Мёртвых (не) вернуть

Ветер заставлял лес оживать, пока сам стоял на страже, оповещая о любой опасности. Только вот опасность он выдумывал сам, разнося повсюду трески веток. Рома давно не вслушивался в эти звуки и нарастающий или, наоборот, затихающий гул. Он курил сигарету, постоянно отворачиваясь от встречных потоков. Но взгляд то и дело скользил по голой коре. Здесь никого. Он пошел на этот чертов пустырь по одной причине: защитить поселок. Остальные мысли глушил ветер, возвращала тишина и обнажал дым. Когда его в очередной раз заволкло, а ветер на миг сделал передышку, так и вздыхая неподалёку, Рому настигла ясная мысль: «А что, если Антон ему врет? Если он прямо сейчас снова проведет свой обряд?» А ты здесь один. Слабо сжав сигарету, Рома дождался мощного гула и легкими шагами подошел к краю гаража. И немного заглянул. Прошло буквально секунд пятнадцать с тех пор, как Антон повел духа в маске лисы к их ловушке, и ещё несколько, пока Рома топал к гаражу, но он уже заметил гору пепла в кострище. Антон повернул голову в его сторону. И неожиданно сорвался с места, прыгнул, поднял руки: — Раар! Тот аж выронил сигарету и выставил блок, но Антон не напал, а рассмеялся, обогнув его с довольным лицом. — Уебок, — Рома бросил взгляд на затухшую сигарету и заключил итог сложившейся ситуации, — Блядство. А этот ублюдок только сквозь смех проронил: — Не тормози. И самое отвратительное, что вопросов к нему не было, какое бы недоверие Рома не проявлял. Оставалось только последовать. Плясать, как единственный дурак в поселке, под его ебаную дудку.

