Свобода на крови

- Нет, - де Фонтейн был категоричен, как и всегда. Его не подкупают ни две пары синих, наполненных слезами глаз, ни дочерние обещания о прилежании, послушании и скромности на всю оставшуюся жизнь, ни мольбы и воззвания к его чуткому, нежному отцовскому сердцу. Ещё чего не хватало: обременять дорогого столичного гостя неподъёмной ношей лишнего рта, да ещё и не на один день! Что с того, что младшая дочь просится посмотреть город с таким жаром? Ей нечего делать на шумных улицах, а быть примерной леди она может и в стенах дома. Неужели здесь ей не хватает дел и развлечений? Пылятся заброшенные занятия по каллиграфии, фортепиано полируется куда чаще тряпкой, чем игрой, а новыми вышивками может похвалиться разве что его супруга, но никак не дочь! Ей бы стоило подумать о своём поведении, прежде чем озвучивать просьбы столь дерзкие, как «поездка с сестрой». В какое положение она ставит его самого, в какое положение они ставят сэра Нёвилетта? Де Фонтейн прекрасно знал, что такое большой город. Будучи дельцом, он частенько наведывался в Лондон к своим деловым партнёрам, дабы обсудить текущий ход вещей, и он отлично понимал, что без провожатого там не обойтись. Сам он сейчас был по уши занят и не смог бы выделить на дочь ни минуты лишнего времени, а просить о том самого судью было чрезмерно – не для того он почтил их своим визитом, чтобы ему, человеку занятому, а теперь ещё и семейному, всучили ношу в виде младшей сестры его супруги! - Но отец, - не унималась Фурина, - Фокалорс пообещала поговорить с сэром Нёвилеттом, и если он даст своё согласие, неужели ты не отпустишь меня? - Юной леди твоих лет не пристало разгуливать по городу без дела, - отрезал он. – Ты едешь учиться? Может быть, ты едешь на приём, чтобы найти достойного мужа из благородной семьи? Если нет, то будь столь любезна оставить меня в покое и забыть об этом разговоре! - Но отец, - вторым голосом звенела старшая дочь, сложив руки на груди почти в молитве, - Я позабочусь о Фурине, и мы не будем докучать ни моему уважаемому супругу, ни кому бы то ни было – мы лишь хотим провести немного времени вместе. Неужели ты претишь встречам в кругу собственной семьи? Две тяжёлые ладони гулко ударили о столешницу. Две девушки вздрогнули и выпрямились пуще прежнего, прижавшись друг к другу плечами: отец их был хоть и благовоспитанным, но всё же крепким на слово и на руку, и не стоит переполнять чашу его терпения, чтобы не получить наказания унизительного и болезненного. - Вы смеете говорить мне, что делать? Фокалорс, быть может, ты глава этой семьи? Фурина, быть может, ты старшая в этом доме? Прочь с глаз моих, негодницы, - де Фонтейн ещё раз ударил ладонями по столу, не скрывал своего раздражения. Одно дело – пустяковые просьбы, и другое дело – поездка, о которой он уже высказал своё мнение, которое дети его явно не стремились уважать. Обе дочери де Фонтейн подскочили после второго удара, как по команде – и лёгким летним ветерком исчезли за лестничными балюстрадами, синхронно стуча каблучками домашних туфель по ступеням. Увы, им не суждено было отправиться в город вместе, но это ещё не означало, что теперь до самого отъезда Фокалорс они будут скорбеть о несбыточном! Столько всего ещё осталось нерассказанным, столько всего они не успели обсудить за одну короткую ночь, и даже за этот оставшийся вечер они не смогут обговорить всего, о чём болели души за время разлуки. Фурина точно знала, что будет плакать, когда сестра уедет – и следующие несколько часов, пока экипаж её будет качаться до города, она со слезами на глазах будет молиться о её удачном возвращении, не боясь упасть на колени даже в том же платье, в котором будет проводить с ней последний вечер. Но до этого ещё есть время, и горю будет отведён свой час – а пока что их ждал огромный розовый сад, и любимая беседка, и с кухни уже тянуло чем-то