Свобода на крови

Мысли Арлекино блуждали по загруженным переулкам и по гудящим проспектам. Не с такой головой нужно возвращаться к переговорам – однако, самих переговоров уже и не требовалось, достаточно было того, что герцог подкрепит её неопытное письмо своей печатью. В облаке дыма – откуда только брался этот бесконечный дым, если ни герцог, ни она сама, ни хозяин крохотной кофейни не держали в зубах папирос? – в отстранённой тишине, в которую лишь сквозь тяжёлую дверь врывались изредка особо рьяные колокольчики или восклики, она чувствовала себя чужой. Нет, неверно: приняв решение, она не могла больше чувствовать себя чужой в подобных местах, но всё это было похоже на сон, тягучий и неспешный, совершенно нереальный, чужеродный сон. Из оцепенения её выдернул глухой стук: Его Светлость с силой приложил перстень-печатку к бумаге, и на листе проступила монограмма его подписи с неуловимо-волчьим контуром. Было ли это связано с историей его семьи, был ли волк на их фамильном гербе, Арлекино не знала, и не была уверена, что теперь лучшее время для подобных расспросов. Тяжёлая и широкая ладонь Ризли протянулась к ней, подавая пример. Второе рукопожатие. Добрый знак. Арлекино – медленно, неверяще – посмотрела на лицо Ризли. В его глазах не было ни капли сомнения, только уверенность, полное превосходство надо всеми, кто только мог оказаться подле него, словно он единственный находится на вершине этого мира. Была ли эта уверенность заразительной? Скорее, вызывающей подозрения, но поздно было отказываться от собственных слов и намерений, и оттого Арлекино вновь вложила свои пальцы в ладонь герцога. Тот энергично тряхнул её кисть, после чего свернул свежеподписанную дарственную в трубочку и поспешил спрятать за отворот фрака, который носил недопустимо-вольно для человека своего положения, расстегнув верхнюю пуговицу. - Вы ошиблись только в одном, - белые зубы его сверкнули в улыбке, и в этой улыбке Арлекино не прочла ничего доброго. Она ошиблась… Придя сюда? Согласившись на эту неслыханную авантюру? Всё, что она успела обдумать, в чём успела утвердиться, заскрипело и заскрежетало внутри, медленно кренясь. Ещё миг до падения. Ещё миг… Она напряжённо думала, в чём был её просчёт. Не был ли с ней до конца откровенен герцог, куда более подкованный в торговых делах? Была ли она слишком наивна, доверившись собственной интуиции и заметкам отца? Оставил ли документ, написанный добровольно её рукой, лазейку для пытливого и жадного ума? Меж бровей Арлекино пролегла узкая складка – единственное, чем она позволила себе выразить вопрос о крахе едва-едва начавшего выстраиваться в её мыслях мире. Ризли, наблюдая за метаморфозами её лица, хохотнул: это замешательство изрядно потешило его. - Заволновались, леди Буфф д’эте? – бесстыдно скалозубя, он не преминул отметить этот момент. – Я подскажу. У этого документа нет копии, и пожелай вы иметь со мной дело в суде, вам нечем будет доказать наличие дарственной. Едва ли можно было подобрать верные слова для описания того камня, что рухнул с души Арлекино в этот момент! Поспешно расстегнув дорожную сумку, с которой она не могла расстаться, сняв номер в гостинице лишь на одну ночь, она вынула черновой вариант – от оригинала его отличали лишь несколько зачёркнутых слов, меж которыми она блуждала, изыскивая лучший вариант для окончательного текста. Наскоро подмахнув не успевшим ещё окончательно засохнуть после ночных каллиграфических потуг пером «исправленному верить», она любовно разгладила лист: - В таком случае, не соблаговолите ли вы, герцог Ризли, оттиснуть своё согласие ещё раз? И следующий удар массивного кольца, от которого содрогнулась вся кофейня, показался Арлекино самым мелодичным звуком, который только мог подарить ей мир. Ей не было суждено получить ни дальнейшей беседы, ни озвученных планов – ничего сверх того, о чём они договорились в прошлую дверь. Герцог покинул кофейню, едва попрощавшись с Арлекино, тяжёлая дверь гулко хлопнула за ним, и внутри остались только облако табачного дыма, лист с печатью и