***

В очередной раз перевернувшись с бока на бок, Антон вздохнул, и этот вздох потонул в шорохе откинутого одеяла. Антон же направился к окну. Старая конструкция тихо скрипнула, и в лицо ударил ветер, а в комнату ворвался жгучий мороз, быстро, наверное, отправляясь в путешествие по дому. Антон так и погрузился в свое воображение, словно был этим ветром и видел от его лица всё то, что ещё вчера исследовал сам. До чего ж это… Волшебно. Как тогда... Они сидели где-то глубоко в подвале очередной причудливой заброшки. На этот раз это был бывший военный госпиталь, ныне разрушенный вдребезги, но с уцелевшим подвалом, где всех пациентов и держали. — Антон, — тихо шепнула Алиса, — Послушай, — и накрыла его ухо тёплой ладонью. Он задержал дыхание и прикрыл резко налившиеся свинцом глаза, обращая всего себя в слух. Руки сжали колени… …Но кроме шума Антон не слышал ничего, и это очень расстраивало. Хотя что ещё четырнадцатилетний мальчик без каких-либо увлечений мог ощутить? Разочарованно опустив ладони, он неожиданно наткнулся на нечто острое. — Ай! Рука резко убралась, и от Алисы послышался беспокойный шепот: — Что такое? Антон сначала посмотрел ей в глаза, а потом указал ими на свою руку. Возле нее лежал шприц. — Антон… — Алиса, — он резко оборвал ее и решительно поднял шприц, — Здесь должен быть морфий. Девочка вздрогнула и расширила глаза. — Что?! Антон тут же перешел на отчаянный шепот: — Я не хочу забыться, я хочу один раз... Всего один раз ощутить нечто живое в себе... Он выдержал ее напряжённый взгляд. И девочка вздохнула... А потом резко засмеялась: — С тобой пойду на что угодно! Но только один раз, ради того, чтобы ощутить себя живой... — она мечтательно посмотрела ему в глаза. Антон резко покраснел и отвернулся. — Ты, конечно, часто пишешь, но порой так смущаешь... Алиса снова вздохнула. — Эх, не ценитель ты. Пойдем искать. Я чувствую, что это будет наш, особенный момент, — и потрепала Антона за щеку, когда тот ещё больше смутился. Спустя недолгое время они нашли пузырёк с надписью «Морфий» в одном из ящиков. И, взглянув друг другу прямо в глаза, вкололи его, предварительно протерев шприцы в спирте. Сначала ничего не происходило. А потом мир словно сузился, оставив в ушах лишь приглушенную шумом крови тишину. Теперь от этого шума у него поползли мурашки, и Антон нашел руку Алисы. А затем прижал ее к уху, а своей нежно, едва касаясь, накрыл ее, горячее и живое, стиснув пальцы на волосах. Таких густых и ярко-огненных во тьме, разбавленной светом фонаря. — Алиса, — они оба удивились от того, с каким тяжелым дыханием он это сказал, — Давай выключим свет. Та без слов протянула палец к кнопке выключения на фонаре, лежащем посередине тумбочки с ящиками. И во тьме пришло осознание... — Я слышу, — Антон ощутил слезы, — Я слышу твое сердце… И вижу… — взгляд окончательно рассеялся, ноги еле держали, зато перед ним свежим утренним туманом расстелилась новая реальность, — Вижу тебя совсем по-другому… Та только прижалась к нему. — Расскажи. И Антон начал: — Я вижу облепиховый сад в пустыне, под луной, покрытый легким снегом, который таит на ветвях, оставляя капли, — он даже услышал завывания ветра где-то на подкорках, — А они растягиваются между листьев и мерцают, — и сквозь них в голове ясно зажглись воспоминания... — Я так вижу тебя, Алиса… Прекрасный сад, выросший сквозь ужасное слово на «р», который растопил мой снег и заставил сиять. И ягоды самые… — Антон не успел договорить. Лишь ощутил самые горячие и невесомые облака на своих губах. Они растеклись по его улыбке, и он прижался к ним так сильно, что ощутил, как бьются сосуды. И, оторвавшись лишь на миг, бросил: — Луна отражает не свет солнца, а мой. — Я люблю тебя. С тех пор-то он и начал рисовать. Те ощущения были незабываемыми. И его первым рисунком стал сад облепихи, покрытый снегом под ледяной луной. Они легко прошли мимо родителей, которые были не в духе в очередной раз, Антон — пока они спорили, Алиса — а отец ее просто проигнорировал. Он изредка приезжал, и то, только по просьбам матери Алисы, пока та ночевала у подруги. Больше морфий они не принимали. Алиса писала для души и посвятила себя гимнастике, а Антон рисованию и следованию за горячим облаком, дарующим ему сияние… Погрузившись в воспоминания, он не сразу заметил, что совсем недалеко, на опушке, что-то происходило. До ушей донеслась игра флейты. Там словно бы... Танцевали какие-то тени... И среди них он различил стройную фигуру и лисью маску... ...Когда они остановились и уставились на него<i/>. Ноги сами запрыгнули на подоконник, и Антон, не отрывая взгляда от теней, одна из которых сорвалась с места, полетел вниз. Глубокий сугроб смягчил падение, обжег холодом, на который Антону было плевать, и легко отпустил его бежать вперёд. К духам леса. К будущему рисунку. К новому шагу, посвящённому <i>ей.

***

Антон… Так, его кто-то зовет… Антон… Неужели это… Антон… Это точно оно. Антон сильнее зажмурил глаза и вслушался. В голове начала рождаться картина, он ясно видел перед собой сообщение леса... — Антон!!! Вставай уже! Мамин голос резко ворвался в эту картину, разлив все краски, и Антон нехотя приоткрыл глаза, хрипя: — Сколько время? — Уже восемь, а тебе в школу 15 минут идти! Антон вздохнул и вспорхнул с кровати, намереваясь умыться и переодеться, и игнорируя недовольную мамину тираду о том, что он как отец. Выполнив намеренное, он спустился, схватил бутер и понесся к двери, игнорируя мамины вопросы. Впрочем, она быстро обогнала его и встала перед дверью, уперев руки в бока. — Поешь нормально. — Нет, — грубо оттолкнув ее, отчего мама впечаталась в стену узкого коридора, Антон распахнул дверь и рванул в ветреный лес. Мама не стала его останавливать, только резко захлопнула дверь. Итак, Антон остался один. Оглянувшись, но не найдя ни намека на провожатых, он откусил бутер и поплелся вперед. «15 минут — это максимум, а у меня в запасе ещё 20» Антон не любил торопиться и бегать с тех пор, как Алисы не стало. Вот вернет ее — и всё встанет на круги своя. А сейчас нужно вернуть себе сообщение леса. Где-то на подкорках должно быть хоть что-то… Что-то, о чем он недавно вспоминал. Они ещё прыгали… — Луна отражает не свет солнца, а мой. …Под луной! Отлично, луна. Значит, дальше должно быть нечто, что связано с ритуальной луной… Но ничего внутри на это не отзывалось. Луна и всё. Антон вздохнул, но тут же отчётливо расслышал сквозь завывания ветра: Укуси её… И замер. — Луна отражает не свет солнца, а мой. Если отражает… То отчасти и копит внутри его тепло! Это значит… …Антон поднял глаза… …В темных облачных завихрениях, от которых так и отдавало обнажением и холодом, проникающим до костей после обнажения, светила луна, не обращая внимания на свои временные ширмы, их все равно уносил гулкий ветер, словно перекати-поле. И он должен отвоевать у солнца право на эту луну, заполнить ее теплом и укусить. Тогда лес примет его… Антон развернулся и кивнул черной чаще. Затем укусил бутерброд, продолжая двигаться вперёд. В шуме жевания ему послышалось одобрение.