сладким, что будет подано к вечернему чаю… Устроившись под сенью мелкой зелёной листвы и ароматных розовых лепестков, девушки болтали без умолку. Фурина хотела рассказать обо всём, что происходит дома – и о том, какие приёмы они устраивают для близких друзей; и о том, что последнее время матушке нездоровится; и о конюхе, что ненароком оставил конные загоны открытыми, после чего статная кобылица истоптала западный угол сада, чем привела отца в бешенство; и о том, что творилось на похоронах у старого Буфф д’эте, куда сестра не приехала… Фокалорс же хотела как можно больше рассказать о городе – о том, как людно на улицах и как однажды она обронила зонт да не смогла его поднять в толпе; о домах, что жмутся друг к другу тесно-тесно; об уличных представлениях на любой вкус; о по-настоящему великосветских приёмах – и теперь уже младшая слушала её, почти не дыша, чтобы ни слова не потерять о такой необычной жизни! Качались ветви кустистых роз, пропуская солнечные лучи, болтала ногами Фурина, как в детстве, слушая старшую сестру, и на сердце у неё было удивительно легко – словно она и правда оказалась вновь в беззаботном своём детстве, когда охотнее прощались ей любые шалости, и когда весь её мир был сосредоточен здесь, в поместье, ведь она ничего не знала о большом городе с совсем другими людьми и нравами… И ей было совсем невдомёк, что в доме в это время происходил разговор совсем другого толку, не такой беззаботный и лёгкий, меж двумя главами семей, и оттого нависшая над ними тень – долгая, закрывающая почти все лучики, что просачивались через ажурно-розовый куст – напугала её до шумного вздоха, который она тут же подавила ладошкой. - Сэр Нёвилетт, как же вы так тихо подкрались! – ахнула она, чувствуя смущение. Рядом со столь важной фигурой она терялась: Фокалорс была ей родной, а вот её супруг был почти незнакомцем, к тому же с непростым характером, и как вести себя рядом с ним, Фурина всё ещё не понимала. Подошедший Нёвилетт склонил голову в приветствии: - Солнце скоро склонится к закату, - пространно начал он, и Фурина недоумённо хлопнула ресницами. – А вы всё ещё здесь. Когда же вы будете собирать вещи? - О, не тревожьтесь об этом, - Фокалорс изящно махнула ручкой, взирая на высокую фигуру снизу вверх. – Я приехала налегке, неужто вы забыли о том? Как придёт время возвращаться, скажите мне – и я мигом окажусь подле экипажа. - Но я спрашиваю не вас, - мягко уточнил Нёвилетт, и Фурина хлопнула ресницами ещё раз. - Возможно, в следующий ваш визит, - вздохнула она, опуская глаза и созерцая носки своих туфелек. – Отец не считает правильным мой отъезд, ведь… - Не считал, - поправил её Нёвилетт, бесцеремонно перебив. – Однако по просьбе леди Нёвилетт я взял на себя смелость побеседовать с вашим отцом: без визитов в город вам не сыскать достойную партию, к тому же, у вас возникнут проблемы с городской жизнью… с которыми мы столкнулись. Фокалорс метнула на мужа исключительно оскорблённый взгляд: вот уж о чём можно было не распространяться! Будучи приличной девушкой, не покидающей загородного поместья до подобающего возраста, она действительно тяжело привыкала к шумному центру. Ночами она не могла спать из-за грохота колёс по мостовым и отсутствия птичьего пения, днём задыхалась из-за тесноты зданий вокруг, а первые несколько дней после переезда из отчего дома Фокалорс отказывалась выходить на улицу – настолько кошмарным ей казался нескончаемый человеческий поток. Как бы то ни было, Нёвилетт был совершенно прав: если Фурина не начнёт привыкать к Лондону уже сейчас, то позже ей будет гораздо сложнее… Отец де Фонтейн тоже понимал это. Когда супруг его старшей дочери деликатно кашлянул и попросил внимания, он насторожился – а когда тот заговорил, сначала де Фонтейн пришёл в ужас от наглости собственной дочери, которая всё-таки бесстыдно рассказала о своих чаяниях, а