Свобода на крови

- Ах, оставьте! – капризный голосок Фокалорс теперь звучал гораздо бодрее, чем во время прогулки. Едва взлетев по ступеням, Фурина заслышала его и поспешила к сестре, подле которой уже находился её супруг. – Я в добром здравии и покорно благодарю за вашу доброту, однако я нуждаюсь теперь только в покое! Как давно вернулся сэр Нёвилетт и что они уже успели не поделить? Их пара выглядела сплочённой и слаженной, неужели на самом деле и это – напускное? Фурина проскользнула к двери сестринской комнаты, едва разминувшись в проёме с хозяином дома, который посмотрел на неё сверху вниз: - Мисс де Фонтейн? Возможно, к вашим словам она прислушается, - и он поспешил унести своё собранное и отрешённое выражение лица прочь, на свою половину квартирного этажа, позволяя фигурке в синем проникнуть в комнату. На постели со скучающим лицом возлежала Фокалорс. Подле неё на узкой тумбе покоился поднос с высоким стаканом, а в воздухе отчётливо пахло нашатырём. Только сейчас Фурина обратила внимания на то, что поверх лёгкого платья сестра не перетянута корсажем, который был непременным её спутником: Фокалорс безмерно гордилась своей узкой талией и предпочитала подчёркивать её даже будучи дома. Зато теперь на щеках её не осталось ни следа той бледности, что так напугала Фурину днём, только безмерная скука, которая сменилась на воодушевление, стоило только младшей сестре появиться в комнате. - Ты представляешь, мой дорогой супруг пожелал сдать меня в руки врачей, - начала она, даже не здороваясь, и бодро села на краю постели. – Он настоятельно рекомендовал мне немедленно начать принимать синие пилюли, а если я не почувствую себя лучше, то он вызовет к нам именитого доктора, чтобы тот принял меры! Хм! В высшей степени недовольная, Фокалорс всплеснула руками и сложила их на груди. Фурина невольно рассмеялась: сестра делала так с самого детства, только прежде ещё высоко задирала голову, рассматривая потолок – и невзирая на то, что она была уже далеко не ребёнком, привычка эта осталась с ней и по сей день. Устроившись рядом с ней на краю постели, она положила свою ладонь поверх её руки: - Быть может, сэр Нёвилетт тревожится за тебя, - примирительно произнесла Фурина, аккуратно погладив тонкие пальцы. Пальцы недовольно дёрнулись. – Ты и в самом деле не в лучшем виде, и… - Ты хочешь сказать, я дурно выгляжу?! – взвилась Фокалорс, надеявшаяся узреть в лице сестры союзника, а не противника. - Господь с тобой! Я хочу сказать, что будь ты здорова, то не вернулась бы сегодня сюда, полной бледности и несчастья, а отправилась бы со мной! - Оставь это! Лучше расскажи, как прошла ваша прогулка с леди Буфф д’эте, - жадная до сплетен и новостей Фокалорс сменила гнев на милость, вернув сестре свой благосклонно-синий взгляд. Ей и в самом деле было ужасно любопытно, и она была невероятно сердита на себя за то, что не смогла составить Фурине компанию: не каждый день появляется возможность узнать что-то о личности столь загадочной и неожиданно объявившейся в понятном укладе загородной жизни! Фурина же в ответ только глубоко вдохнула, мечтательно улыбнувшись куда-то в потолок. Что она должна была рассказать теперь? Поведать о своей оплошности, благодаря которой она чуть не утеряла драгоценность из любимого шателена? О том, как в ответ на её молитвы ей ниспослали леди Арлекино, что уберегла её от глупостей, но в ответ пригласила сотворить глупость куда более явную? Или о том, как в груди крылато затрепетало, стоило только коснуться ладони в кожаной перчатке, садясь в экипаж, что вёз её домой? Всё это звучало… глупо. Глупо и слишком сокровенно, чтобы доверить это пусть даже и самой близкой душе на этом свете. Даже если бы она захотела рассказать обо всём, она не могла подобрать нужных слов. Вихрь