Vielleicht Vielleicht

Вилле с трудом вспомнил дорогу до дома Симона, но, кажется, ноги сами его туда вели. Бессознательное состояние, которое накрыло его с головой в субботу, только усугубилось — лишь в редкие моменты реальность ощущалась особенно остро. Когда мама сообщила ему, что Эрик попал в аварию из-за того, что заснул за рулем, Вилле застыл в ожидании услышать, что это все какой-то розыгрыш. Но мама никогда не шутила, как и не звонила просто так. Тогда Вилле в первый раз ощутил непреодолимое желание скрыться и чтобы никто его не нашел, а потом, увидев пропущенные звонки от Эрика, его охватила паника. Так хотелось убежать и больше не возвращаться. Его брат мог быть жив, если бы Вилле ответил. Где-то за полчаса он звонил ему — делал так постоянно, чтобы не заснуть за рулем, а в этот раз Вилле был не один и не отреагировал на звонок. Поэтому к Симону он просто не смог вернуться. А вечером, после того, как Вилле увидел тело брата, истерику матери и безэмоциональное отчаяние отца, захотелось скрыться и от этого всего. Хотя он и пытался найти утешения у Фелис, но ее забота и внимание казались не заслуженными. Вилле не мог ей рассказать о том, что не ответил Эрику. Что был с Симоном. И был тогда так счастлив — как никогда раньше. И что вряд ли в будущем сможет так себя вновь почувствовать. Как он вообще мог об этом думать! Мысли путались, и поэтому Вилле сбежал ото всех, даже от самого себя, к Симону, действительно желая открыться полностью, но ничего не получилось. Получилось только вновь отдаться страсти и тому мимолетному ощущению любви и свободы, которое было так призрачно. С утра в воскресенье уже не чувствовалось ничего. В понедельник тоже. Вилле старался не замечать реакции Симона, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы притвориться. Чтобы оттолкнуть его по-настоящему. Не оставляя ни одного шанса. А потом Август чуть не раскрыл причину такого поведения Вилле, и Симон бы тогда сразу понял. А когда ненависть к себе достигла предела, то было уже поздно. Даже спустя час — пытаясь дозвониться до Симона, зная, что он в своей квартире. Аюба и Рош дома не было, но и они получили предупреждение о том, чтобы они больше не пускали Вилле. Он сидел под дверью примерно час, написывал сообщения, которые не доставлялись, а тем временем мама и Август тоже без остановки ему названивали и хотели поговорить, но остались неуслышанными. После неудачной попытки объясниться Вилле почти смог принять, что это произошло заслуженно. Логичное наказание. Оправдываться уже было не перед кем. Даже перед собой. Тошнота подкатывала к горлу каждый раз, когда он чувствовал к себе эту жалость. Но когда Вилле вернулся домой, и Фелис увидела его состояние, она все же решила ничего не говорить. По правде говоря, было невероятно сложно утешать близкого человека, при этом чувствуя себя почти также. Нет, конечно, Эрик еще не успел стать ее родственником, но они и были знакомы с самого детства. Он тоже был ей как брат. От этого становилось вдвойне больно. Как и от того, что разделить утрату с Вилле было невозможно. Они стали такими чужими за последний месяц, а за последние две недели отдалились вовсе, хотя постоянно друг к другу и возвращались. До этого дня. Сейчас они сидели напротив, на диване, бесцельно смотря в одну точку, и только спустя минут десять Фелис все-таки задала вопрос, который ее терзал. От Августа она получила очень много странных сообщений — еще в субботу, но предпочла не обращать внимания, но потом… стали поступать совсем отчаянные письма. Все они заканчивались просьбами присматривать за Вилле, даже сейчас. Как же Фелис бесило это августовское благоразумие. Что бы ни случилось — нужно всегда притворяться, что все идет по плану. — Где ты ночевал с субботы на воскресенье? — осторожность в голосе выдавала неуверенность. Может быть, так на Фелис повлияло все то, что пришлось прочитать и выслушать от Августа, а может… это зрело уже давно. — Неважно, — буркнул Вилле, и почувствовав, что разговор продолжится, встал, чтобы уйти к себе в комнату. — У того парня? — Фелис помнила, как Вилле рассказывал ей о ком-то, и что у них непонятные отношения. А потом это наложилось на слова Августа… — Я же сказал, что неважно. — Тем не менее это важно мне. Это был какой-то тупик, но Фелис тоже встала с дивана, показывая свою решимость. — Это ничего не меняет, — Вилле даже горько усмехнулся, представляя, как сейчас он подставит еще одного человека. Близкого. Даже самого близкого. И все зря. Симон с ним больше не заговорит, и правильно сделает. — Уже все. — Но даже не думай говорить, что уехал ото всех в субботу ночью просто так. Что уехал не к человеку, который тебе дорог. Вилле, я знаю тебя не первый год, — Фелис сделала шаг вперед. Ее немного потряхивало, но это все необходимо было сказать прямо сейчас. — Я уехал, потому что не мог быть ни с кем из вас, прости, — Вилле наоборот сделал шаг назад. — К человеку, к которому тебе хотелось вернуться, — заметила Фелис. — Он просто был не в курсе. И ничего не спрашивал. Ему это было не нужно. — Это ты себя в этом убедил. А если я скажу, что ты поехал к нему, потому что это единственный человек, с которым ты мог почувствовать себя в безопасности? Почувствовать себя, как дома? Вилле как током ударило. Он был убежден совершенно в другой, и даже несмотря на то, что действительно хотел отношений с Симоном — еще до этого всего, но что эти чувства могут быть настолько глубокими, ему никогда даже не приходило в голову. — Мой дом — здесь, — все же сопротивлялся он. — Нет, уже нет, Вилле, и мне больно говорить тебе этом сейчас. Особенно сейчас, — Фелис замотала головой, а затем держала дыхание и попыталась медленно выдохнуть. — Прости. В какой-то момент Вилле показалось, что Фелис сейчас заплачет, но она держалась из последних сил. Осознавать, что построенное за столько месяцев убежище вдруг дало трещину, и вряд ли получится построить семью на осколках былых желаний и порывов, было особенно больно. — Это ты меня прости. Каждый понимал, что они просили прощения по разным причинам, и что даже ссорясь, у них всегда был повод это сделать — за такую долгую дружбу. Но сейчас наконец-то настало время сделать шаг вперед, пусть пока что только Фелис понимала, что он будет сделан не вместе. Вилле слишком верил в силу долга, особенно сейчас, когда Эрика не стало. Спустя пару мгновений Вилле и Фелис все-таки обнялись и стояли так минимум минут пять, все крепче сжимая друг друга, а потом разошлись по своим комнатам. Завтра они должны были присутствовать на похоронах, и хотя почти никто не мог в ту ночь уснуть, каждый пытался себя заставить.