затем… Выслушал его. Девичьи желания мало интересовали его, но Нёвилетт звучал убедительно: он лично сообщил, что Фурина не доставит ему неудобств, к тому же, он сможет познакомить её со своими коллегами, чтобы привить юной леди высокие стандарты к будущей жизни. Фокалорс сможет стать её провожатой, ведь как замужняя женщина, она имеет полное право в глазах общества разгуливать по улицам – и в её компании Фурине будет спокойнее, а по вечерам он лично сможет ответить на накопившиеся вопросы. Будь это кто-то из мелких чинуш, де Фонтейн отказал бы в поездке и ему – что он сможет посеять в душе его младшей и несмышлёной дочери? Но уважаемый лондонский судья с достойным кругом знакомств… Такой шанс может больше и не выпасть. На какой-то момент Фурине показалось, что она оглохла: настолько громко застучало сердце, что гул его звучал и в ушах, и в висках. Так значит… Не будет долгого прощания сегодня? И не будет одинокой ночи, когда в постели снова останется она одна, без тёплого плеча и без секретов на ушко шёпотом? И будет дорога, почти в ночи, и новые стены вокруг, и она наконец-то увидит столицу? И Фокалорс покажет ей всё то, о чём рассказывала, и она сама ощутит все запахи, вкусы и звуки? И… - …мисс де Фонтейн? – голос Нёвилетта доносился до неё издалека, словно из-под толщи воды или толщи её собственных мечтаний. Она даже не услышала начала предложения, и пришлось вопросительно взглянуть на собеседника, очаровательно улыбаясь. Пусть лучше решит, что она слишком счастлива, чтобы ответить тут же, чем поймёт, что она прослушала вопрос! К счастью, он был достаточно терпелив и повторил свой вопрос: - Как много времени вам понадобится на сборы? Она немедленно вскочила на ноги: светлые кудри её смешно подпрыгнули, а лицо раскраснелось от волнения. - Я мигом соберу пожитки! – Фурина было развернулась к дому и готова была побежать, придерживая юбку, но её догнал голос Нёвилетта, заставивший удержаться от столь опрометчивого и глупого поступка: - У вас будет неделя, мисс де Фонтейн, так что собирайтесь тщательно. *** Фурина и подумать не могла о том, что поедет в город, да ещё и на целую неделю. Как позже ей объяснила Фокалорс, которой всё это пересказал её супруг, отец хотел лично забрать её – а через неделю ему самому предстоит поездка, оттого-то он и решил оставить её в городе на достаточно длительный срок. До последнего момента она была уверена, что это лишь злая шутка: пока устраивала в саквояже летние платья и накидки на ветреные вечера, пока прихорашивалась перед зеркалом, пока старательно вливала в себя пятичасовой чай и не могла проглотить от волнения ни кусочка сдобных розеток с сахаром, и даже пока на прощание её обнимала добросердечная Эгерия, обещая думать о своей милой девочке всё то время, что её не будет дома. Она практически не запомнила дорогу – помнила лишь темноту за окнами да городские огни, которых становилось всё больше и больше, когда они от городских окраин приближались к самому центру, где остановился их экипаж и откуда они должны были идти пешими. Служка из поместья сопровождал их, чтобы нести саквояж и чтобы отчитаться хозяину о том, что дочери его успешно добрались, но Фурина не помнила не то, что его – она не помнила саму себя от восторга и неверия. Не помнила она и как они поднимались по ступеням тесного дома, каменного и гулкого, как шуршал в замочной скважине ключ, как проходили они в тёмную маленькую прихожую… Только поздним вечером, когда она уже переоделась в ночное, и когда они с Фокалорс устроились на ночлег в её комнатке, маленькой и бежевой, она спросила шёпотом: - Неужто мне всё это не снится? – и Фокалорс засмеялась ей в шёлковые локоны, прижимая к себе покрепче: - Ты же не спишь ещё, как может сниться тебе что-то? – а затем она говорила ещё что-то, но Фурина, измотанная дорогой и волнением, уже засыпала – впервые так далеко