эмоций, что томился в ней, в её маленьком существе, был слишком необъятен, чтобы она смогла рассказать обо всём словами. Об этом можно было петь, танцевать, неистово молиться – возможно, попробуй она передать свои чувства в музыке, она бы просто упала грудью на клавиши, и они бы стонали вместо неё, рассказывая о том, о чём она не смела даже думать. Одно дело подхватить под руку сестру или идти под руку с матерью, другое же дело – идти под руку с высокой, статной женщиной, готовой уберечь её и от толпы, и от воров... Фурина вспоминала, какой тёплой казалось рука Арлекино, обтянутая тканью рубашки, и даже перчатки – как жаль, что в этот раз её пальцы были спрятаны в перчатки! – были тёплыми, как настоящая кожа. От этого бросало в жар. Как бы ни было неловко признать это, Фурина хотела продлить это их вынужденное соприкосновение – и мысли о горячих руках, что держали её так крепко, будоражили её душу. - Ну же, не томи! – Фокалорс требовательно забарабанила пальцами по её руке, и Фурина встрепенулась, всё ещё пребывая в смущении от собственных мыслей: - Мы... посмотрели уличное представление, а затем славно прогулялись по городу, - выбрала она самые верные для себя слова и выдохнула их, думая совершенно об ином. Сестра нахмурилась: - И это всё? Вы что, не разговаривали? Ты ничего не узнала о её делах? - Я должна была спросить о делах? – растерялась под этим взглядом Фурина, многое сведущая в дружеских беседах, но не бывавшая ещё в ситуациях, когда перед ней абсолютно новый человек, да к тому же распаляющей в её душе столько новых чувств. Как могла она говорить о делах, когда хотелось говорить совершенно об ином, и то приходилось забалтывать глупостями, чтобы не слетел с губ случайный личный комплимент? - Мы разговаривали, и… она рассказывала о своём доме, я даже получила приглашение в особняк. Правда, я не уверена, стоит ли принимать его… - Разумеется, стоит, - категорично отрезала Фокалорс. – Помни о том, что чем больше у тебя знакомств, тем лучше для тебя же, это сослужит тебе добрую службу, когда возникнет необходимость замолвить за тебя словечко перед кем бы то ни было! - Но разве это позволительно? – запротестовала Фурина, чувствуя, как белая её шея медленно розовеет от смущения. – Это же даже не приём, отец всегда говорил, что не пристало юной леди… - Какая же ты ещё глупенькая, - старшая сестра миролюбиво засмеялась, отчего младшая смутилась только пуще. – Разве тебе невдомёк, что юной леди не пристало в одиночестве навещать лишь молодых людей, но никак не своих подруг? Подумай, отчего тогда ты бывала так часто у Клоринды или Навии, или отчего они всегда были желанными гостьями в Мермония Холл – разве оттого, что это порочит тебя или их? - Но с ними мы дружны с самого детства! А леди Арлекино, она… Я едва её знаю! - Фурина вспыхнула, когда имя леди Буфф д'эте сорвалось с губ. Как же хотелось повторить его снова, получив позволение! Да что же с ней творится? Никогда прежде чужое имя не было на языке таким горячим, не имело вкуса странной горечи и недоступности, не просилось повториться ещё раз... Неужто она влюблена теперь? Неужто лишь оттого, что прежде спутала леди с юношей-слугой, и размечталась, как юная дева, о том, о чём стыдно говорить в обществе? Сердце колотилось где-то в горле, и Фурина сглотнула, надеясь лишь на то, что Фокалорс будет более увлечена содержанием её слов, чем её лицом. Ей стоит контролировать себя. Даже наедине с сестрой она должна являться целомудренной и сдержанной, как и положено девушке её положения. Скромность и сдержанность должны быть её добродетелью, терпение и вежливость должны быть её второй натурой, но вместо всех достойных чувств она ощущала сейчас лишь желание продолжить оборвавшуюся беседу, желание слов пылких, несдержанных, быстрых, полных