***

Следующий день тоже прошел как в тумане — Вилле с трудом фокусировался на происходящем и особенно на том, что говорила мама, пытающаяся держать все под контролем, как и всегда. Отец в какой-то момент даже расплакался, и для них всех это стало слишком неожиданно. Обычно, первым, кто поддавался слезам был Вилле, но в этот раз… что-то пошло не так. Наверное, потому что он никак не мог поверить в случившееся. В итоге с трудом отсидев положенный час после поминального обеда, Вилле поспешил домой. К удивлению, Фелис не поехала с ним, сказав, что сегодня переночует у своих родителей, что, конечно, было странно, потому что еще вчера перед сном она сказала, что будет всегда рядом. Так что когда через пару часов в квартире раздался звонок, Вилле очень удивился — он никого не ждал. Даже если бы Фелис решила вернуться, у нее был ключ. Вилле надеялся, что это не мама или еще хуже — не папа. Когда он видел их, то еще больше винил себя в том, что случилось. Его никто в этом и не переубеждал. После нескольких вопросов, кто там, Вилле все же открыл дверь и потерял дар речи. Перед ним стоял Симон. Промокший и взлохмаченный, совершенно непонятно откуда взявшийся. И зачем… Увидеть его сейчас было как-то особенно больно. Они уже никак не были связаны. Случилось так много всего плохого, и что-то — по их вине, а что-то — совершенно случайно. Но как с этим можно было хоть как-то продолжать общение было непонятно. — Привет, — Симон исподлобья смотрел на Вилле, сам с трудом осознавая, что находится здесь сейчас. — Пр…ррривет, — заикаясь проговорил Вилле. — Что ты… — …здесь делаю? — продолжил Симон за него, но быстро осознал, как дерзко сейчас могли прозвучать эти слова. Вилле не ответил ничего, а только замотал головой, и тут же сделал шаг назад и попытался закрыть дверь, но Симон его остановил. Пусть и не знал, верно поступает сейчас или нет. — Постой, — Симон непроизвольно оказался уже в квартире, и дверь за ним закрылась. Он не хотел, чтобы так получилось — вообще, возможно, сегодня приходить и не стоило, но после того, как он встретился с Фелис и она обо всем рассказала, невозможно было остаться в стороне. Симон не винил себя, но в то же время очень жалел, что Вилле ему не открылся, хотя и не должен был. Легче от этого не становилось, поэтому единственным верным решением было приехать. Симон действовал по зову сердца, пусть даже осознавая, что это в последний раз. — Не думаю, что сейчас лучшее время, Симон, — Вилле испугался, что опять расплачется, но в тот же момент почувствовал легкое прикосновение рук. Словно проверяющее — можно ли сжать ладонь еще крепче, и Вилле уже не мог больше ничего сказать. — Просто хочу тебя обнять, — Симон ничего не объяснял, и это сбивало с толку. Вилле замер — Симон стоял перед ним, обнимал так нежно и в то же время крепко, не собираясь отпускать, и ему не оставалось ничего, кроме как тоже обнять в ответ. Большие холодные ладони легли Симону на спину, а пальцы чуть сжали его свитер, пытаясь согреться. — Почему? — едва слышно прошептал Вилле, но Симон его прекрасно услышал. — Не хочу, чтобы сегодня ты был один. Только тогда Вилле начал догадываться. Отпустив Симона и вытянув руки, он все еще держал его за плечи, но теперь они смотрели друг другу в глаза. Вновь. Вилле мог лишь мечтать, чтобы Симон был настолько рядом. — Откуда ты узнал? — этот вопрос, казалось, не нуждался в объяснении, и Симон даже грустно улыбнулся. Ему действительно стоило объясниться. — Фелис пришла сегодня на работу после… похорон, — последнее слово Симон почти проглотил, но Вилле даже не дрогнул. — Сначала я даже не понял, кто