сама Арлекино, чьё сердце снова стучало так же гулко, как и печать Ризли о стол. Всё-таки кофе в прошлый раз был совсем не при чём. Не желая задыхаться здесь в одиночестве, она осторожно спрятала дарственную в дорожную сумку, уложив лист между спальными одеждами, поднялась и толкнула тёплое дерево двери, открывая перед собой улицы Лондона. Мысли её, всё ещё неумиротворённые, возвращались вовсе не к делу, ради которого она примчалась в город, а к неожиданному приглашению, которое теперь уже было решено принять безоговорочно. Арлекино не желала лгать самой себе: она не имела ни малейшего понятия, о чём беседовать на этой неловкой, спонтанной встрече, о чём уместно спросить хоть леди де Фонтейн, хоть леди Нёвилетт, и что уместно рассказать самой, если она не знает ничего ни о жизни высокого общества, ни о столице, а всё, что ей известно – исключительная свобода, свежий воздух и маленький, крепкий дом на самом краю шумного мира… *** «Ах, Фокалорс, как же она переполошила меня! Что с ней только творится? Мне ни капли не показалось, что она не в порядке – ещё когда она только прибыла в Мермония Холл, ей сделалось дурно, и теперь вновь… Что с ней происходит?» Звонкие каблучки чертили дорогу, и скорый их перестук сливался с городским шумом. Прижав руки к груди, Фурина спешила широкими улицами к указанному месту встречи – дорога, который они только что шли вместе с Фокалорс, ничуть не изменилась, но теперь уже и разноцветные стены домов не казались ей такими оригинальными и изящными, ни погода, удивительно сухая, не радовала её, а на сердце давила тревога. Что ей делать, если с дорогой её сестрой что-то произойдёт? Та уехала одна, чудом удерживая лицо, но ведь может случиться что угодно – и она, вместо того, чтобы быть рядом с Фокалорс, собирается прохлаждаться в самом центре города? Она обернулась назад, туда, где всё ещё был виден указующий в небо соборный крест, и губы её быстро-быстро зашептали молитву, где сплелись и просьбы о здравии за хрупкую, добросердечную Фокалорс, и просьбы к Ангелу-Хранителю, чтобы он уберёг маленькую свою подопечную Фурину в сердце большого города, и воззвания к Пресвятой деве Марии, чтобы та не отвела своего взора от их небольшой семьи. Словно в ответ её словам из чердачного окна каменного дома выпорхнула горлица: хлопнув сизыми крыльями, она устремилась вверх, затрепетав в солнечном луче, и скрылась из глаз за покатыми крышами – и в этот момент на душе у Фурины стало легкокрыло и свободно, словно волоокая подруга и покровительница её, дева Мария, коснулась ласково её сердца. Всё будет правильно. Всё непременно будет правильно – она лишь немного побеседует с леди Буфф д'эте, откланяется и отправится к дому, а за это время не случится никакой беды. Фокалорс уже не та маленькая девочка, да и сама Фурина уже далеко не малышка – утешая себя этими мыслями, Фурина приближалась к шумному перекрёстку и белым банковским колоннам, где в пустоте и струях фонтана сквозили солнечные искры. Разумеется, она пришла слишком рано, до встречи ещё оставалось время – и Фурина собиралась было неловко устроиться на гранитном фонтанном бордюре, пока никто не может высказать ей за неподобающее воспитанной леди поведение, но не успела она расправить юбку, как внимание её привлекла суета за банковскими воротами. Проходящие мимо люди останавливались поглазеть на что-то яркое, в одну толпу сбивались и взрослые при полном параде, и чумазые сорванцы, слышался смех… Любопытство её пересилило, и, легко поднявшись вновь, она поспешила примкнуть к собравшимся. Фурина никогда прежде не видела уличных кукольных представлений. Прямо в окошке спешно разложенного картонного дома-декорации две небрежно размалёванные куклы разводили маленькими ручками и ожесточённо спорили. Она слышала, конечно, о мистере Панче и его сварливой жёнушке Джуди, но не имела чести лицезреть их лично – матушка говорила, что это развлечения для людей чёрствых и неразумных, которым в жизни только и нужно, что выпить да поспать, и категорически отказывалась относить семью де