Сезон непрошеных гостей

Макс ненавидел наносить визиты без приглашения. Но в этот раз он намеренно пренебрег правилами этикета: ему было важно застать хозяев врасплох, чтобы перевес сил оказался на его стороне. Джон Уилл Смит жил всего в двадцати минутах ходьбы от дома Донованов в Эдмонтоне. Несмотря на такую близость, Макс и Джозеф ни разу не бывали у него в гостях, тогда как сам Смит заходил к ним довольно часто. Причина очевидна: один из донованских малышей приходился ему родным внуком. И несмотря на стыд, он никак не мог отказаться от родной крови. ​Предки Джона, чистокровные чехи, приехав в Альберту ещё в начале XX века, быстро поднялись на нефти, а затем прочно занялись гостиничным бизнесом. Так пути эмигрантов Донованов и Смитов пересеклись. ​Макс остановил машину у ворот. Он спланировал свой визит ровно к семи, чтобы успеть на ужин. Охране он передал тисненый синий конверт с лаконичным штампом в углу: Genesis Helix Fertility Group. Вскоре к нему вышла горничная и проводила в столовую. Это полупарадное помещение с длинным столом из темного дерева было рассчитано на добрую дюжину гостей, но Джон и Клара-Тереза Смиты ужинали только вдвоем. Они сидели в противоположных торцах стола, разделенные метрами пустоты и тяжелыми серебряными канделябрами. Для Макса уже успели поставить прибор по правую руку от хозяина дома. О том, что он здесь нежелательный гость, красноречиво говорило лицо хозяйки дома — Клары Терезы. Её правый глаз нервно подергивался. Но Макс лишь снисходительно улыбнулся ей. Он всё понимал... Наглый визит незаконного сына Лукаса Донована был для Клары больше чем оскорблением, которое по всей видимости ей положено было проглотить, как и много чего другого. Как бастарда собственного мужа, как эти регулярные визиты к внуку и ежегодные пасхальные обеды у Фионы, которые она не могла игнорировать. Но у себя дома Клара хотела уважения. Она порывисто встала, явно намереваясь уйти. Макс нагло остановил её: — Миссис Джон Смит, останьтесь. Разговор касается и вас, если вы, конечно что-то решаете в своей семье. Джон Смит тяжело вздохнул. Еще не хватало, чтобы донованский щенок командовал в его доме. Но посмотрел на супругу почти с мольбой: мальчишке незачем видеть, насколько натянуты отношения в их семье. Джон жестом предложил Кларе пересесть поближе, и та, к его облегчению, послушалась. Это был хороший знак, ведь Джон как никто другой знал, как она ненавидит Макса Донована и всё, что напоминало об изменах. ​Макс для Клары был самым что ни на есть прямым порождением элитного «клуба эскортниц», живым позором любой порядочной семьи. И, как вершина цинизма, он принял в свою жизнь такого же сына шлюхи. Но самым отвратительным было другое: Макс Донован не испытывал ни капли стыда. Ни за гей-партнёра, ни за собственное происхождение, ни за бросающуюся в глаза гетерохромию, и даже за свою «грязную» профессию ему не было стыдно. Джон же, наоборот, не мог не отметить, насколько гармоничным и уверенным в себе был этот донованский ублюдок. Альфа-самец, он заставлял Смита нервничать даже в собственных стенах. Этот молодой человек точно знал, чего хочет, и — что особенно бесило — всегда этого добивался. Пока его сверстники — отпрыски богатейших семей Эдмонтона — проматывали родительские миллионы, сгорая в кокаиновом угаре и сомнительных кутежах, Макс, по сведениям Джона, лишь планомерно увеличивал своё состояние. Он не был замешан в грязных скандалах, не имел порочных зависимостей, естественно кроме гомосексуальности. В остальном у бастарда не было недостатков. Макс вел себя за столом с небрежной уверенностью, которая выдавала в нём человека с исключительной родословной. Его нисколько не смущала избыточная вычурность сервировки, которой так боятся люди попроще. ​Попробовав пассированного палтуса под соусом бер-блан, он вскользь похвалил повара, тут же, между делом, пожаловавшись на своего. Мол, тот слишком строго придерживается кашрута. По