Сезон непрошеных гостей

Тимофей сдал свою комнату в подвале, рассчитался и перевёз вещи к Уиллу в отель. Последнюю ночь в Канаде он хотел провести только с ним. ​Они оба не спали. Секса не хотелось — эта единственная ночь уже ничего не могла изменить. Им просто хотелось быть рядом. ​Тимофей молча принимал неизбежное: они больше не увидятся. Уилл же ещё теплил слабую надежду, но понимал — вырваться из Канады теперь будет почти невозможно. Джон Смит уже знал о его планах. ​Уилл больше не уговаривал. Он так и не понял до конца, почему Тима с такой силой тянет назад. То ли потому, что другого дома у него никогда не было, то ли оттого, что тот не верил в себя и боялся, что нигде больше не сможет найти себе место. Со временем ​Уилл перестал бояться смотреть на его больную ногу. Он даже научился ухаживать за ней. Сейчас раны были аккуратно перевязаны медсёстрами в реабилитационном центре; Уилл помогал Тимофею мыться, следя, чтобы вода не попала на повязку. Та ещё акробатика. ​Потом они лежали на кровати, обнажённые и пустые, провалившись в эмоциональное оцепенение. Не спали, не разговаривали — просто смотрели в одну точку на потолке, так и не сомкнув глаз до самого рассвета. ​Утро выдалось тяжёлым. Оба молчали. ​Уилл ждал, пока Тим оденется. Тот двигался неуклюже, медленно, словно во сне. Уилл заставлял себя стоять в стороне, решив не унижать его ненужной помощью, пока в ней не возникнет крайняя нужда. ​Но обуться самостоятельно Тиму было не просто тяжело, а мучительно. Вчера, кажется, это давалось легче, но простуда, то отступавшая, то возвращавшаяся с новой силой, окончательно взяла своё. При попытке наклониться перед глазами всё плыло, голова шла кругом. Тим тяжело дышал и морщился, отчаянно стараясь справиться. Уилл взял в руки ботинок Тима. Шнуровка была затянута необычным, но слишком знакомым способом — ненавязчивый привет от Макса. Этот наглый потомок Темнюков умудрился напомнить о себе даже сейчас, в самый неподходящий момент. Уилл подошёл вплотную к Тиму, сидящему в кресле. От этой внезапной близости тому стало ещё тяжелее: он неловко улыбнулся и уткнулся лбом в бёдра Уилла, пряча глаза — наивно, почти по-детски Уилл замер от неожиданности и отшвырнул ботинок в сторону. Тяжёлая подошва глухо ударилась о ковёр. Он почувствовал, как Тим зашевелился, как его пальцы неуверенно возятся у пояса, цепляясь за ширинку. А потом Тимофей сделал то, что в его мире считалось недопустимым, грязным, унизительным — «не по-пацански». ​Он расстегнул молнию и осторожно прижался губами. Так он пытался загладить вину, спрятать своё отчаяние, заглушить боль, к которой оказался не готов. Он не думал, что расставание будет таким тяжёлым. И Уилл тогда понял: он не хочет, чтобы этот момент когда-нибудь заканчивался. Неважно, что он чувствовал физически. Важно было другое — возможность согреть руки в его волосах, чувствовать его горячее, лихорадочное дыхание, его тепло. ​Тим оказался неловким, торопливым, слишком старательным. По неопытности он прошелся зубами по нежной коже и тут же замер, осознав свою оплошность. Он посмотрел вверх на Уилла, будто искал подсказку. Но тот молчал, позволяя ему самому разобраться. ​И Тим, покряхтывая от усердия и заложенного носа, исправлял свои ошибки. Местами у него получалось хорошо: он всасывался сильнее, вызывая у Уилла то ли рык, то ли стон. Руки Уилла нежно легли ему на затылок, направляли, но не торопили, не задавали темп. Уиллу было неважно, чем закончится этот акт любви. Важен был сам контакт. Близость. Взгляд Уилла скользнул к окну. Там, внизу, между современных, обтекаемых авто, медленно парковался тёмно-зелёный Jaguar XJ. Низкий, с хищным длинным капотом и блестящими хромированными бамперами, эта «кошка» явно была из донованского автопарка и досталась Максу от его деда — Питера. Уилл не знал, чем заслужил такую честь. В последний раз они с Максом расстались на крайне нехорошей