Фонтейн к категории этих граждан, но… Если посмотреть одним только глазком, пока не видит строгая матушка… Она ничего не узнает! - Ты за всё мне заплатишь! – визгливо кричала куколка Джуди, поднимая тряпичными руками маленькую дубинку. – Чем я буду кормить детей! - Хо-хо, - хорохорился мистер Панч, ловко отнимая у неё игрушечную дубинку, - Не переживай об этом, дорогая жена, нет детей – нет и проблем! - Куда ты дел моего сына?! - верещала Джуди пуще прежнего под одобрительный гогот толпы и упирала руки в тощие бока. - Он так громко кричал, что я вышвырнул его в окно! – мистер Панч высунул крючковатый нос за окошко картонного дома, и Джуди немедленно попыталась столкнуть его. Да, в чём-то матушка была права – это развлечение и правда для чёрствых и неразумных людей, однако Фурина расплылась в стыдливой улыбке: во всей этой небрежной постановке, в этих аляповатых, неаккуратных картонных декорациях, в чужом смехе вокруг было что-то заразительное, что заставляло улыбаться и её саму. Дети, суетящиеся вокруг, ничуть не раздражали её, даже когда протискивались вперёд, грубо пихая её маленькими локотками; почтенные дамы и господа не сдерживали своего смеха, и это не казалось неприличным сейчас; и сама она, засмеявшись наконец-то в голос, не почувствовала себя нарушительницей всех мыслимых правил приличия. Наверное, это и должно происходить в большом городе – в нём есть не только возвышенно-прекрасное, но и простое, приземлённое, что делает серые каменные будни немного веселее… Мальчишка в сером комбинезоне, застёгнутом только на левом плече, ловко влез перед ней – худой, но высокий, он здорово мешал ей смотреть на происходящее в картонном окошке. Фурине даже пришлось нахмуриться и встать на цыпочки, прежде чем тот услышал её недовольное сопение, и, ойкнув, присел – а затем на полусогнутых ногах протиснулся между ней и какой-то дамой рядом, смяв оба прекрасных платья своим силуэтом. Но даже это было неважно, она непременно отправит волны подола, когда выберется из этой толпы, здесь это совершенно бессмысленно! Джуди хваталась за сердце и размахивала руками, мистер Панч хохотал и грозился выкинуть её саму, если она не прекратит паясничать, гремела усмешками толпа, увлечённая представлением – и на самом её краю высилась узкая, статная фигура, без улыбки наблюдающая за происходящим. Серый комбинезон прокрался мимо неё, но ладонь в мужской перчатке легла ему на плечо, и мальчишка замер, забыв даже, как дышать. - Покажи-ка, что у тебя за пазухой, - фигура опустилась на корточки, и тёмные вишни глаз встретились с водянисто-испуганным взглядом. *** Арлекино понимала, что до назначенного времени ещё достаточно далеко, однако не стоило отходить от банка далеко – она не имела ни малейшего понятия, как далеко заведут её незнакомые улицы, и предпочитала кружить рядом с указанным для встречи местом. Даже на относительно узком пятачке было, на что обратить внимание: она продолжала удивляться лондонскому многолюдию, провожала взглядами непривычные для себя наряды, а когда увидела, как люди начинают клубиться в небольшом кармане, поспешила посмотреть, что привлекло всеобщее внимание. Видимо, уличных представлений здесь было больше, чем она подумала. Толпа собиралась вокруг нелепо сложенного куска картона, изображавшего один из столичных домов, а взгляды собравшихся были прикованы к маленькому окошку… Ей не в новинку были эти истории, и оттого она не рвалась в первые ряды зрителей: с горничной они сами шили подобных наручных кукол, после чего развлекали друг друга или остальных жителей Дома Очага на два голоса – и каждый раз Арлекино оставалась в восторге от этих простых постановок, даже если ей доставалась роль мисс Джуди, вечно страдающей от нападок глупца Панча. Зато в новинку для неё было наблюдение за остальными. Умудрённые опытом мужчины сотрясались в беззвучном довольном смехе, дети громко хлопали каждый раз, когда грубиян Панч размахивал дубинкой, девушки в воздушных платьях сдержанно улыбались, но кое-кто привлёк её внимание – среди людей была невесомая