от домашних просторов. Ей снился широкий простор, заполняемый каменными квадратами домов. Всё меньше и меньше зелени становилось на этом поле, всё больше и больше каменных клеток вырастало там, где ещё недавно цвели солнечные лютики и тянулись к солнцу дикие розы, а когда не осталось и вовсе зелени – в камне начали появляться новые детали. Распахивали глаза-окна каменные глыбы, щерились уличными заборами и фонарными столбами, обрастали вывесками и балконами, а когда и для этого всего не осталось места – весь каменный город содрогнулся, и резкий грохочущий звук пронёсся по нему. Фурина вскочила на постели в ужасе. Звук только нарастал, и она в комочек сжалась под одеялом, не желая растревожить мирно дремлющую сестру рядом. Как такое может быть – что она проснулась, а сон её не закончился? «Пресвятая дева Мария, я к Тебе прибегаю, окаянная и больше всех из людей согрешившая, внемли голосу моления моего и…» - забормотала она шёпотом, крепко сжав руки на груди. Какая жалость, что не догадалась она взять из дому свой образок, хранивший её столько лет! Кто теперь присмотрит за ней, кто спасёт её бедную душу и выведет из кошмара? – «…не отвергни меня, отчаянную и во грехах погибающую, помилуй меня, Всеблагая и Милосердная…» – шёпот её смешивался с бесстыдными каплями на щеках, пока твердила она заученные молебны, и голос её был услышан. Нежная, тонкая рука легла на её раскаявшееся сердце: - Отчего ты вся дрожишь? – конечно, рука принадлежала не Марии, но с иконическим состраданием на неё взирала проснувшаяся Фокалорс, и только что молящаяся Фурина как на духу выложила ей всё о сне своём, и о том, что её душа заблудилась, и город каменный отныне трясётся, и нет ей выхода отсюда. Тихие, но искренние признания разбились таким же тихим, искристым смехом. Фокалорс, не отпуская рук Фурины, смеялась, глядя в бледное и перепуганное лицо сестры. Как же она сейчас была похожа на неё в первые городские ночи! Легко выбравшись из постели, она поманила Фурину за собой, к небольшому окну, что сейчас было скрыто многослойными шторами: - Иди же сюда, грешница, я покажу тебе твой кошмар! Солнце едва-едва поднималось над городом, и первые извозчики уже стегали лошадей, запряжённых в длинные, многоместные повозки. Голоса их взлетали вверх, низкое ржание стелилось по земле, а колёса, большие и железные, рокотали и скрежетали о землю, заставляя трястись всё вокруг, и вместе с ними тряслась Фурина, несмело подошедшая к окну. - Видишь теперь? – и на испуганном личике проступили облегчение и стыд, а белизна щёк сменилась румянцем. – Здесь всегда шумно, и с рассветом город оживает и начинает греметь пуще прежнего… Вернувшись к кровати и устроившись на краю её, Фокалорс похлопала ладонью рядом с собой – и до момента, пока солнце полностью не обняло город, рассказывала ей о своих первых впечатлениях, чтобы сгладить эту неловкость осознания на фарфоровом личике Фурины… Они больше не сомкнули глаз – а к моменту, когда за дверью послышались широкие шаги, обе они уже были при параде, и готовы были к выходу в город, который теперь, после всех глупых рассказов Фокалорс, не казался Фурине таким уж жутким. По крайней мере, из окна. Однако стоило им только переступить порог дома и шагнуть на тротуар, как Фурина ухватила Фокалорс под руку и наотрез отказалась выпускать: пока они шли маленькими улочками, ей и правда было почти спокойно, но стоило лишь выйти на проспект… Фурине казалось, что толпа ревущей рекой сметёт их всех, растащит в разные стороны, растопчет и растерзает – и она впилась пальчиками в руку сестры так крепко, что, пожалуй, оставила на ней под рукавами платья краснеющие отпечатки. Фокалорс не противилась, она и сама помнила, как в ужасе хваталась за руки Нёвилетта, что величественно плыл сейчас перед ними. Держась за ним шаг в шаг, они выбрались в центр, пересекли несколько дорог – и с каждой новой точкой, где успевали они побывать, Фурине становилось легче. Их флагман покинул их у величественного здания суда, откланявшись и пожелав прекрасным леди не менее прекрасного дня, да настоятельно упросил Фокалорс не демонстрировать загородной гостье низости города в лице лавочек с сэндвичами. Фокалорс, залившись краской, обещала продемонстрировать Лондон лишь с лучших сторон – и на том они распрощались. Первый день показался Фурине просто кошмарным: она буквально не знала, куда деть себя, как правильно переместить себя, чтобы не задеть никого и чтобы никто не задел её саму. Ноги ныли от неподатливого камня, голова кружилась от обилия звуков, но сердце – сердце её ликовало, ведь даже если происходящее было для неё в новинку, это всё ещё было её мечтой, которую она могла теперь видеть воочию. Второй день она приняла куда проще – пусть даже её снова разбудил первый извозчик на повозке-омнибусе, она почти не испугалась гула и скрежета, и прогулка их, традиционно начавшаяся с арочного и в то же время монументального здания суда, сегодня вела их зелёными скверами и тенистыми улочками, так что к вечеру у неё даже остались силы на разговоры. Третьего дня она ждала особенно сильно, ведь Фокалорс пообещала, что они доберутся до здания театра, что был ей так нежно любим – и пусть даже они не смогли бы попасть на постановку, ведь в этот день театр был пуст и молчалив, она всё равно хотела бы увидеть место, что так дорого сестре! Толпа на перекрёстках в центре отныне представлялась ей не бурной рекой, а местом для танца – нужно было всего лишь танцевать в общем ритме, вовремя шагать со своей стороной, а изящными па обгонять или пропускать вперёд других прохожих. Дома, удручающие и восхищающие её одновременно в первый день, теперь больше походили на диковинные произведения искусства: Фурина подмечала разницу в каждой балконной ограде, в каждом участке лепнины на тех или иных стенах, и с большим интересом искала новые и новые элементы, коих было не счесть. Единственное, что было действительно трудно – привыкнуть к шуму, который был повсеместно, и от которого не было никакого спасения, кроме, разве что, переулков или прогулочных парков. Более прочих она полюбила парк Сент-Джеймс, до которого они могли добраться пешком по широкой, шумной улице от судейского двора. Совсем ещё свежий, едва-едва пришедший в себя после реконструкции, он завораживал Фурину своими извилистыми прогулочными тропинками. Здесь ей было по душе, от этого места веяло чем-то родным, и она невольно вспоминала тропинки в их домашнем саду… Только те были прямые, вычерченные по линейке, как нравилось отцу – а здесь дорожки были куда более витиеватые, и неспешно прогуливаться по ним было невероятным удовольствием. Четвёртым днём Фокалорс обещала ей показать собор святого Павла, солнечно-белый в безоблачные дни – её дорогой супруг торопился на встречу в банке, и готов был сопроводить по своему маршруту и любознательную гостью, оттого, не терпящая поездок в общем извозе Фокалорс настояла на том, что они непременно отправятся с ним, но на крохотном городском экипаже. День, правда, пасмурно-вязкий, явно не подходил для соборного созерцания, да и сама Фокалорс не выглядела так солнечно, как обычно: с самого утра она была бледновата, а в ночь до того жаловалась на духоту и тяжесть на сердце, но теперь на все расспросы Фурины о самочувствии она лишь отмахивалась и говорила, что они непременно должны посмотреть то место! Спозаранку на банковском перекрёстке была неимоверная толчея. Фурина покрепче прижалась к сестре, что уверенно шагала за рослым супругом, да ещё и успевала рассматривать всё вокруг, щебеча что-то ей на ушко. Шаг за шагом они оказывались всё ближе к широким колоннам – их Фокалорс показала их сразу, едва увидела, на случай, если они всё-таки растеряются в толпе – и среди всех плывущих