ноте. Не найдя ответа на свой вопрос, он вновь занялся Тимом. ​Уилл не ожидал, что неуклюжие действия новичка способны вызвать у него оргазм. Но это случилось. Странно, абсолютно независимо от его желания. Будто какая-то неведомая сила вытянула это из него. Он едва успел отстраниться, чтобы не шокировать Тима резким, почти болезненным выплеском спермы. Он не понимал, как это произошло и что именно он чувствовал, но однозначно: это было лучшее, что он получал когда-либо от секса. ​Наверное, весь смысл был в том, кто ему отсасывал. Они оба повалились на ковёр. Кажется, у них сдали нервы и они плакали. Уилл аккуратно вытирал его лицо и расшевелил одну из язвочек у рта. Она лопнула, и наружу потекла яркая кровь. Уилл понимал: Тим заболевает. Эта поездка будет для него тяжелой, даже невыносимо тяжелой. Внизу распахнулась пассажирская дверь «Ягуара», и на тротуар вышел Макс. Он закурил. Это случалось с ним крайне редко. Джозеф как-то рассказывал, что Макс позволяет себе сигарету только после самых сложных операций. Даже со второго этажа было заметно, как у него дрожат руки. Уилл посчитал нужным не испытывать больше терпение Макса. ​— Пора, — коротко бросил он и, закинув рюкзак Тима на плечо, вышел наружу. ​Увидев их, Макс кинул недокуренную сигарету в урну и сразу шагнул к Тиму. Бесцеремонно, профессиональным жестом, он оттянул веко, проверяя склеры, чуть задержал взгляд на ранках у рта. Затем посмотрел на Уилла проницательно, с едкой иронией, без слов давая понять: он прекрасно знает, чем они только что занимались. За рулём сидел Джозеф. Уилл облегчённо выдохнул: это был лучший расклад. Джозеф был куда предпочтительнее Ульриха или любого из угрюмых доновановских охранников. В его присутствии Уилл чувствовал себя более спокойно. ​Макс выглядел крайне сосредоточенным. Уилл отметил, как на его бледном виске отчетливо пульсирует голубая жилка — верный признак предельного напряжения. ​От наблюдательного взгляда Уилла не укрылось и то, как Макс и Джозеф переглядываются. В этих мимолётных жестах чувствовалась абсолютная, вросшая в подкорку поддержка. Они давно перестали быть просто любовниками, став настоящими соратниками. Уилл поймал себя на слабом уколе зависти. Он хотел бы, чтобы и у них с Тимофеем когда-нибудь появилась такая же неразрывная связь. Тима душил кашель — совсем нетипичный, а тихий, будто он не мог сделать полноценный вдох. Макс, не оборачиваясь, протянул назад руку с лакричной конфетой. Чуть позже, когда приступ повторился, так же молча предложил вторую. Уилл попросил конфету и себе. Ответ был коротким — категорический отказ. Хотя в бардачке оставалась ещё целая обойма таких же конфет. Поведение Макса показалось ему странным. Международный аэропорт Эдмонтон (YEG) ​В аэропорту Джозеф взял на себя регистрацию. Макс, сохраняя ледяное спокойствие, разбирался с багажом. Уилл же, словно тень, неотступно следовал за Тимом, не сводя с него глаз. Он хотел прожить рядом с ним каждую оставшуюся секунду, до самого последнего дюйма канадской земли. ​Они дошли до зоны досмотра — последней черты, где публичное пространство обрывалось. Дальше Тим должен был идти один. ​Его шаги по идеально чистому, блистающему полу становились всё более тяжёлыми и неуверенными. Тим внезапно замер. Он попытался обернуться, чтобы в последний раз поймать взгляд Уилла, но яркие огни терминала резали глаза, а пространство вокруг начало стремительно вращаться. ​Прямо перед рамкой металлоискателя Тим беззвучно обмяк и рухнул на пол, как мешок с песком. — Тим! — Уилл метнулся к нему, но дорогу преградила охрана. ​Макс и Джозеф остались стоять на месте. Они не шелохнулись, сохраняя пугающую невозмутимость. Вокруг упавшего парня мгновенно закрутилась суета: резкие команды службы безопасности, голоса свидетелей, вызов парамедиков. Стало ясно: несмотря на зажатый в руке билет, Тим физически не способен покинуть страну. ​Макс жёстко взял Уилла