Свобода на крови

«Найдена первая улика по делу убийцы с Кок-Лэйн: на теле погибшего обнаружена кожаная мужская перчатка с левой руки. Ведётся опрос свидетелей ночных событий. Полиция просит направить письма с подробными наблюдениями, если Вы видели или слышали что-то за пабом Бротсвейн в ночь с 20 на 21 сентября».

– The Times, 21 сентября 1838 года

Чем дольше всё это происходит, тем больше это напоминает игру. Прятки? Догонялки? Некую смесь: найти, запятнать, но не запятнаться… И затем вновь вернуться за новой жертвой. Происходящее больше не кажется отвратительным, но всё ещё не стало единственно-желанным. Немытые шеи, сальные воротники… Должен быть и другой способ получить необходимое, менее грязный, возвышенный, подходящий… идеальному существу. Да. Так и можно называть себя – идеальным существом. Это лучше, чем мысли о проклятиях, старых легендах и нелепых страхах. Идеальное существо, что незримой тенью летит по улицам города, держа в страхе каждого, кто оказывается здесь. Они ничего не докажут, не успеют даже понять, прежде чем их жизнь станет пищей для существа более возвышенного. «Вы зря не верили в то, что я займу место на вершине этого мира». Когда наступает время для нового полуночного ужина, можно проверить свои новые домыслы. В слепой кишке переулка, где собраны дешёвые и галдящие пабы, никто не услышит лишнего. Нужно лишь дождаться момента. Момента, когда кто-то завернёт за угол Богом забытого паба Бротсвейн. Тучный господин, пошатываясь, вываливается на неосвещённый пятачок за баром, и убийца хищно улыбается, сжимая в руке нож для писем. Всего два удара, в горло и по перетянутому манжетами запястью, и трапеза станет куда приятнее и благороднее – почти как обмен поцелуями на королевском приёме! Толстяк упирается рукой в стену, телеса его содрогаются, пока изо рта вырываются потоки тёмного портера – «чревоугодие грех, помнили ли вы об этом, благородный сэр?» - и в этот момент острое перо вгрызается в его заплывшую шею. Не успев понять, что произошло, закутанное в потёртый фрак тело медленно оплывает в лужу нечистот, а нож уже выцеливает синюю вену на левом запястье, вспарывает рукав, вспарывает кожу как некачественный вязкий сатин, и тёмная, почти чёрная кровь охотно сбегает по лезвию. Наклониться, припасть губами – чувствовать, как тепло разливается по телу, как же прекрасны вечера, в которых есть место свежей крови! И словно издали звучит хриплый мужской голос: - Ты!.. – толстяк, открывший глаза, ревёт, стремясь схватить своего обидчика. Его здоровая рука взлетает, он слепо шарит вокруг себя, и, не найдя ни единого предмета, чтобы нанести удар, вцепяется широкими пальцами в запястье убийцы. – Ты-ы-ы! На помо… Договорить ему не позволяет лезвие, что вновь клюёт его в мясистую шею – предыдущие жертвы были куда худосочнее, с ними было многим проще справиться! Ах, какой обидный просчёт с тем, что он успел закричать! Его хриплый рёв точно слышали за стеной: теперь суета там стихла, а весёлые вопли сменились настороженными голосами и топотом. С обидой взглянув на то, как из пореза на руке, обрамлённого белым, жёлтым и алым, сочится жизнь, убийца подрывается, с силой выдёргивая руку из тисков толстяка. Прочь отсюда. Прочь. Не так должна оборваться эта игра. Только в квартале от Бротсвейна убийца чувствует движение вечернего ветра рукой – левой, как и у тучного господина. Перчатка осталась в его остывающих пальцах.