мимо мест и лиц, Фурина никак не ожидала увидеть смутно знакомый облик, да ещё и так близко. Если бы не столкновение, то вряд ли бы она обратила внимание, но после небольшого замешательства, когда в острый локоть Нёвилетта врезалась не менее острая фигура, не узнать её было сложно… Пепельные пряди, убранные не в причёску даже, а в кучерский хвост, острое лицо с высокими скулами, плотно сидящий по фигуре жилет… - Леди Буфф д’эте? Это же вы! – бойкая Фокалорс признала прохожую гораздо быстрее, несмотря на то, что видела её всего один раз. Фурина успела только ойкнуть, когда взгляд тёмных глаз остановился на ней и блеснул узнаванием. Сестра рассказывала ей, что встретить знакомое лицо в толпе невероятно просто, ведь центр Лондона совсем невелик, и все дороги ведут к центральным улицам, на которых и сосредоточена жизнь города – но то сестра, у которой столичных знакомых куда больше, чем у Фурины, нет ничего удивительного в том, что она узнаёт каждое пятое лицо! И другое дело – встретить кого-то из своего круга здесь, в большом и шумном городе… Она знала леди Буфф д’эте из рук вон плохо, но не узнать её не смогла бы – только толку с того, что она узнала её лицо? Здесь, в городе, она ничего не знала. Неспешные светские беседы явно не подходили ритму Лондона, но Фурина была знакома лишь с тем, что видела дома, да с рассказами Фокалорс, которая за несколько месяцев освоилась здесь настолько, что даже в толпе чувствовала себя вполне вольготно. Что ей следует сделать теперь? Поздороваться и откланяться, отпуская едва знакомую по своим делам? Предложить ей встречу в знак вежливости и никогда более не увидеться здесь? К счастью, Фокалорс не привыкать к быстрым встречам: с очаровательной улыбкой она, как ни в чём не бывало, ведёт диалог с женщиной, которую едва знает, пока Фурина рассматривает её силуэт. Выйти в люди в таком дерзком наряде, не скрыв шляпкой волосы, не укрыв длинные ноги оборчатой юбкой – она бы точно не смогла позволить себе подобного! Неужели леди Буфф д’эте настолько развязна, или настолько необразована, что даже в городе не соблюдает простейших правил приличия? Правда, одного Фурина недоговаривает самой себе: в этом летнем мужском костюме фигура леди выглядит рельефно-точёной, привлекающей взгляд к себе, и отчего-то она тоже не может оторваться… Пока она завороженно рассматривает её открытые шею и запястья, Фокалорс прощается со случайно встреченной загородной знакомой – Фурина только и успевает, что кивнуть, и только после этого осознаёт, о чём они только что говорили. - Ты в самом деле пригласила её на прогулку? – в другой раз Фурина бы спросила это шёпотом, но шёпота в толпе не слышно, ей приходится говорить в полный голос, и от волнения она срывается почти на писк. – Но зачем? - Это называется умением поддерживать связи, - Фокалорс лавирует вместе с ней среди людей, и одёргивает сестру, когда та пытается оглянуться, чтобы ещё раз увидеть безукоризненно-прямую спину, по которой разметались светлые пряди, выбившиеся из строгого хвоста на затылке. – Вам предстоит часто видеться, к тому же… Тебе не помешает обменяться впечатлениями с кем-то, кто испытывает то же, что и ты сама! Фокалорс улыбается так легко и просто, словно не сделала ничего такого – но Фурина чувствует себя совершенно растерянной. О чём же им говорить, если она ничего не знает об этой возникшей из ниоткуда дочери старого Буфф д’эте? Как вести себя, если они даже не подруги, и даже не могут назваться в достаточной мере знакомыми? Хорошо, что она будет не одна на этой встрече, Фокалорс точно что-то придумает!.. Вынырнув из движущегося потока, они останавливаются перед банковскими колоннами. Здесь сэр Нёвилетт покинет их, а они сами направятся в сторону собора, минуя несколько оживлённых перекрёстков, пройдя мимо ароматно пахнущих арочных проходов в кофейни, и радуясь редким