***

Холод, шум и гам раздевалки, летящие туда сюда мешки с обувью, смех младшеклассников и, конечно же, стоящая в глубине череды из крючков и пестрых курток парочка курильщиков, выдыхающих дым в открытое окно. Повесив свои вещи, Антон хотел было уйти, как вдруг пересекся взглядом с одним из курящих. И тот резко расширил глаза. Антон вскинул бровь, но курильщик только наклонился к приятелю и что-то ему шепнул. Приятель тут же поднял взгляд и, столкнувшись с Антоновым, тоже удивился. Но вскоре они отвернулись к окну. Что бы это значило?

***

В классе ситуация не изменилась: все смотрели на него с удивлением и перешептывались. Антон жадно ловил каждый взгляд: робкий Полинин, злой Семена, разочарованный Бяшин, Катин, дергающийся от него и до Ромы… Стоп. От него и до Ромы? Антон нашел его глазами. Тот нервно оглядывался вокруг и, наконец, наткнулся на Антона. И у того в голове родилось ясное воспоминание о том, что вчера главный школьный хулиган кинул ему записку, где было сказано, что им нужно встретиться после школы. Могла ли она попасть в руки Кате? Могла ли она разболтать всему классу, что грозный Ромка вызвал его за школу? Антон вздохнул, пытаясь понять, что же он чувствует сам от всего этого. Шок от осознания? Нет. Скорее… Равнодушие? Хотя к чему вопрос. Он всегда был таким. Ему плевать на всех, кроме его Алисы. Его музы. Так что он пожал плечами в ответ на Ромин недоуменный взгляд и сел за парту. Впереди уроки.