фигурка в синем, а ещё кое-кто, кому по возрасту больше подошло бы смеяться в голос вместе с остальными, а не сновать в толпе… Она не собиралась дотошно рассматривать леди де Фонтейн, целиком захваченную представлением, хотя та даже со спины была красива – точёная талия, узкие плечики, обтянутые небесным атласом, широкие рукава, заканчивающиеся пышными манжетами на тонких-тонких запястьях, миниатюрные кисти рук, что казались ещё меньше на контрасте с облаками кружевных манжет… И потрёпанный как уличный воробей мальчишка, что вился около голубых волн юбки де Фонтейн, явно ждал не возможности увидеть узкую щиколотку, обычно скрытую подъюбником. Широкое бледное лицо мальчишки, усыпанное мелкими веснушками и оспинами, смотрело на неё с ужасом. Он хотел было вывернуться, но хватка Арлекино была почти железной: опустившись на один уровень с нарушителем спокойствия, она смотрела на него в упор, пока тот не моргнул испуганно и не зарделся щеками. - Я не стану просить дважды, - тихо повторила Арлекино, крепче сжимая острое плечо. - Не говорите констеблю, - почти шёпотом попросил мальчишка, вжимая голову в плечи. В голосе его звучала мольба, которой можно было бы внять, стащи он лишнюю конфету из буфета на кухне, но здесь, в толпе, когда за отворотом комбинезона он прятал то, что ему совершенно точно не принадлежит… Рука в перчатке тряхнула незадачливого карманника, и тот, плотно стиснув губы, вынул свою находку. На ладони лежала серебряная цепочка с дамского пояса-шателена – не с бутылочкой нашатыря, не с притороченным к кольцу ключом, а с округлым голубым камнем, который явно висел на поясе исключительно для красоты. - Не… - мальчишка зажмурился, сглотнул слюну, и замотал головой, но суровая рука разжалась, чуть оттолкнув его: - Брысь отсюда, - невыразительные серые глаза распахнулись, однако первым делом воришка отступил на шаг назад, готовый броситься прочь, чуть только того потребует случай. Голубой камень скрылся в обтянутом перчаткой кулаке, и тёмный взгляд мазнул по худой фигурке с осуждением и отблеском жалости. – Будешь должен. Ему не нужно было повторять дважды: повернувшись на стоптанных пятках башмаков, мальчишка опрометью бросился в ближайший переулок, буквально растаяв в тени. Арлекино вздохнула: неужели в городе и правда настолько неладны дела, что дети вынуждены устраивать представления для редких зевак или воровать в толпе? «Не говорите констеблю», вышепченное детскими устами, всё ещё стояло у неё в ушах. Отчего и в самом деле она не передала его в руки полисменов, ведь это было бы правильнее? Почему отпустила безнаказанным? Наверное, потому же, зачем отдала звонкую монету молодому фокуснику. Город ещё ничем не научил её. На всякий случай проверив тонкую цепочку на шее – кто знает, может и этот мальчишка был лишь отвлечением для кого-то более опытного? – и нащупав на груди кольцо-талисман, Арлекино поднялась в полный рост и шагнула в толпу. Если они обе останутся здесь, то одному Богу будет известно, с чем их оставят уличные жители… - Леди де Фонтейн? – она осторожно коснулась пальцами плеча Фурины, и та вздрогнула, немедленно обернувшись к ней. Аккуратное, очерченное светлыми кудрями личико осветилось улыбкой, одновременно располагающей и немного смущённой, а затем она выбралась из толпы, аккуратно ступая между чужими ногами и юбками. Маленькие, грациозные шаги аккуратных туфелек, покачивающиеся цепочки поясного шателена, завитки локонов, пружинящие с каждым шагом… Арлекино отступила в сторону, позволяя Фурине выйти к ней – какая же она показалась низкой ей теперь! Светлая макушка едва доставала ей до плеча, и в сине-белых воланах платья Фурина и правда казалась куколкой, сделанной искусным мастером – можно ли было не восхититься ею в этот момент? - Вы выглядите чудесно, - не упустила возможности озвучить свои мысли Арлекино, не думая о том, насколько тактично с её стороны начинать разговор с этого. Фурина любезно улыбнулась, приседая в лёгком реверансе: - О, что вы, не стоит, но я благодарю! – в синих глазах мелькнуло озорное