мнению Джона Смита, повар- еврей в семействе Донованов уже объяснял многое. Вопреки расхожим предубеждениям местных элит, ни христианская часть клана Донованов, ни воспитанный в строгих мусульманских традициях Макс антисемитами не были, как, впрочем, и расистами. А в те дни, когда в доме планировалось застолье, противоречащее еврейским обычаям, к готовке приглашали женщин из Синевира, знающих толк в настоящей украинской кухне и традициях. За ни к чему не обязывающими светскими разговорами прошла почти вся основная часть ужина. Обсуждали погоду и где лучше переждать самые суровые месяцы канадской зимы — что угодно, лишь бы не коснуться главной, болезненной темы, ради которой Макс позволил себе явиться к Смитам. Самое трудное тот сознательно оставил на десерт. — Как Леонард? — неожиданно спросил Джон у Макса, наверное, впервые решившись заговорить о внуке при собственной жене, рискуя нарваться на очередной скандал, как только гость уйдёт. Скандал был почти неизбежен — у Клары-Терезы задёргались не только правый, но уже оба глаза. — Хорошо, — удивлённо ответил Макс, уставившись на Джона. Он почти ощущал свою вину за то, что Кларе приходится страдать из-за него. Но истинная проблема Клары заключалась в другом: она слишком долго пыталась загнать реальность под ковёр. Наличие «бастарда» у её мужа — факт, с которым ей нужно жить. — Мне кажется, ты его слишком перегружаешь учёбой, особенно музыкой. Ему бы ещё игрушками играть... — осторожно заметил Джон. ​От этого замечания Макс рассмеялся Джону прямо в лицо, будто тот только что выдал на редкость удачную, но глупую шутку. — Ещё не хватало, чтобы малышам было позволено выбирать, — отрезал он. — Разумеется, они предпочтут игру, есть сладкое и ходить немытыми как дикари. Но пока я их отец, такого не случится. Музыка им нужна для развития вкуса и интеллекта. — Но детство такое короткое… — неуверенно возразил Джон. — Когда же ребёнку просто побыть ребёнком? — Будем считать, что моим детям нравится учиться, Джон. Музыкой с Леонардом чаще всего занимаюсь именно я — и всегда в игровой форме. — Макс чуть смягчил тон, подумав о сыне. В отличие от Джона, он действительно занимался своими детьми и вкладывал в их развитие силы, не только деньги. — Мы до сих пор раскладываем на клавишах игрушки разных цветов, закрепляя ассоциации. И, представь себе, малыш не жалуется. Макс отложил нож, и за столом повисла невыносимая тишина. Говорить дальше о собственных детях при Кларе не хотелось — это казалось и неуместным, и невежливым. Начать же серьёзный разговор оказалось куда сложнее, чем представлялось. Возможно, он зря напросился на ужин: проще было перехватить Джона во время утренней пробежки и выложить ему всё. Но Макс хотел втянуть в эту дискуссию и Клару. В конце концов, она — мать Уильяма и портит ему жизнь ничуть не меньше, чем Джон. Появилась горничная, бесшумно сменила приборы на десертные, принесла шоколадный фондан в керамических формочках и домашнее мороженое. Подача была безупречной. Впрочем, Макс сомневался, что Смиты оценят старания повара. Судя по их подтянутым фигурам, десертом в этом доме пренебрегали. Повар мог бы с тем же успехом подавать жареные кирпичи — никто бы не заметил. Макс дождался, пока горничная исчезнет, и сурово взглянул на Клару, которая сидела на стуле прямо, как натянутая струна. ​— Вы ведь отдаете себе отчёт в том, что я напросился к вам на ужин не потому, что проголодался, — начал он. — Мне важно знать, что вы намерены делать с Уильямом. ​Макс поймал взгляд Клары и заставил её смотреть прямо на него. ​— Вам пора принять как факт, миссис Смит: ваш сын — гей. И повлиять на это невозможно. ​Он позволил этой фразе повиснуть в воздухе столовой, заполняя пространство между антикварными вазами и нетронутыми десертами. ​— И это не его вина. — Макс понизил голос до доверительного шепота, — К счастью, и не ваша тоже. ​Клара-Тереза вскрикнула и непроизвольно уронила льняную