Сезон непрошеных гостей

Джон Уильям Смит старший явился к Максу на работу собственной персоной — и, разумеется, выбрал для этого худший из возможных моментов. Он подкараулил его прямо у дверей операционного блока. Прямо под табличкой «Посторонним вход воспрещён». Макс только что завершил операцию. Мыслями он всё ещё был рядом со своей пациенткой — прокручивал каждый этап, проверял себя снова и снова, пытаясь убедиться, что не упустил ни одной мелочи. В такие минуты его не трогали. Никогда. Это было правило, которое он установил сам — и о котором в клинике знали все. Семь минут. Ровно столько ему требовалось, чтобы сбросить напряжение, стряхнуть с себя ответственность сразу за две жизни. Иногда — меньше. Никогда — больше. Обычно он справлялся. Джон Смит это правило нарушил — и тем самым вызвал у Макса плохо сдерживаемый гнев. Ему хотелось послать назойливого Джона куда подальше. Но это было бы пустой тратой сил. Если Джон находился здесь, в зоне, где немедицинскому персоналу появляться не полагалось, — значит, где-то поблизости наверняка маячила и его охрана. А это означало одно: Джону потребовалось поговорить и разговор состоится — хочет того Макс или нет. ​Макс резко схватил его за плечи и быстро потащил к лифту, а затем в комнату отдыха для медицинского персонала. Оставил Джона ожидать на диване, он сам бегом смотался в душ. Вернулся быстро — уже в обычной, небольничной одежде. На сегодня операций и консультаций у него больше не было. Он мог позволить себе эту паузу, но только на своих условиях. Под конец рабочей смены в больничной кофейне при клинике было малолюдно. ​Два студента, тут же признав в Максе местную легенду, почтительно кивнули. Макс пригласил Джона в специально отведенный для персонала угол отгороженный стеклом и обозначенный табличкой «Reserved for Staff», и заказал себе двойной эспрессо. Джон не заказал ничего. ​Это была типичная особенность людей его круга: не есть и не пить ничего в непроверенных местах и в неурочное время. Даже чтобы поддержать компанию. Макс не удивился. Джон сидел напротив и внимательно рассматривал Макса — так, будто видел его впервые и пытался заново собрать образ по деталям. Макс этот взгляд знал. Он всегда вызывал у него смутное, неприятное чувство, словно его снова оценивают, взвешивают, примеряют. Он ждал, когда Джон заговорит. Тот нарочно тянул паузу. — Ты сильно вырос с тех пор, как впервые появился у Донованов, — наконец сказал Джон. Макс промолчал. Великое открытие: дети имеют обыкновение расти. — Ты не понимаешь, Макс. Я не о физическом росте, — продолжил Джон. — Ты вырос над всеми, кто когда-то над тобой потешался. Макс медленно выдохнул. Очередная порция морализаторства, завернутая в благожелательный тон. Он уже знал этот приём и терпеливо ждал, когда Джон наконец перейдёт к делу. — Тогда все ополчились против Питера за то, что он привёл в дом тебя. Ведь к его внукам ходили наши дети. Но Питер оказался не дурак — сделал ставку на тебя, когда его клан уже балансировал на грани. Не знаю, кто бы справился лучше чем ты. Максу в этот момент хотелось отбросить в сторону важность, манеры и приличия и сказать просто: «Бла-бла-бла». Но он продолжал молчать. — Мне, наверное, стоит извиниться, Макс, — за то отношение к тебе. И за то, что не позволял Уиллу с тобой общаться. Думаю, это было… неприятно. Макс и сейчас промолчал. Какой смысл объяснять, что «не позволял общаться» — это одно, а открытые издевательства — совсем другое. Петарды, брошенные в детскую. Подножки в коридорах. Публичная травля уже в университете — куда хуже молчаливого игнора. Вот она, дипломатия. Искусство не называть вещи своими именами. От Макса сейчас ожидали вежливого: «Да что вы, пустяки. Это всё было давно. Мне, правда, совсем не больно». Но, видимо, воспитали его недостаточно хорошо. Он и дальше продолжал молчать. — Мне стоит признать, Макс, что ты добился очень многого. И спасибо, что позволяешь мне видеться с внуком. Я знаю, это твоё личное решение. Джозеф меня и близко к нему бы не подпустил. ​— Джозеф не против