за плечо и оттащил в сторону, подальше от лишних ушей. ​– Послушай меня, Уилл Смит, — голос Макса был низким и ровным. — Через несколько часов визовый статус Тимофея истечёт. Формально он станет нелегалом, подлежащим депортации. Но в этом наш парадоксальный шанс. ​Макс на секунду взглянул на парамедиков, склонившихся над Тимом. — Канадское законодательство запрещает депортацию, если человек медицински нетранспортабелен, и если возвращение в зону конфликта угрожает его жизни. Сейчас — выход твоих адвокатов, сэр. У тебя есть минимум две недели, пока Тим будет «тяжело болеть», чтобы легализовать его здесь. И добиться его согласия остаться. ​Уилл на автомате достал телефон, чтобы набрать номер адвоката, и в этот момент его прошибло осознание. ​Он посмотрел на Макса, потом на спокойного Джозефа. Они знали. С самого начала, ещё там, в машине, протягивая те лакричные конфеты, они знали, что Тим не дойдёт до гейта. Это была хитрая, безжалостная и безупречная стратегия, разработанная за его спиной. ​Уилл впился взглядом в лицо брата, разрываясь между безумной благодарностью за спасение Тима и яростью оттого, что его так долго держали в неведении, заставляя проходить через круги ада. ------ Сквозь нарастающий, странный гул в голове Тимофей смутно слышал суету вокруг себя. В памяти остался лишь голос Джозефа, обращенный, вероятно, к врачу: ​— Он едет со мной в Университетскую клинику Альберты. Я гарантирую оплату всех счетов. ​А потом — долгий, черный провал в памяти. ​Тим плохо помнил первые часы после коллапса. Давящий, беспрерывный гул больничной аппаратуры, смазанное, встревоженное лицо Уилла, мелькающие силуэты медсестер и врачей… Окончательно придя в себя, первым кого он увидел — был Макс. ​Тот снова казался холодным божеством, зачем-то одетым в медицинскую робу. Макс был абсолютно спокоен и сосредоточен. Тим с трудом понимал, почему он здесь и что, черт возьми, происходит. ​— Ты очень напугал Уилла, Тим, — казалось Макс его в этом упрекал. — Он практически не отходит от тебя. ​— Что со мной? — спросил Тим, с трудом фокусируя взгляд. ​Макс объяснил профессионально, но с оттенком снисходительной фамильярности. ​— Это системный ответ организма на длительный стресс и истощение. Пройдёт. — Макс говорил, как на лекции. — Мы с Джозефом изучили твое ДНК на предмет редкой иммунной мутации. И вот что обнаружили… Поздравляю, Тымиш Домнич. Вы такой же лузер, как и мы трое, — Макс криво усмехнулся. — У нас с вами один и тот же генный маркер. ​В детстве вас, наверное, удивляло, что все вокруг болеют — простудами, вирусами, чем угодно, — а вы нет. Это побочное следствие нашей мутации. В чем-то мы сильнее, в чем-то нет. У нас уникальный запас прочности, но, разумеется, вы не бессмертный. Хорошо это или плохо — у вас будет время это осмыслить. Вы будете жить долго, — Макс сделал паузу, а затем добавил: ​— Из минусов: для большинства женщин вы функционально стерильны. Но — подчеркну — не для всех. ​Тим, плохо соображая, поднял руку с катетером и прижал ее ко лбу. Голова ужасно болела. Макс смотрел понимающе — он сам не раз переживал это состояние. — Местные специалисты, — продолжил Макс, — не понимают, что с тобой на самом деле. Им кажется, что вся проблема в ноге. Что просто пришло время… — он на секунду опустил взгляд. — Но это не так. Сейчас они ждут, когда ты придёшь в более вменяемое состояние и подпишешь согласие на операцию. Я очень прошу тебя — не делай этого. Не соглашайся. Завтра, как только станет чуть легче, напиши отказ от дальнейшего лечения здесь. Просто доверься нам. Тим колебался. — ​С-семь… — он хрипло вдохнул, — семь операций не помогли! — голос сорвался на хрип. — Т-ты правда думаешь, что кто-то ещё сможет? Макс, ты не представляешь, как меня в-выворачивает от этой боли. Как она не отпускает ни на секунду. Если врачи здесь считают, что нужна ампутация… я-я соглашусь. Я просто хочу, чтобы это закончилось. ​В