кокетство, быстро сменившееся на смущённую вежливость. Она быстро оглядела себя, аккуратно расправила складки на платье – ладонь скользнула по поясу и остановилась в непонимании. Здесь же, здесь же… Здесь точно должно было быть что-то ещё. Серебряное колечко одиноко прокручивалось на поясе, пустое, хотя прежде оканчивалось лучом с мерцающим камешком – этим украшением, подарком отца на пятнадцатилетие, Фурина безмерно гордилась. Он говорил, что выбирал камень под цвет глаз дочери, лучистый голубой топаз – и на каждое светское мероприятие Фурина застёгивала узкий пояс, любуясь, как сияет наполированное серебро. В глазах её мелькнуло неверие, влажное отчаяние, она в ужасе обернулась к Арлекино – что теперь делать, вернуться в толпу, стоит ли сказать о том, какая она рассеянная? ах, как же глупо начинается эта встреча! – но та уже раскрыла перед ней ладонь. - Вам стоит быть внимательнее в людных местах, - мягко сообщила ей эта загадочная женщина, даже ради города не сменившая жилет на летнее платье. Тот самый камень сиял на чёрной перчатке, и Фурина, не веря своему счастью, потянулась к нему. - Как вам это удалось, леди Буфф д’эте? – на восторженном выдохе спросила она, сцепляя руки в замок. – Я так обязана вам теперь!.. Фокалорс говорила мне беречь себя, но о подобном я и помыслить не могла, и… - Полно вам, леди де Фонтейн, - Арлекино терпеливо улыбнулась. – Где же сама леди Нёвилетт? Синяя фигурка здесь была только одна. В толпе не было никого, кто был бы так же схож с Фуриной – и она сама, перестав взволнованно тараторить, вздохнула и опустила взгляд на носки туфель: - К моему большому сожалению, ей нездоровится, - призналась она, чтобы отсутствие сестры не выглядело грубым. – Она очень хотела составить компанию мне и вам на этой прогулке, но я настояла на том, что лучше ей немного отдохнуть… - Соболезную и надеюсь на скорейшее выздоровление вашей сестры, - Арлекино чуть склонила голову. Она не могла в полной мере верить словам Фурины сейчас – не так давно они встретились практически на этом же месте, и Фокалорс выглядела бодрой и здоровой, что могло произойти за столь малый отрезок времени? Однако каковы бы ни были истинные причины отсутствия старшей фарфоровой куколки, это вряд ли было её делом – сама она была благодарна уже за то, что этот город сегодня подарил ей одно знакомое лицо… Картонные декорации сворачивались, и собравшиеся начали разбредаться, обходя случайный дуэт. Фурина свела плечи, неловко подходя ближе к Арлекино: - Моя просьба может показаться неуместной, - несмело начала она, поднимая синеглазый взгляд на свою спутницу, - …однако могу ли я подхватить вас под руку? Эта толпа пугает меня… Локоть, обтянутый светлым рукавом рубашки, стал ей ответом, и Фурина немедленно уцепилась за него, как цеплялся бы утопающий за проплывающий мимо обломок дерева. Ей и правда казалось, что эта человеческая река может подхватить её, закружить, и тогда она больше не сможет вернуться на смутно знакомые проспекты и улицы, а значит, не сможет вернуться домой, где дожидается её возвращения сестра. - Вы впервые в городе, леди де Фонтейн? – осведомилась Арлекино. Будучи здесь совершенно одинокой, без сопровождения, она научилась уже сносно лавировать в потоке, который к этому времени дня значительно обмелел. Тонкая кисть, ухватившаяся за неё, немного смущала – и одновременно с этим успокаивала. Скорее всего, она услышит «да» в ответ, и то, что они обе незнакомы этому городу, утешало. Ей слишком не нравилось быть одной и испытывать то, что более никто не мог понять здесь. - Просто Фурина, - улыбнулась та вновь, и, почувствовав опору под ладонью, зашагала увереннее. – Да, прежде я не была в Лондоне, хотя моя сестра здесь уже не первый месяц – это первый раз, когда отец отпустил меня из дома… В неловкости своей Фурина была более чем словоохотлива, и готова была говорить без умолку – о Мермонии Холл, о том, как тихо там обычно, и насколько отличается шумный город от родного поместья; о том, как она удивилась, увидев многоместные повозки своими