свободы, как каждое слово леди Арлекино... Губы её пересохли, а дыхание участилось: грудь, стиснутая платьем, быстро поднималась и опускалась, выдавая её волнение с головой. - «Леди Арлекино», - передразнила Фокалорс, со смешком ущипнув её за алую щёчку, - Если бы ты едва знала её, разве могла бы называть так? Не думай отказываться от подобных приглашений, никогда! Это широкий жест – пригласить кого-либо в собственное имение, и если ты желаешь и дальше водить дружбу с этим человеком, то прояви ответную любезность и нанеси ему визит! Сестра была совершенно права: Фурине ещё многому предстояло научиться. Всю жизнь она провела беззаботно и легко, в шёлковых рубашках на батистовых подушках, как говаривала матушка, не нуждаясь ни в новых знакомствах, ни в собственных решениях – и разве желает она, чтобы так и было дальше? Пожалуй, стоило прислушаться к словам Фокалорс, которая понимала в светском общении гораздо больше, чем сама Фурина. Вот только… - Хорошо, я прислушаюсь к тебе, - заключила Фурина, вернув себе самообладание провокационно смотря сестре в глаза. Та кивнула, совершенно гордая собой, и совершенно не ожидала продолжения фразы: - Только в том случае, если ты прислушаешься ко мне и позволишь нам всем позаботиться о тебе! - Ох, - только и смогла выдохнуть Фокалорс, откидываясь на постель. Что она могла сказать сейчас младшей своей сестре, нежной и трепетной, что переживала за неё так, как матери не переживают за детей? Должна ли она была сказать ей правду, или стоило поберечь как душу Фурины, так и собственный статус? Она не могла и подумать о том, что произойдёт, если все немедля узнают о её недуге, который вовсе не являлся таковым. И всё же… Утаивать это и дальше от Фурины, что и без того редко видела её, что будет тревожиться, отбыв обратно в поместье, она не могла. Поднявшись с постели, она осторожно прокралась к затворённой двери, приоткрыла её, выглядывая в щель – и вновь плотно затворила, щёлкнув поворотным замком. Не хватало ещё, чтобы их подслушивали. Нёвилетт, дражайший супруг её, не славился подобным, однако Фокалорс не могла исключать того, что по несчастливой случайности он окажется рядом и узнает тайну, которую она берегла под самым сердцем. Пока что она не могла предположить, как именно он примет новость, старательно скрываемую своей молодой женой – да что там, она и сама не была уверена, счастлива ли или несчастна она своим непростым положением. Вернувшись к сестре, в чьих глазах плескались тревога и интерес, Фокалорс ещё раз вздохнула и крепко сжала её руки в своих: - Поклянись, что не скажешь ни единой живой душе, - попросила она, отводя взгляд. Фурина, встревоженно переплетая свои пальцы с пальцами сестры, кивнула и плотно сжала губы, до того сжала, что они превратились в тонкую розовую ниточку. Конечно, она сохранит её тайну, какой бы она ни оказалась. Но если Фокалорс знает, что ей осталось недолго, и может поделиться этим с ней… Пусть лучше так. Пусть лучше она будет знать. Она сможет выпросить у отца ещё столько поездок в город, сколько только будет возможно уместить в отведённый срок. Даже если ей придётся умолять его на коленях, даже если ей придётся сбегать из дома и проходить весь путь от Мермонии Холл до лондонской квартиры Фокалорс пешком. Даже если… - Я пеку пирог, - тихим шёпотом, почти на ушко сообщила ей Фокалорс, и в синих глазах отразились смущение, радость и лёгкая неловкость. Фурина посмотрела на неё с недоверием, и молчала так долго, что сестре почудилось, что она не расслышала, и тот же тихий шёпот возвестил: - Я ношу ребёнка под сердцем, Фурина. Конечно, она знала, о чём речь – издавна повитухи пекли пряно-терпкий пирог, призванный облегчить материнскую боль, она не нуждалась в пояснениях, но непонимающий