этот момент в палату вошёл Уилл. Макс, не проронив ни слова, коротко кивнул ему и вышел. Самое трудное он уже сказал. Больше он ни на что не мог — и не хотел — влиять. ​— Тим, Тим, — Уилл присел на край кровати и нежно погладил его по лицу, смахивая испарину. — Пожалуйста, попробуй. Послушай меня: не соглашайся на их условия. ​Уилл смотрел на Тима умоляюще, в его глазах стояли слезы. ​— Я знаю, о чём говорит Макс. Такое состояние бывает у него, у меня, у моего отца. Это морок, Тим. Мне когда-то вырезали вполне здоровый аппендицит, просто потому что врачи не понимали, что я болен совсем другим. Пожалуйста, доверься Донованам. Подпиши отказ и уйдём отсюда. Уилл быстро, почти шепотом, объяснил план: как только документ будет подписан, пограничная служба получит уведомление, что Тим переходит под частный медицинский патронаж. Уилл гарантировал всё — от лучших врачей до спецтранспорта. Для властей это выглядело законно: человек не сбегает, он просто меняет клинику. ​Параллельно запускался процесс по гуманитарным соображениям. Тим — раненый, истощенный парень из зоны войны, и Канада не могла просто вышвырнуть его в инвалидной коляске, пока идут суды. ​— Пожалуйста, подпиши, — прошептал ещё раз Уилл, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Мы не дадим им тебя забрать. Просто доверься нам. ​ Тим закрыл глаза. Знал ли Уилл, толкая его на эту авантюру, что после одной подписи путь домой будет отрезан навсегда? Он больше не вернётся к прежней жизни. К плохому… но и к хорошему тоже. Несмотря ни на что, в той его жизни было и хорошее. ​Он даже как-то завёл собаку. Что с ней теперь? Жива ли она? Кто её кормит? В масштабах войны жизнь пса, конечно, ничего не значила — как и жизнь его самого, и тысяч его сограждан. Но Тим не помнил, чтобы его жизнь была важна кому-то до войны. А та собака… она была частью его души. ​Уилл ничего не знал об этой части. О собаке, о маленьком доме в Харьковской области, о фотоальбоме с фотографиями мамы. Уцелел ли этот дом или превратился в груду битого кирпича? Уилл спасал его тело. Для себя. Нужно ли будет Уиллу просто тело, без души? ----- Первую операцию на ноге Тимофею сделали ещё на стабпункте. Тогда о сохранении конечности, разумеется, речи не шло — ему просто спасали жизнь. ​Потом были другие операции. Много. И Тимофей удивительным образом свыкся со своей больной ногой. Она не позволяла ему нормально двигаться, быть мобильным, жить без оглядки. Тело помнило то, чего больше не умело: по ночам ему снилось, как он бегает, играет в теннис, легко разворачивается на корте. Эти сны были мучительнее реальности, потому что в них он всё еще был целым. ​Он продолжал держаться за эту ногу упрямо, почти иррационально. Хотя все проблемы можно было бы решить одним согласием на ампутацию. В таком случае его поставили бы на современный протез — и он частично вернул бы прежнюю активность. Но для Тимофея это означало бы признать окончательную победу войны над своим телом. ------ Если бы Тимофею кто-то сказал ранее, что его прооперируют почти подпольно в частной фертилити-клинике, он бы послал того на хер без раздумий. А уж то, что ассистировать сосудистому врачу будет гинеколог — Тим так до конца и не разобрался, чем именно занимается Максимус-Теодор Донован, — казалось абсолютным абсурдом. ​Но он решился. Решился в первую очередь ради Уилла, который слишком, невыносимо переживал за него. ​Оперировал его выписанный из Штатов талантливый ангиохирург, которому было всё равно, чью ногу шить, если за это платили чеком с пятью нулями. Джозеф взял на себя анестезию, а Макс ассистировал, работая скальпелем с той же пугающей точностью, с которой он обычно оперировал младенцев в утробе матери. Операция, вопреки ожиданиям Тимофея, в этот раз прошла успешно. Кровоток был восстановлен — он осознал это, едва начав отходить от наркоза. Нога больше не была чужой. Она была теплой и пульсировала.