***

— Петров, а Петров, — Катя так и запела в своей родной среде шумных сплетен, в музыке школьного гама, — А ты, выходит, драться умеешь? — Да, Петров, — неожиданно перед Антоном возник тот самый утренний курильщик, с которым они сначала пересеклись взглядами, — Не хочешь показать мне свои навыки? — и оскалился. Серые глаза смотрели с вызовом, широкий нос вздернулся, а короткая русая стрижка делала лицо похожим на яйцо. Как и остальное, толстое и огромное, тело. Его зубы насквозь проросли кариесом, а кожу испещрили прыщи. Антон лишь пожал плечами, брезгливо сморщившись. — Если ты хочешь, — а в голове снова родилось воспоминание... — Слева! Но Антон пропустил удар и не удержался на ногах, встретив руками и грудью землю. Он тут же испуганно огляделся, но увиденное охладило нервы, лишая боли. Его Алису схватили и собирались бить в живот. — А-А-А-А! — и руки и ноги отталкиваются от земли одновременно, так что Антон успевает только вытянуться и раскрыть рот. Хоть от него и увернулись, было уже поздно. — Ты что, собака, ахах?! — А-А-А-А! — он снова прыгнул, но на этот раз раскинув руки. И другой парень попал в капкан. Дальше от него под чужие крики полетели брызги крови, часть из которых полилась Антону в рот. Остальные обидчики, увидев, что их другу прокусили шею, сразу кинулись на врага. Но тот вошел во вкус в прямом смысле слова и даже не шелохнулся ни от ударов по спине, ни от крепких рук, тянущих его за плечи. Он только впился сильней, потому что понял: адреналин и кровь так похожи на морфий… И когда его, наконец, оторвали от другого парня, вместе с Антоном оторвался и небольшой кусок мыщц чужой шеи. Увидев такое зрелище, остальные тут же кинулись к другу. Антон выплюнул кровавый ошметок и развернулся к Алисе. Встретив его взгляд, она отмерла из напряжённой позы, но не изменила своего выражения лица, отражавшего только ужас. — Алиса..? — но та лишь резко подошла и отвесила ему… пощёчину. — Никогда, — она посмотрела ему за спину, — Никогда больше не делай этого! Прошу… Антон запомнил этот урок на всю жизнь. С тех пор он жаждал драк. Только чтобы победить честно и увидеть ее одобрительный взгляд. Но сейчас… Что бы он получил за драку сейчас? Ничего. А «ничего» в Антоне вызывало лишь одно: желание заполнить это рисованием. Поэтому сейчас он, игнорируя едкие насмешки, сел за парту, достал тетради и начал рисовать на случайных страницах... ...Когда раздался оглушающий Ромин голос: — А ну цыц, суки! — он вмиг оказался где-то поблизости, Антон не смотрел, — О чем вы? — Это кто ещё из нас жалкая сучка, — хохотнула Катя, — Не тот ли, кто не смог дать отпор жалкому очкарику? Рома аж задохнулся от возмущения — Что ты несешь?! Курильщик лишь хрипло рассмеялся, пустив в холодный воздух сигаретный запах, и тут Антон не выдержал: — Выясняйте отношения в другом месте! — он взмахнул руками, едва не выронив карандаш. — Рот закрыл, — грубо одернул его Рома. Катя и курильщик одновременно усмехнулись, и первая тут же елейно проговорила: — Ах, Ромочка, выполняй приказ сильнейшего! Антон со скепсисом оглядел Ромин вздернувшийся нос. И понял, что тот разбит. — Кто тут сильнейший? Мне напомнить, как я спас твою шкуру неделю назад? Катя лишь прошипела: — Я тебя не просила… Рома выпучил глаза и закричал... ...но его громоподобный голос раскололся под тяжестью звонка. Антон лишь вздохнул и снова уткнулся в рисование.

***

Так он и провел остаток дня, пока Рома, схватившись за голову с громким: «Бляяя», выяснял отношения. Пару раз он подходил к Антону, но тот лишь пожимал плечами на все вопросы. И Рома отстал. Так легко и просто. Выбрал выяснение отношений с классом самостоятельно, без помощи Антона. И сам Антон это одобрял. Его интересовало лишь странное совпадение. Нос Ромы разбит. С кем он мог подраться? Хотя впрочем, это не Антоново дело.

***

Оно не отпускало. Да и он не был против. Но теперь не кашлял, а достойно выдерживал взгляд в Бездну. Бездна же ждала его. И Антон был готов. Где-то вдалеке, за гулом ветра, раздававшегося между деревьями, пока Антон шел домой, он слышал флейту. И она говорила ему, что вчерашнее помутнение не было сном. Но только он не помнил ничего с того момента, как спрыгнул. Ни что происходило в лесу, ни как он вернулся домой. Ветер утих. Но и флейты не было. Не сходит ли он вообще с ума… Антон всегда метался меж двух огней. С одной стороны была тропинка, ведущая обходным от реальности путём, извилистым, причудливым. И вторая: вся в трещинах и холмиках тропа, ведущая по реальности, где его родители никогда не могли унять свои ссоры, отец держал всё в себе, из-за чего ошибся и привел их в глубокую и унылую дыру, сестра росла до ужаса хрупкой, а Алисы больше нет. Есть одержимость. Чем хуже реальность, тем больше он одержим другим нечто, идущим по обходной тропе. Это нечто появилось после морфия. И если он ступит на причудливую тропинку — они встретятся. Тогда-то Антон и узнает всю правду. Что же с ним происходит и как вообще устроен этот мир? Ведь все люди смотрят через призму? Есть ли нечто за ее пределами? — О чем задумался, сладкий? — протянул звонкий голос, и, когда Антон поднял глаза, впереди стояла… — Ты, — он прочистил горло и ощутил запах мандаринов. — Алиса, попрошу, — весело заметила дух в маске лисы, — Ты же сам меня так назвал. Антон растерянно уставился на неё. — Прости? — Алиса, — вежливо повторила дух и ненароком приподняла уголки губ, — Зови меня Алиса. Она… Антон ответил грубо, хоть тело на это инстинктивно сжалось: — Ты нарочно? Дух рассмеялась. — Вообще-то это ты попросил меня встретиться позже, чтобы тот твой друг ничего не заподозрил, — она притворно грустно вздохнула, — Или я неправильно поняла? Антон оскалился. — Какая ты догадливая. — Для тебя стараюсь, сладкий. — Хорошо, сладкая, давай-ка проясним, — он резко шагнул вперед, — Я никогда не назову тебя Алисой. Та закатила глаза под прорези маски. — Больно надо было, — и тут же кокетливо добавила, слегка наклонившись к нему, — Тогда зови меня Лисичка-сестричка, ахаха! Антон тоже закатил глаза и вздохнул. — Как хочешь, главное, что не Алиса. Она хитро прищурилась, совершенно не обращая внимания на близость, да и Антон отходить не спешил: смотрел в светящиеся глаза. Их обладательница не стала долго молчать: — Тогда давай-ка проясним. Зачем ты меня позвал? Антон отступил и обогнул ее, махнув рукой, мол, следуй за мной. Дух мягко последовала, поравнявшись. — Я хотел заключить с тобой сделку, — Антон нахмурился и взглянул на нее, — Но у меня есть вопрос. Что произошло вчера ночью? — в облепиховых глазах, всё время смотрящих на него, зажёгся интерес. — Ты обязательно всё узнаешь, сладкий.