глазами и как мечтала бы прокатиться на такой; о том, какое маленькое здесь небо, затянутое странной поволокой даже тогда, когда нет мягких низких облаков… - Я понимаю вас, - и в словах Арлекино не было ни капли притворства. Она чувствовала то же самое по отношению к столице, шумной и многоцветной, полной всего того, о чём она могла лишь читать раньше, - Моё детство прошло в отдалении от города, в уголке гораздо более дальнем, чем особняк Буфф д’эте или ваше широкое поместье, и всё это теперь такое… - Громоздкое, - согласно кивнула Фурина, чем вызвала удивлённый взгляд Арлекино. Громоздкое? Город напротив казался ей тесным, узким, скованным, со своим гамом он был нескладным, пусть и притягательным, разным, словно всё здесь… нагромоздили одним махом. В самом деле. Громоздкий. Это было именно то слово, которого ей не хватало, чтобы описать свои чувства. «Какую же глупость я сказала сейчас», - подумала Фурина, неловко отводя взгляд. Как будто мало было несуразности в самом начале их встречи, она и продолжает вести себя глупо, и говорит сущую ерунду! Что только подумает о ней леди Буфф д’эте, серьёзная и собранная, которая прибыла сюда явно не на праздную прогулку! «Как же удивительно точно она подметила это», - с удивлением осознала Арлекино, осматриваясь вокруг. Только что они шли по мелкой брусчатке, окружённой тесно стоящими стенами, теперь же перед ними раскинулась аллея тенистых тисов, а впереди, там, где меж кронами был просвет, виднелся новый громкий перекрёсток, который прямо сейчас перекрывал омнибус, скулящий название следующей остановки. - В самом деле, - согласилась Арлекино, покрепче прижимая локтем фарфоровую ручку к своему боку. Зажатая ткань подобралась вверх, открывая белое запястье, и Арлекино целомудренно отвела взгляд. – Я никогда не видела ничего настолько… громоздкого. - Место, где вы выросли, было совсем другим? – без особого интереса, но из вежливости поинтересовалась Фурина, и острое лицо Арлекино смягчилось улыбкой. - Совсем другим, - призналась она, и отчего-то не смогла закончить на этом. Здесь, в центре душного, угольного города она хотела рассказать как можно больше о просторах вокруг Дома Очага, маленького домика на краю огромного леса; она хотела рассказать про высокий овраг, про звёзды, которые были видны через чердачное окно; про засохшие терновые лозы у дома и про землянику на опушке; а Фурина не спешила останавливать её. Дикость места, о котором она слушала, удивляла её: Мермония Холл была образцовым поместьем, ровным и… искусственным, в то время как вокруг безвестного Дома Очага всё было изумительно несовершенным. Она внимательно смотрела на лицо Арлекино: её взгляд улетал далеко вперёд, за лондонские крыши, и в глазах её была написана истинная любовь, когда она говорила о местах своего детства. Выросшая в чистоте и порядке, Фурина не могла и на миг представить, чтобы её глаза лучились таким обожанием к родному поместью. Она любила дом, однако… в этой любви не было того жара, который она видела сейчас. - А ваш особняк? Он… - Фурина замялась, подбирая слова, но Арлекино поняла её с одного вопроса – и кивнула. - Отец никогда не был поборником прямых линий и возделанной земли, - призналась она, ненароком думая, что, возможно, сейчас порочит имя старого Буфф д’эте. – Он позволил всему расти так, как оно жаждет. Виноград на штакетных столбах, травянистое море за стенами особняка, всё от самой дороги и до самого прилеска – неизменное. У Арлекино было не так много времени, чтобы изучить весь простор, но уже сейчас она могла сказать, что регулярно пропалывали лишь тропинку к небольшому семейному кладбищу, да счищали побеги со ступеней дома – остальное неумолимо зарастало, и оттого перед грозой из окна отцовского кабинета остро пахло пижмой, в корнях витых папоротников, что у самого забора, нашли пристанище синие незабудки, а у конюшни, где белыми клубами разрастался жасмин, гудели пчёлы и мешали спать лошадям. Эти мелочи имели для неё гораздо большее значение, чем меню, которое каждый раз желала согласовать с ней