***

Буквально через два часа ​после операции Донованы немедленно забрали Тимофея к себе в дом на Ривердейл-драйв. Ему выделили самую глухую и отдаленную комнату в подвале. В ней даже не было окна. Но это было к лучшему: здесь Тим чувствовал себя в полной безопасности. ​Он не вздрагивал от случайных звуков, поскольку они сюда просто не проникали. Уилл был рядом почти всё время и был безмерно терпелив. Их привязанность только крепла. Иногда к Тимофею заглядывали собаки — совершенно дружелюбные и до ужаса любопытные. Благородный Карагёз и лохматый Фрай, чья морда так мучительно напоминала Тиму его собственного пса. ​Был ещё кот, похожий на мелкого демона, и настоящий волк, которого Тимофей испугался от неожиданности. Он слишком хорошо знал коварство диких зверей. Но Уилл поспешил его успокоить: это был Луна — волкособ Риделей, принадлежащий старшему в их семье, Мартину. Тим мог не опасаться: Луна никогда не ввязывался в конфликты без нужды, так как по своей дикой природе был пуглив. В целом Тимофею здесь нечего бояться — он находился в абсолютной безопасности. Если в подвале появлялись животные, значит, так решили хозяева дома. Здесь всё происходило исключительно по их воле. Уилл, как и Донованы, искренне верил, что это мохнатое соседство поможет Тиму восстановиться не только физически, но и морально. ​Теперь стало окончательно ясно: Тим больше никуда не уедет из Канады. ​Всё, что было раньше, хотелось оставить позади — стереть, как страшный сон, который наконец перестал возвращаться. Пока Тим восстанавливался, к своему внуку Леонарду — приходил Джон Смит. Тимофей бы и не узнал, но Уилл всегда предупреждал, что сейчас лучше не расхаживать по дому. Впрочем, Тим и не собирался. ​Когда раны затянулись, а швы были сняты, к нему стал приходить реабилитолог. Прятаться в подвале больше не получалось: Тимофей вынужден был подниматься в домашний спортзал для тренировок. ​Когда все были на работе, а Уилл занят своими отелями, к Тимофею стал заглядывать тёмный Николас. Они в основном болтали об искусстве. Николас хвастался, что у него особый коллекционерский дар — он всегда может увидеть шедевр в самых удивительных местах. Он даже помог Донованам собрать немалую и очень важную часть их коллекции. ​У него самого дома есть много картин. Он обязательно их покажет, когда Тимофей окрепнет, и, возможно, даже кое-что подарит. Среди его находок — есть и работы украинских художников: Александра Экстер и даже Ивана Марчука, чей дар он смог рассмотреть еще до мирового признания. Тимофею должно быть интересно. ​ Совсем другую, почти невероятную возможность предложил Джозеф: возглавить местный хор. Тимофей желал этого больше всего на свете. ​Но он заикался. И прекрасно понимал, что это серьёзно осложнит любую коммуникацию. Одно дело — справляться с дефектом речи на родном языке, и совсем другое — на чужом, где каждое слово требует огромного усилия, контроля и правильной артикуляции. ​Джозеф был с ним согласен. Несмотря на весь свой оптимизм, он смотрел на вещи трезво. Прежде чем брать на себя роль руководителя, речь нужно восстановить — медленно, терпеливо, шаг за шагом. Музыка может подождать.