***

Стоило Антону ступить на крыльцо своего дома, как лесной провожатой и след простыл, а в воздухе с каждым шагом поднималась всё громче череда хрустов. Он открыл дверь, и сразу же из глубины донесся голос мамы. — Антон, это ты? Антон быстро вздохнул. — Да мам, пока что, это я. Молчание. На хрусты он уже не обращал внимания, и быстро взбежал по лестнице. Но стоило сделать несколько шагов, как дверь Олиной комнаты приоткрылась, и сестрёнка осторожно выглянула, прошептав. — Анто-о-ош... Все мысли с хрустом разломились, подобно дряхлым ступенькам под тяжестью, и Антон тут же оказался на коленях, улыбаясь Оленьке. — Что такое, Оль? Она продолжила робко шептать: — Сразу прости, что была в твоей комнате, но, Антош, — ее взгляд сделался до странного серьёзным и взрослым, — Почему ты выбросил свои рисунки? Это из-за папы? Он лишь мягко рассмеялся. — Оль, — и погладил ее по голове, — Помнишь, как мы на Новый Год сжигали бумажки с желаниями? — Да..? — Я сжег свои рисунки, чтобы они сбылись, ведь, — он заговорщически посмотрел ей в глаза, — Я нашел дневник бабушки, где она рассказала о том, сколько доброй магии таит этот поселок, — и торжественно прошептал, — Скоро мы отправимся в Небыляндию, — а внутри радовался, что пепла бумаги оказалось достаточно для того, чтобы убедить Рому, мол, дух сгорела. Оля тут же раскрыла рот. — В Небыляндию? Настоящую? — и растерялась, — Но, как же родители?.. Антон вздохнул. — Я очень, — и страдальчески сдвинул брови, глядя на сестру, — Очень не хочу, чтобы ты через это проходила, но, — он положил руку ей на плечо, — Рано или поздно тебе придётся принять тот факт, что наших родителей больше не вернуть. Олины глаза тут же наполнились слезами. — Ты меня пугаешь последние два года, — и, вырвавшись, она отпрянула. Антон тут же встал, чтобы открыть дверь, но сестра быстро щелкнула замком. — Оля… — Уходи! — Оля, пожалуйста, — Антон положил ладонь на деревянное дверное полотно, — Открой дверь. Но ответа не последовало. И он, вздохнув, оперся плечом о дерево и съехал вниз. — Я подожду, Оль. И снова обратил внимание на хрусты, гуляющие по дому. Ведь только они могли сказать ему, что творится в комнате Оли. Крушит ли она всё в истерике? Тогда Антон выбьет эту чертову дверь. Будет скрипеть кровать, а потом утихнет? Тогда он пойдет в свою комнату. Включиться телевизор? Будет ждать. Откроется окно? Поговорит через дверь. Но он не бросит этот лучик. Никогда.