солнечным лучам, проскребающим себе узкие лазейки в облаках. «Как же прекрасен город», - думает Фурина, когда они сворачивают на тихие проулки, где не проходят омнибусы и не взрываются шумом, проносясь мимо в ладони от её плеча. – «Здесь столько незнакомых песен и высоких домов, и столько камня, тёплого от июньского воздуха – всё это совсем несравнимо с покоем Мермония Холл, но всё это настолько очаровательно…» Аккуратные дороги, разноцветные камни, качающиеся на ветру вывески, переливающаяся бронза букв, статуи и витые фонарные столбы – всё это приводит её в абсолютный восторг, а когда они наконец-то добрались до иссечённых временем белых стен собора, Фурина замерла. Тонкий солнечный луч проглянул из-за облаков, коснулся покатого купола – словно сам Господь указал им место назначения, и от этого короткого, едва заметного жеста у неё щемит в груди. Не дыша смотрит она вверх, туда, где меж двух портальных башен виден широкий купол с крохотной балконной часовней, и глаза её увлажняются, когда ещё один лучик касается высокого, незаметного отсюда шпиля-креста, сверкнувшего золотым бликом. «Это знак тебе», - думает она, и тянет сестру за руку, чтобы подойти ближе. – «Если хоть на миг ты сомневалась, что должна быть здесь, это – знак»… Ещё много времени проводят они здесь – пока Фурина не замечает, что бодрящаяся Фокалорс почти сливается цветом лица с белыми стенами, и что смех её звучит всё более фальшиво. - Да ты похожа на призрака, - всплеснула она руками. – Тебе дурно? Прошу, поедем домой! - Ни в коем случае, - Фокалорс щиплет себя за щёки, чтобы вернуть цвет лицу, и дышит глубоко и ровно. – Мы не можем поехать домой, это невежливо, сестрица. - Невежливо? – не понимает Фурина, пока не бросает взгляд на часы на правой соборной башне. Ах, зачем только Фокалорс вообще решила, что им нужна встреча сегодня, словно им недостаточно общества друг друга! – Но не можешь же ты выйти в своём состоянии, тебе нужен покой и лечение… - Ты ещё такая юная, - смеётся Фокалорс, и в смехе её сквозит немного усталости. – Ты ещё поймёшь, насколько это может быть важно – никогда не знаешь, кто из известных тебе фамилий сыграет решающую роль в твоей судьбе. Каждым знакомством следует дорожить, и о каждом знать, что он может и кому обязан. - Тогда я пойду одна, чтобы не оскорбить леди Буфф д’эте отменой приглашения, - неожиданно находится Фурина, и Фокалорс внимательно смотрит на неё синими-синими глазами, а после этого медленно, нехотя кивает и так же медленно выдыхает. Зачем она сказала это? Как она найдётся в большом городе, куда они пойдут, что ей говорить на этой неловкой, незнакомой встрече? Не раз и не два ей доводилось вести приёмы среди подруг, но на них не было незнакомцев – а если и были, их быстро представляли друг другу, и всегда рядом были те, на чью беседу можно положиться… - Приемлемо, - соглашается Фокалорс прежде, чем Фурина успевает предложить ей иной исход, и крепче подхватывает её под руку, увлекая за собой. Пройдя от собора на соседнюю улицу, они нанимают извозчика с маленьким, чёрным экипажем – они снуют по всему городу, останавливаясь подле тех, кто стоит у самой дороги, помахивая рукой – и Фокалорс просит её не волноваться ни о чём, а также быть к шести вечера на перекрёстке Черинг Кросс и Крэнборн-стрит, где они встретятся и вернутся домой. До последнего Фурина просит её одуматься и порывается ехать с ней, но Фокалорс только машет ей рукой на прощание – и, согнав улыбку с лица, прислоняется к окну экипажа, а тот увозит её прочь. Оставшись в одиночестве, Фурина чувствует себя потерянной и свободной – её пугает неизвестность улиц, и в то же время… Теперь она сама может выбирать, куда идти – правда, ноги несут её единственным известным маршрутом к широким банковским колоннам. Если Фокалорс говорит, что это и впрямь так важно, негоже будет опоздать на эту прогулку…