возглас сам сорвался с губ: - Что? – Фокалорс немедленно зажала ей рот ладошкой и задышала часто-часто, набираясь смелости для того, чтобы рассказать всё. Единственный раз она возлежала с дорогим своим супругом с тех пор, как он забрал её в столицу – и в смурную мартовскую ночь она, неровно дышащая, чувствовала боль, разделённую с жаром его тела, чувствовала счастье, смешанное со слезами в уголках собственных глаз, а затем чувствовала ослепительную вспышку где-то внутри, после которой ей пришлось изо всех сил вцепиться ноготками в простыни, чтобы не издать ни единого лишнего звука. Фокалорс прекрасно всё понимала – та вспышка была ангельским благословением, возвещающим о том, что она выносит здорового, крепкого ребёнка, и чем дальше, тем больше знаков получала она. Каждый выход в свет она туго затягивала корсажи, чтобы и в мыслях не возникло у случайных наблюдателей, что становящаяся всё более заметной округлость её силуэта – тень будущего наследника. Каждый выход в свет она незаметно подкладывала в корсаж скляночку с резко пахнущим нашатырём, чтобы иметь возможность спасти себя от дурноты и потери сознания в неугодный момент и не объясняться перед теми, кто мог увидеть её в минуты слабости. Каждый выход в свет она переживала, не прочтёт ли кто-то на её лице той нежно хранимой тайны, не увидит ли, что во чреве её зреет новая жизнь, и не могла сказать об этом никому из своего окружения. Той смурной мартовской ночью ещё не было и года с тех пор, как сэр Нёвилетт стал законным её мужем, и более всего на свете Фокалорс не хотела, чтобы думали о ней, как о склочной девице, что охмурила английского судью и немедля понесла от него – и чтобы на облик уважаемого её супруга пала тень человека недальновидного и поспешного, жаждущего лишь одного от женщины, едва появившейся под крышей его дома. Им бы выждать ещё хоть пару лет, остепениться и приобрести в глазах общества вес, стать достойным дуэтом, благородным и неторопливым, однако всё случилось так, как случилось – и теперь эта случайность едва заметным пока ещё бугорком отражалась на осиной талии Фокалорс. - Так ты здорова? – лишь чудом сдерживая слёзы счастья, спросила Фурина, всё крепче стискивая пальцы сестры, пока та не пискнула тихонько, принуждая отпустить её руки. – Так всё лишь оттого, что ты… - Я более чем здорова, Господь не послал бы ребёнка больной женщине! – зашептала Фокалорс горячо и счастливо. Вид Фурины, что одновременно была беспокойна за неё и счастлива, внушал ей надежду на то, что и остальные члены семьи её – и отец с матушкой, и супруг её – примут эту весть как благую, и не станут осуждать молодую чету. - У меня будет ребёнок, можешь ли ты представить это себе? - Не могу, - честно призналась Фурина, часто-часто моргая в надежде не пролить ни единой солёной капли, полной счастья. – И не подумала бы, не скажи ты об этом!.. Она перевела взгляд на живот Фокалорс, спрятанный под складками лёгкого домашнего платья, и осторожно положила ладонь на него. Пока что она не могла почувствовать внутри ни движения, ни тепла – зато могла почувствовать тепло, разливающееся в своей душе. Как же прекрасно то, что сестра её совершенно здорова, и как прекрасно, что весь недуг её – лишь отблески новой жизни, не явившейся ещё на свет! Подумать только, через каких-то полгода Фурина сможет взять на руки крохотное чадо, что будет ей племянником или племянницей – и семья их станет ещё больше, подумать только, подумать только… Вне себя от счастья она улыбалась до постыдного широко, и Фокалос, прижав её руку своей ладошкой сверху, улыбалась столь же лучисто, и обе они рассмеялись, тихо-тихо, словно где-то вдалеке зазвенели серебряные колокольчики. - Я никому не скажу, - пообещала Фурина, и сестра кивнула ей, благодарно и стыдливо. - Я