экономка мисс Клара, чем цвет постельного белья, о котором спрашивала расторопная горничная, или чем содержимое одёжных шкафов матери, которое не мешало бы разобрать. Она рассказывала о проявлениях буйного простора недолго, но так искренне, что Фурина вздохнула, не выдержав: - Я бы мечтала побывать на таких просторах! – не только Мермония Холл славился своей излишней аккуратностью. Усадьба Каспаров была удивительно схожа с поместьем семьи де Фонтейн, и приезжая к душечке Навии, Фурина чувствовала себя как дома; а имение родителей Клоринды было хоть и меньшим по размеру, но более строгим: короткие зелёные газоны и аккуратно остриженные розы замыкали внутренний двор в чёткий квадрат, из-за чего Фурине каждый раз казалось, что она в странной и благоухающей клетке. Наверное, так и было – каждое их жилище было клеткой, где не было места вольности. Арлекино казалась прибывшей из совсем другого мира – со своим свободомыслием, дикостью земли и слов, она была диким чудесным цветком в глазах Фурины. - Вы могли бы приехать в Буфф д’эте с визитом, - предложила она. – Если это, разумеется, не смутит вас – у меня не так много гостей, ведь особняк находится в отдалении, но оттого всегда есть свободные гостевые комнаты… Фурина ойкнула и аккуратные каблучки её туфелек перестали стучать. В неверии она посмотрела на собеседницу: - Это шутка? – в синих глазах и в тоне вопроса мелькнуло нечто, что на миг остановило Арлекино, но та привыкла следовать своим словам: - Это приглашение, - уточнила она, и в синеве недоверия промелькнул блеск надежды. – Не поймите меня превратно, однако мне показалось, что вам интересно… - Я обдумаю ваше приглашение, леди Буфф д’эте, - Фурина задрала носик, напуская на себя вид максимально незаинтересованный, и поудобнее подхватила Арлекино под локоть. Их прогулка не затянулась надолго: этим вечером Арлекино намеревалась вернуться в родные стены, по которым изрядно заскучала – и разговор с Фуриной только острее дал ей понять это. Пусть ей предстоит часто оказываться в городе, он не стал горячей её любовью, и в груди отчаянно не хватало свежего, зелёно-звонкого воздуха. Фурина с пониманием отнеслась к этому желанию, она и сама раз за разом возвращалась мыслями к Фокалорс, оставленной в одиночестве – и лишь только солнечный луч, помедневший до рыжины, коснулся крыш, она с тоской обернулась назад. Отсюда не было видно ни креста, ни банковских колонн – ничего из того, что было бы ей знакомо. - К большому сожалению, мне стоит вернуться и навестить сестру, - сообщила она, и Арлекино мягко направила их дуэт на сторону широкой улицы, где выжидательно всхрапывал запряжённый в маленький чёрный извоз конь. - В таком случае, позвольте проводить вас до экипажа, леди Фурина, - рука в перчатке галантно распахнула перед ней узкую дверцу, и, несмело вложив свою ладонь в уверенные пальцы, Фурина поднялась на ступени повозки, назвав кучеру адрес. На секунду задержавшись, она бросила прощальный взгляд на свою спутницу: - Леди Буфф д’эте, - начала она, но её невежливо перебили: - Арлекино. Зовите меня Арлекино, - и в этой просьбе было столько простоты и свободы, что Фурина передумала задавать свой вопрос, решив, что поразмыслит о приглашении не как о шутке, когда прибудет домой. – И непременно передавайте леди Нёвилетт мои сердечные пожелания здоровья. - Непременно, - Фурина кивнула. – Благодарю вас за эту прогулку, леди Арлекино, да храни вас Господь на обратном пути. Цокот копыт разорвал их разговор – экипаж удалялся вглубь города, и статная фигура Арлекино, за которую Фурина цеплялась взглядом, скоро слилась с домами, а затем исчезла за поворотом. Вздохнув, она подняла глаза к алеющему закатному небу – и в полупрозрачной дымке мелькнула крыльями горлица, исчезая в одном из чердачных окон бесконечных домов. «Я молила своего Ангела-Хранителя не оставить меня в одиночестве, но разве… так он должен был выглядеть?» - такой же быстрокрылой горлицей пронеслась поспешная мысль в голове Фурины, когда пальцы её нащупали голубой камень на поясной подвеске.