ваших встреч, — наконец нарушил молчание Макс. — Но он считает неправильным, когда в доме трое детей, а всё внимание достаётся одному — твоему кровному. Подарки, прогулки... Мы их не балуем, но если одному нужен велосипед, мы покупаем сразу три. Я не хочу, чтобы дети ревновали. Именно с этой избирательностью и не согласен Джозеф. ​Джон абсолютно проигнорировал слова Макса. ​— Вот видишь, у тебя всё хорошо. В моей семье же не так гладко. То, что ты подсунул мне на Пасху свинью, может испортить наши хорошие отношения. ​Макс оставался внешне невозмутим. Наконец-то Джон перешел к сути своего визита. ​— Ты решил меня публично унизить, подложив под него ту восточную грязь? ​— Возражаю, мистер Смит, — холодно, с едва заметным акцентом заметил Макс. — Говорить о человеке плохо в его отсутствие — это дурной тон. ​— Надеюсь, мне не придется ничего говорить этой твари в глаза. Отлично, что эта война избавляет нас от такого мусора. ​— Вот видите, сэр. Вы уже всё без меня решили, — Макс оставил стакан. — Спасибо, что потратили моё время. Но теперь, когда всё выяснилось, прошу больше меня не задерживать. — А я таки задержу, — сказал Джон. — Мой сын хочет ехать в Украину за этим Бдо... Бомничем. Правильно я говорю? ​— Говорите как хотите. Это больше характеризует вас, а не Тимофея Домнича. Что касается вашего сына — он взрослый человек. Выбрал другого человека. Так бывает... ​— Только не в моей семье, — отрезал Джон. — Ты должен поговорить с моим сыном, а потом с аферистом Жомничем, что у него могут быть большие проблемы, если будет отсвечивать возле моего сына. ​— У Тимофея могут быть проблемы больше, чем есть? — насмешливо спросил Макс, поднимая бровь. — Вы действительно решили его этим испугать? Вы понимаете, откуда он? Вы вообще новости мониторите? По миру ездите? Новости Джон Смит изучал внимательно. Ведь от них зависело его благосостояние. А тон донованского щенка ему откровенно не нравился. Ему только двадцать семь. Что тогда будет в тридцать три? В сорок? ​— Я знаю, что происходит в мире. И то, что Уилл — какой ни есть — мой сын. И он не имеет права меня позорить. Он должен привести в дом жену и обязан родить сына... ​— У Уилла уже была жена. Именно такая, какую вы ему подсунули, — с холодной яростью сказал Макс. — Что-то не вижу радости. Сколько вы ей заплатили, чтобы она оставила дочь семье? ​— Много, Макс. Дети обходятся дорого. Ты это знаешь не хуже, чем я. Поэтому прошу тебя вмешаться. ​— Вмешаться, чтобы что, Джон? Чтобы ты и дальше продолжил портить жизнь Уиллу? Предложишь ему новый курс конверсионной терапии? Более действенный? Может, перекроить ему голову, а? Сделать лоботомию. Боюсь, Джон Смит, у вас нет другого выхода, как принять вашего сына таким, какой он есть, или сломать до конца. ​— Домнич улетает уже в четверг, Макс, — сообщил Джон. — У моего сына дела в суде: в пятницу он должен там присутствовать, чтобы продлить опеку над дочерью. Но он решит свои вопросы и попытается вылететь... Думаю, уже в эту субботу. И знаешь, я пойду на принудительную конверсионную терапию, на лоботомию — на что угодно, только бы не допустить ошибки в своей семье. Даже если сделаю его овощем. ​— Ваша воля, сэр. Но о ваших словах я должен сообщить полиции. Это прямое признание в подготовке преступления. ​— Ты ещё и полицейская сучка, Макс? Будешь стучать на меня? Не пожалеешь даже своего сына, моего внука. ​— Обязательно, Джон. С Леонардом Донованом-Палагном я найду способ объясниться. А на будущее запомни: Тымиш Андреевич Домнич. Фамилия «Домнич» — это матроним, от женского имени Домна. Уверен, отважная была женщина. ​Джон Смит едва заметно вздрогнул. В его патриархальном мире матронимы считались дурным тоном, почти намёком на безотцовщину. ​— Вторая часть моей фамилии — Палагн, — напомнил Макс. — Значит, и мой родовод, и родовод твоего внука Леонарда идёт от Палагны, почти святой женщины. А какая ответственность лежит на ваших женщинах: матери, жене? Кроме как разносить сплетни и соответствовать своему кругу, что ещё они сделали для потомков?