебе всё это, Уилл? Я х-хромаю. Возможность ампутации — высокая. К тому же я з-заика… И мне снятся ужасы — такие, что я иногда кричу ночами. Уилл мгновенно помрачнел. Слова Тима ударили в самое сердце. В этот момент он понял: ему всё равно, хромает ли Тим, заикается ли, боится темноты или кричит по ночам. От этого Тим станет ему только ближе. Уилл будет его защищать, держать за руку, согревать своим теплом. Что бы ни случилось с Тимом раньше, любить его он будет лишь сильнее. Макс поднял с пола турмалиновый шар, который Тимофей не решался взять. ​— Ты выиграл. Забирай! — Макс вложил увесистую, ледяную ценность в ладонь Тима. — У тебя, по крайней мере, сегодня будет секс. ​Никто на этой террасе не понял, какой смысл Макс вложил в слово «приз». Выиграл ли Тимофей безмолвную драгоценность? Или приз — это Уилл? Была ли эта игра всего лишь игрой в шары, или все-таки жестокая битва самцов этой весной. ----- Уилл уверенно вел машину по трассе, периодически поглаживая руку Тима, лежащую на центральной консоли. Он хотел большего. Сильно. Прямо сейчас. Но не знал, как этого добиться в машине. Вернее, для Уилла это не было проблемой, но могло причинить боль Тиму из-за его больной ноги. А так, они бы сейчас, не раздумывая, свернули в ближайший лесок. ​ Семья Уилла недавно выкупила отель в очень необычном, почти сказочном месте. И сам отель был больше похож на пряничный домик ведьмы из сказки о Гензеле и Гретель. Уилл превышал скорость, он спешил. И хотя это было неправильно, он не мог замедлиться. В отеле Уилла ждал собственный номер. Эта ночь обещала быть холодной и поэтому там уже растопили камин и скоро принесут ужин. Выйдя из машины, Тимофей был под впечатлением от пейзажа и отеля, хотя в Канаде, где он жил уже с зимы, таких мест было бесчисленное множество. Уилл провел Тимофея в номер и дал ему время осмотреться. Было тепло, и он скинул с себя рубашку. Тим тут же поднял заинтересованный взгляд. В этот миг Уилл казался ему совершенством, словно античное божество. Он восторженно вздохнул и задумался о своем теле. Сможет ли он показать его так же смело, как Уилл? Нет. В этом смысле с Максом и Джозефом было бы проще. Они медики. Уилл нет. — Я тебе нравлюсь? — встревожено спросил Уилл. Тим молча кивнул. Разве в этом могут быть сомнения? Разве существует человек, которому Уилл бы не понравился? — Покажись теперь ты, — попросил Уилл. И видя смущение Тимофея коснулся к его плечу. — Не бойся. Тимофей прищурил глаза, словно готовясь к прыжку в ледяную воду, и резким рывком скинул с себя свитер. Он не был настолько тщательно прокачан, как Уилл, но его тело было подтянутым и стройным. Он явно стыдился шрама на груди, считая его слишком заметным и уродливым. От смущения он смотрел вниз: на гостиничную плитку, на красный ковер, но только не в глаза Уиллу. ​— Превосходно, — с легким придыханием сказал Уилл. — А ниже что? Ты покажешь мне, что у тебя ниже? Тимофей поднял голову, но сразу же опустил взгляд, не в силах преодолеть стыд. Уилл подошёл. Он очень нежно расстегнул ремень, потом ширинку, и медленно стянул брюки. ​Нога Тима пострадала гораздо больше, чем Уилл думал. Увиденное вызвало у него тревогу и острое сострадание. Он знал о травме, но настолько плохого зрелища не ожидал. Это неправильно. Это так чудовищно несправедливо. Уилл растерялся. Он не знал, что ему делать. Может ли он, должен ли продолжать дальше? Тим сам прильнул к Уиллу, и его пальцы жадно прошлись по идеальному торсу, плечам, ухоженному телу. Ему хотелось касаться этого тела всюду, и ему это позволяли. Тим прижался губами к его груди, оставляя влажные следы, губами, которые еще отчетливо помнили вкус поцелуя Макса. Он усыпал кожу мелкими поцелуями, а потом опустился ниже. Уиллу стало интересно: где же проходят границы самого Тима? Он слегка надавил на макушку, намекая опуститься туда, где его члену было нестерпимо тесно в штанах. Но Тим напрягся и воспротивился. «Значит, пока стоп», — констатировал Уилл. Тогда он сам проявил инициативу, аккуратно изучая его