это. Потому что она зашла к Августу. Не знаю, что они там обсуждали, но вышли очень напряженные. Они вообще плохо ладят, да? Вилле кивнул в ответ на вопрос, ощущая, как по телу наконец-то растекается тепло. Одиночество отпускало, и он непроизвольно чуть сжал Симона за плечи. Ему нравилось его слушать и очень хотелось услышать все, что он собирался рассказать. — Август буравил меня взглядом, пока Фелис наконец не подошла и не спросила, есть ли у меня минут десять на разговор. Я не сразу согласился, — Симон запнулся, но почти сразу же продолжил: — В общем, Фелис мне все рассказала. И я почувствовал себя также ужасно, но потом стало еще хуже, потому что я представил, каково тебе. И я не буду… Симон замолчал и все же опустил взгляд. Он так решительно шел к Вилле домой, зная, что хочет сказать, но больше не мог выдавить из себя и слова. Никаких преободряющих слов он не подготовил, а говорить сейчас о том, что чувствовал все это время он казалось неправильным. — Прости, что вел себя, как придурок, — Вилле не дождался, пока Симон обнимет его еще раз, и обнял сам. Он был благодарен Фелис за то, что она сделала, хотя это и было за его спиной — но в ее вчерашних словах была доля правды. Может быть, Вилле действительно стремился вырваться из клетки, впервые в жизни почувствовав, что имеет право быть свободным? Это мысль была новой и совершенно не оформленной, но ее хотелось развить, чтобы увидеть, к чему это приведет. Каждый маленький шаг учитывался. Даже то, что он стоял сейчас с Симоном и говорил с ним, не прибегая ни к каким уловкам — уже было огромным прыжком вперед. — Могу только извинить за то, что ничего сказал, — несерьезно проговорил Симон, повернув голову так, что его нос уткнулся Вилле в ухо. — Но я понимаю, почему. И поэтому ты не придурок. И ты ни в чем не виноват. Вилле не ожидал, что услышит такие слова, и по телу пробежала легкая дрожь. Ему захотелось обнять Симона еще сильнее — хотя куда больше. Он сдержал себя, а затем почувствовал легкий поцелуй в щеку. Больше ничего говорить было не нужно. *** После того, как Вилле заварил чай, как и в ночь субботы тоже самое сделал Симон, парни довольно быстро переместились в спальню, и возможно, в какой-то момент им бы захотелось перейти к большей близости, но пока — им просто хотелось лежать и обниматься. Симон опустил голову Вилле на грудь, отчетливо слыша стук его сердца и то, как медленно и глубоко он дышал. Так многое хотелось сказать, но Симон с трудом находил слова — мысли и предубеждения путали и мешали начать разговор, а потом он вдруг спросил: — Какой твой любимый цвет? Меньше всего Вилле ожидал услышать что-то такое — словно после того, как они были уже вроде знакомы и то, что они сейчас вместе, вряд ли напоминало свидание, говорить о таких глупостях было непозволительно. Но в том-то и дело — они знали слишком рандомные факты жизни друг друга, пусть они даже и их свели вместе. — Ммм, синий? Не знаю. Может, оранжевый? Или красный… — растерялся Вилле, но Симона удивило то, что он так занервничал. — Здесь нет правильного ответа, — заметил Симон. — Просто хотел узнать что-то, что мы точно не обсуждали. Он еще теснее прижался к Вилле, жалея, что таких совместных моментов у них не было. Тому, конечно, была причина, но казалось, что момент может быть уже упущен. Однако где-то глубоко внутри оба парня знали, что теперь забыть друг друга будет очень сложно. Слишком многое они пропустили через себя, чтобы вместе так лежать. — Люблю фильм «Клуб Завтрак», — тихо проговорил Вилле, принимая очередную игру, которую сам того не подозревая предложил Симон. — Не смотрел, это