салфетку. Та бесшумно упала на паркет. ​— Возьмите себя в руки, миссис Смит, — холодно осадил её Макс. — Вы знали это всегда. Возможно, догадались об этом даже раньше, чем сам Уилл. Жаль только, что вы предпочли не принимать очевидное. ​— Это баловство, мистер Палагн, — сказал за свою жену Джон. Он намеренно использовал лишь ту часть фамилии Макса, которая напоминала о его «женском» позорном происхождении. — Он чуть остынет, женится на девушке и всё пройдет. Кто не баловался подобным в юности? ​— Он уже был женат, Джон, — напомнил Макс. — И та женитьба, как я погляжу, вас ничему не научила. Но поверьте... второй раз судьба может не быть такой милостивой к вашей фамилии. Это обернется катастрофой — и для будущего Уильяма, и для вашей репутации, и для капитализации вашего бизнеса. ​Макс сделал глоток воды, сохраняя пугающее спокойствие. ​— Но я уверен в одном: в нынешних реалиях он больше не женится. Даже если вы решите прибегнуть к самым радикальным мерам. ​— Я найду способ! — почти выкрикнул Джон. ​— И совершите фатальную ошибку, — уверенно, без тени сомнения заметил Макс. ​— Ошибку совершил уже ты, Макс! — Джон вцепился пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — Когда позволил себе создать «семью» с Джозефом. Это мало того что смешно, это небезопасно. ​— И что конкретно нам угрожает? — Макс посмотрел на Джона требовательно, выжидающе, так что тому невольно захотелось отвести глаза. ​— Если учитывать, что всего сотню лет назад за то, чем ты занимаешься сейчас, в Канаде можно было получить высшую меру, ты рискуешь многим, Макс. Будущим своих детей в первую очередь. И самим существованием своего клана, — голос Джона стал вкрадчивым, почти пророческим. — Если сегодня к тебе относятся толерантно, это не значит, что завтра в твоём дворе не соберется толпа с лозунгами «бей пидоров». Мир начал меняться слишком быстро. ​— Но не настолько быстро, чтобы я не успел отреагировать. Я очень хорошо плачу своей службе безопасности, Джон, — в тон ему отозвался Макс. — Если народ вдруг сойдет с ума, мы просто выберем другую страну. Я уверен, что смогу выторговать свое. — Так рассуждали многие состоятельные евреи в тридцать восьмом, — отрезал Смит. В столовой стало так тихо, что было слышно, как в креманках медленно таяло мороженое. — Мне действительно жаль, Макс. Но геи – это слабое меньшинство. Их бьют первыми. Всегда. — Почему не евреев? Не феминисток? — Макс язвительно вскинул бровь. — Или, скажем, артистов балета? ​— Потому что вас ненавидят больше, чем все группы, которые ты перечислил, — отрезал Джон. ​— Согласен, — кивнул Макс, сохраняя пугающее спокойствие. — Но не кажется ли тебе несправедливым, Джон, что прослойка агрессивных и ограниченных особей диктует условия жизни интеллектуальной элите? ​— Тупые и агрессивные всегда в большинстве, — заметил Смит. — И это большинство обычно сметает «не таких». Это закон природы. Не занимались бы вы всякой фигней, жили бы себе спокойно, каждый своей жизнью. Не нужно было выпячивать то, что должно быть скрыто. – Но зачем такая жизнь, Джон? Ты хоть понимаешь, каково это — не сметь прикоснуться к любимому человеку? Годами играть роль того, кем ты не являешься? — Макс говорил тихо, но в его голосе вибрировала яростная убежденность. — Ты ведь и сам знаешь, Джон, что физическая близость — это базовая потребность. Если бы это было не так, ты бы не бегал по проституткам, скрываясь в дешевых мотелях. Ты бы праведно исполнял обязанности мужа здесь, в своей стерильной спальне. Клара тяжело вздохнула. Эти проститутки годами выматывали ей нервы, по капле уничтожали самооценку и, в конце концов, заставили раньше времени утратить вкус к жизни. ​— Твои предложения, Макс? — спросил Джон устало. — Мой сын будет жить с этим Домничем, и вы будете время от времени потрахиваться вчетвером? ​— Потрахиваться? — Макс брезгливо приподнял бровь. — Исключено. Джозеф на это никогда не пойдет. Для него Уилл — брат. Значит – Тимофей тоже. Я считаю – это всё нелепые предрассудки, но в вашем мире говорят – «мораль». ​— Раньше им мораль не мешала! — рявкнул Джон, багровея от удушливой смеси гнева и стыда. — Я с трудом стащил своего сына с… ​Он поперхнулся, так и не в силах произнести вслух: «со своего другого сына». Слова застряли в горле, как кость. ​Макс даже не шелохнулся. Он наблюдал за агонией Смита с тем же холодным любопытством, с каким обычно разглядывал дефектные образцы тканей в свой электронный микроскоп. Его голос прозвучал бесстрастно: ​— Это не их вина. Исключительно ваша, Джон. Вам стоило позаботиться о контрацепции, когда вы развлекались на стороне. А сейчас имеете то, что имеете. Этим двоим нужно простить всё — они понятия не имели о своём родстве. ​— И что теперь делать? — гнев Смита сменился бессилием. Макс уловил отчаянный, затравленный взгляд Клары-Терезы. Она была на грани истерики, готовая разрыдаться прямо над тарелками с десертом. ​— Перестать бояться, — жестко отчеканил он. — Эти люди — эта серая, убогая масса, — всегда чувствуют запах страха. Стоит вам показать страх — обязательно ударят. ​Макс подался вперед, гипнотизируя их своей уверенностью. ​— Выйти из тени. Перестать делать из этого тайну века. Позволить Уильяму быть с тем, кого он выбрал. Если не заострять внимание на своей «необычности», то бить вас станет скучно и неинтересно. Толпа ищет жертву, а не уверенную силу. ​Он выдержал паузу, давая словам остыть, а затем выложил свой главный козырь: ​— А взамен за Уильяма я предлагаю вам... компенсацию. Вы сможете получить еще одного сына. Нового наследника. Чистый лист. И, даст бог, — Макс позволил себе едва заметную, злую усмешку, — в этот раз природа окажется к вам милосерднее, и он не станет геем. — Мы не собираемся заводить детей, Макс, — наконец признался Джон. — Мы уже не в том возрасте. К тому же в нашей семье не принято признавать наследниками тех, кто появляется после внуков. — Внуки, Джон… Внуки, — холодно поправил его Макс. — У вас внучка. Сомневаюсь, что в вашем семейном уставе новорождённая девочка вообще рассматривается как полноценный ребёнок. Он перевёл взгляд на Клару. — А что касается возраста… миссис Клара, сколько лет прожила ваша бабушка? — Господь с тобой, Макс. Она ещё жива, — испуганно ответила та и тут же осеклась, предпочтя не уточнять судьбу прабабки. – У вас в роду феноменальные долгожители, — заметил Макс.– Как и у нас. Мои предки веками практиковали жесткий генетический отбор. Уверен, у Смитов был тот же подход, пусть и интуитивный. Он слегка откинулся на спинку стула. — Я не настолько беспринципен, чтобы предлагать вам эту авантюру, если бы существовал риск оставить ребенка сиротой. — А я, — процедила сквозь зубы Клара, — всё равно считаю вас беспринципным. Макс проигнорировал замечание Клары с едва заметной усмешкой и, наконец, занялся десертом. Он аккуратно вскрыл ложечкой подсохшую корочку фондана, наблюдая, как изнутри вытекает густой горячий шоколад. ​— Хороший фондан, — непринужденно заметил он, будто и не было последних десяти минут тяжелого разговора. — Но прошу вас… Миссис Клара, поделитесь секретом: как вам удается сохранять такую безупречную фигуру с таким поваром? ​В этом вопросе сквозила легкая, почти издевательская лесть. ​— Тридцать лет яда, мистер Донован. Яда и лжи, — холодно ответила она, глядя куда-то сквозь него. ​— Дельный совет, — оживился Макс, с поразительной легкостью переключаясь на светский тон. — Обязательно порекомендую его бывшей жене моего отца. Знаете, в тюрьме она изрядно прибавила на казённой еде. Клара-Тереза резко вздрогнула, и холодная волна пробежала по её спине. Она слишком детально знала, что именно натворила бывшая жена Лукаса Донована, и знала, чьими руками была убита мать Макса. ​Она смотрела на него, и её охватил суеверный ужас. Да кто он такой, этот мальчик, позволяющий себе так шутить о самом сокровенном и страшном? Ей было известно, что Макс