невидимые пределы. Тим, кажется, не был против, чтобы Уилл в него вошёл. Уилл догадался, что к этому Тим готовился. Если бы не сводница Фиона, сейчас бы у этих троих была бы групповуха. ​Это вызвало временный гнев у Уилла. Хотелось забыть этот эпизод. Мораль? Мораль такова, что в обществе, где вращаются Джозеф, Макс и он сам, морали – нет. Мораль — это для бедных. Впервые в жизни Уиллу хотелось не только брать, но и давать. Ему было критически важно, чтобы тому, кто внизу, было тоже приятно. Но, похоже, Тим был не слишком привычен к сексу; всё у него происходило впервые, или же его практика точно не была регулярной. Уилл входил в него осторожно, короткими, пробными рывками, и видел, как меняется лицо Тима, как напрягаются его скулы. Было видно, что тот готов терпеть боль. Боль была настолько привычным явлением в его жизни, что он смирился с ней. Но при этом Тимофей старался быть нежным, активным, и максимально доставить удовольствие. Уилла это безмерно умиляло, но, на его взгляд, старания были чрезмерными. ​«Неужели всё это — только ради него?» ​И Уилл хотел отдать Тимофею больше. Даже больше, чем имел сам. Он уже влюблялся, влюблялся в каждую клеточку этого тела и готов был целовать, впиваться в него всего. Он проталкивался всё дальше. Всё глубже… В ту ночь Уилл не мог выпустить из своих объятий спящего Тима. Сам спал чутко, настороженно. Тим, напротив, после горсти таблеток и антидепрессантов провалился в сон тревожный, но глубокий. Утром, когда едва забрезжил рассвет, Уиллу показалось, что где-то в коридоре тихо скребется мышь. В его отеле – это было нереально, почти невозможно. Но он нежно укутал спящего Тима в одеяло и очень бесшумно вышел из номера. Прямо у порога Уилл столкнулся с Максом. Тот смотрел на него нагло, уверенно, при этом нервно посмеиваясь. Уилл быстро прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить Тима. Он готов был вышвырнуть наглеца немедленно, но прекрасно знал: для Темнюков не существует преград. Их способность проникать в недоступные места общеизвестна. ​— Что ты здесь забыл? — сжав зубы, спросил Уилл. ​— Приехал забрать Тима в центр, — невозмутимо ответил Макс. — У него незаконченный курс. ​— Этот курс ему не помогает! — раздраженно сказал Уилл. ​— Но и не вредит. У него осталось ещё два сеанса… перед отъездом, — с нажимом уверил Макс. ​— Перед отъездом он бы предпочел побыть со мной, а не подвергаться этим сомнительным процедурам. ​— Ты сейчас поможешь ему собраться, и я отвезу его в центр. Иначе он нарушит режим, – не принимая возражений, жестко настоял Макс. ​— Макс, пожалуйста, лучше помоги мне. Я не хочу, чтобы Тим возвращался в Украину, – уже совершенно другим, отчаянным тоном попросил Уилл. – У тебя есть влияние в том центре. Сделай так, чтобы ему продлили лечение. Макс покачал головой. «Нет», — была жесткая и окончательная его позиция. Это коррупция. ​— Это уже решено, Уилл. Если Тим не вернется вовремя, у него будут большие проблемы... там. ​— Если вернется, тоже, — мрачно возразил Уилл. ​— Предлагаешь ему остаться, но с какой целью? — Макс решил ударить побольнее. — Чтобы богатенький мажорчик поиграл с ним, а потом бросил? Оставил ни с чем: без гражданства, без права на постоянное жительство, без канадской медицины и льгот по реабилитации, с хроническими болями и ПТСР… И с этим чертовым заиканием, которое не дает ему нормально общаться. Без работы, без будущего, с клеймом беженца. Зато у Тима появится реальная перспектива вернуться на передовую — снова в штурмовую бригаду. Или получить реальный срок в Украине. Этого ты желаешь ему, Уилл? Ответа Макс не дождался. ​Из номера выглянул Тимофей. Он уже успел наспех одеться, но оставался босой. Этим утром он выглядел более осунувшимся, более усталым, чем даже утром вчерашнего дня. Лицо его казалось бледным. Очевидно, вчерашние игры на террасе не слишком пошли ему на пользу. ​Тим стоял в дверном проеме, не зная, к кому подойти, чью сторону принять: ехать на сеанс бесполезной терапии или провести оставшееся время с Уиллом.