расскажу всем, когда это будет позволительно, - пообещала в ответ ей Фокалорс. – И прислушайся теперь ко мне, я же прислушалась к словам твоим и утешила тебя! - О чём ты? – вне себя от счастья Фурина почти уже забыла начало их разговора, и, вспомнив, зарделась ярким румянцем. - Да-да, - в улыбке Фокалорс вновь начало сквозить привычное покровительственное ехидство, и она шутливо ткнула Фурину в бок. – С твоей стороны вежливым жестом будет написать письмо леди Буфф д’эте и сообщить, что ты готова принять её приглашение. Уверена, что и отец не воспротивится, когда узнает, что ты собралась продолжать свою связь с семьёй его старого делового партнёра. Письмо звучало отменной идеей. Она сможет отправить его прямо отсюда, и получить ответ здесь же – ещё целых три ночи и два с небольшим остатком дня предстоит ей жить в Лондоне, и незачем было откладывать такие важные слова на потом, покуда леди Буфф д’эте – «просто Арлекино» – не сочла дочь де Фонтейнов неграмотной и невежливой… Следующим же утром Фурина села за письмо, нещадно вымарывая с листов все те обороты, которые непрошенно лезли в её голову, и извела немало листов, прежде чем письмо вышло достойным – хоть и, по вкусу самой Фурины, чересчур помпезным. Но лучше пусть она покажется возвышенно-отстранённой, чем готовой на любые встречи, коими соблазнила её Арлекино! Единственное, что она позволила себе – сбрызнуть лист парфюмом, поводив по нему пальцами, смоченными в собственных духах. Так не она сама – но её аромат – будут ближе к этой манящей и загадочной леди, в которой было нечто чрезмерно притягательное, от чего Фурина почти теряла голову, забываясь в мечтах... *** «Многоуважаемая леди Арлекино, Премного благодарю Вас за приглашение в особняк Буфф д’эте – для меня великой честью было оказаться в его стенах впервые, и столь же великим удовольствием будет вновь посетить его по Вашему настоянию. Ещё два дня я буду гостить у великодушной своей сестры, леди Нёвилетт, после чего вернусь в родительский дом и смогу почтить Вас своим визитом. Цельная будущая неделя в моём расписании будет свободной, и я с большой радостью уделю Вам день своего времени, дабы развлечь Вас в глухом уездном одиночестве и сделаться не случайным лицом в круговороте танцев, а сердечной Вашей знакомой. Сообщите в ответном письме, сможете ли Вы принять меня на будущей неделе, и если ответ Ваш будет отправлен тем же днём – то направьте его по адресу на конверте, а ежели Вы задержитесь с ответом на день – то я буду ждать его в поместье Мермония Холл.

С пылкой благодарностью за свершившуюся прогулку, Ваша едва знакомая, Фурина де Фонтейн».

Складывая благоухающий лист с посланием, написанным округлыми, мягкими буквами, сотканными из мягких чернильных линий, Арлекино лишь улыбнулась. Во время их мимолётной встречи Фурина звучала куда как проще – она что, силится произвести впечатление на свою «едва знакомую»? Она ещё раз глубоко вдохнула: аромат, сочащийся даже через закрытый вновь конверт, напоминал ей о цветочной сладости в городской лавке на углу, что проходили они вместе с Фуриной, неспешно прогуливаясь по городу. Цветочная сладость, лёгкое солнечное тепло, нечто неуловимое, воздушное, как и сама фигурка в синем платье с кружевными, воздушными манжетами, с белыми облачными кудрями… Этот аромат несказанно подходил её образу, и чем дольше Арлекино находилось в облаке аромата из послания, тем ярче становился перед глазами образ Фурины. Как бы то ни было, Арлекино было, чем ответить ей, точёной и кружевной. Дорога вновь вела её в город двумя днями позже – дела отца не ограничивались одним лишь новым соглашением – и, раз уж она окажется так близко к дому леди Нёвилетт, то могла бы передать ответ куда более изящно, чем простым конвертом в руках гонца…