до сих пор навещает убийцу в тюрьме — то ли из милосердия, то ли ради изощренной мести, которую невозможно понять простому смертному. ​Какая сила могла наделить этого молодого человека столь абсолютной, почти нечеловеческой выдержкой? ​​— Ваше счастье, Клара, что Джон выбрал эскортницу, — произнес Макс таким тоном, словно искренне пытался её утешить. — С ней вам не пришлось делить имущество или положение в обществе, что было бы неизбежно в случае серьезной любовницы. ​Он аккуратно отложил десертную ложечку. ​— А ваш брак… давайте будем честны: он с самого начала был династическим. Так что отнеситесь ко всему этому философски. Джон Смит смиренно наблюдал, как донованский щенок загоняет его, матерого пса, в угол, искусно манипулируя его женой. Еще немного — и вопрос встанет ребром: либо он принимает условия Макса, либо остается один на пепелище своего дома. Выбора, по сути, не оставалось. ​Он уже испробовал все мыслимые способы «исправить» Уилла. Итогом всех этих изнурительных терапий и пасторских наставлений стала петля в номере отеля… Если бы это работало, Уильям давно стал бы гетеросексуалом, ведь он так отчаянно пытался соответствовать ожиданиям. Но всей его «правильности» и выдержки хватало максимум на год. Затем природа неизменно брала свое. ​Джон мог лишь надеяться, что с возрастом потребность Уилла в близости ослабнет настолько, что он сможет хотя бы имитировать нормальную семейную жизнь. Но собственное тело Джона было живым опровержением этих надежд: его либидо никак не желало угасать, заставляя его втайне от жены пользоваться услугами эскортниц. Если сын пошел в него — а в этом Джон не сомневался — значит, ждать придется слишком долго. ​— Да, мой брак — династический! — вспыхнула Клара-Тереза, и на её бледных щеках наконец проступили лихорадочные пятна. — Но разве я не заслуживаю хотя бы капли уважения? Я унижена перед всем обществом, Макс, ты понимаешь? Я не могу появиться ни в одном приличном месте, чтобы мне не шептали в спину. Особенно там, где бываете вы. Ты, Джозеф, ваши… дети. ​— Ха, — Макс неторопливо вытер уголки рта белоснежной салфеткой. — Вас хотя бы когда-то уважали, Клара. А я родился, не имея на это ни малейшего права. Да как родился? Несостоявшийся аборт малолетки. А Джозеф? Поверьте, он тоже не выиграл в лотерею. ​Он посмотрел на неё почти с сочувствием, но без грамма мягкости. ​— Главное — не принимайте всё это близко к сердцу. Сегодня полощут вас. Завтра — кого-то другого. Наш круг лицемерен и подл, но он не глуп. Если людям выгодно, они зауважают и последнюю сволочь. А мы с вами, пока еще, не последние сволочи. ​— Разве сволочь способна признать, что она — сволочь? — горько заметила Клара-Тереза. ​— Просто поверьте: я себя таковым не считаю. И вашу семью тоже, — Макс едва заметно кивнул в сторону Джона, который всё это время хранил тяжелое молчание. — Разве я позволил бы Джону Смиту встречаться с моим сыном, если бы считал его сволочью? ​Макс сказал всё, что собирался. Он чувствовал: его услышали. Но смог ли он достучаться? Это оставалось загадкой. Если нет — Уиллу и Тимофею придется плохо. У Джона всё еще достаточно влияния, чтобы превратить жизнь сына в ад и серьезно отравить существование всем Донованам. ​Джон держал паузу. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, лишенную эмоций. Это ледяное умение скрывать мысли, пожалуй, было единственным, что по-настоящему объединяло его с Максом. Сейчас Смит был закрытой книгой, и Макс понимал: ни одной подсказки о планах или решениях хозяина дома он сегодня больше не получит. ​Макс не стал давить ультиматумами. Вместо этого он поднялся и мягко, почти по-светски, предложил: ​— Если вы согласны с моим предложением или готовы обсудить иные варианты... если вы найдете в себе силы переступить через прежние убеждения и принять выбор своего сына — приезжайте к нам в любое время. Заодно познакомитесь с Тимофеем. Будем считать это открытым приглашением.