что-то из старого? — И да, и нет, но… его иногда показывают в летнем кинотеатре. Можем сходить, — Вилле сказал это очень осторожно, боясь, что торопит события. Симон не знал, как правильнее ответить. С одной стороны после разговора с Фелис все встало на свои места, но с другой… несмотря на то, что и он, и Вилле были увлечены их связью, свадьбу никто не отменял. И все другие договоренности тоже. Симон все еще не собирался предавать свои принципы. Они не могли просто так пойти вместе в кино, а точнее на свидание. — Я… не знаю, — честно ответил Симон и приподнял голову, чтобы смотреть Вилле в глаза. — Не хотел затрагивать этот разговор сегодня, но… мы не можем встречаться. Я с тобой. Сейчас. Но ты же знаешь, что я не смогу быть с тобой и завтра. Этими словами Симон намекал на то, что завтра Фелис уже будет на его месте, и им придется возвращаться — когда-нибудь — к привычной жизни. Это было короткое бегство в мир, где они ведут себя как влюбленные, но каждый знал, что довольно скоро он распадется, как карточный домик. — Да… — совершенно безэмоционально подтвердил Вилле, и Симон услышал, что сердце его стало биться чаще. — Мне жаль, — Симон все равно его не отпускал, но уже и не смотрел в глаза, а развернулся на спину, уставившись в потолок. — Мне тоже. Но… Вилле так хотел сказать то, что давно вертелось на языке, но так он бы точно предал память Эрика, а еще хуже — живых близких людей. Его осудил бы и Август, хотя на это было почти плевать. Но что-то внутри сжимало горло цепкой хваткой, не давая высказать собственные мысли вслух. — Я останусь сегодня, если ты не против, — на всякий случай тихо проговорил Симон, чтобы его прежние слова не были восприняты неправильно. То, что он здесь рядом значило то, что ему не все равно, и он, правда, хотел узнать Вилле получше, но больше — вряд ли получится. В этот момент Вилле убрал свою вытянутую руку из-под Симона и сжал ее перед собой, а потом лег уже ему на плечо — непроизвольно они буквально поменялись местами. Стало еще теплее. Вилле поцеловал Симона в шею, и тот почувствовал легкую приятную дрожь. По такому точно он будет скучать. Если только не произойдет чудо. — Это будет долгая ночь… — Или мы очень быстро уснем, — Симон грустно улыбнулся. — Как ты? Вилле совсем не обращал внимания на физическое состояние. Возможно, он мог заснуть почти сразу же, окончательно почувствовав себя в безопасности рядом с Симоном, но в то же время мозг не давал ему успокоиться. — Нормально. Спасибо, — сам того не замечая, веки Вилле дрогнули, и он начал медленно проваливаться в сон. — Спа… Симон ощутил, что дыхание стало более ровным и тихим. У него получилось убаюкать Вилле, хотя Фелис предупреждала, что в такие моменты это почти невозможно. Его тревожность была смесью наркотического состояния с неспособностью пошевелиться. То есть он мог продолжать бодрствовать, но двигаться — нет. Так что зачастую приходилось сидеть рядом очень долго, но Симон добился цели намного быстрее. Они проспали вместе почти целую ночь. Пробуждался Вилле от такого сна обычно очень резко и болезненно — чуть ли не подпрыгивая на кровати. Этот раз не был исключением. Осматриваясь по сторонам, Вилле пытался понять, сколько сейчас времени, какой день, или еще ночь, а главное — где Симон, но только найдя телефон понял, что уже обед. Рядом с ним лежала небольшая записка, на которой было написано:

«Не хотел тебя будить. Я уехал на работу.

Напиши, когда проснешься.

С.»

Но Вилле не взял телефон обратно в руки, а вскочил с кровати и бросился к шкафу, чтобы переодеться и наконец-то сделать то, что должен был сделать уже давно.