Свобода на крови

Возвращение в стены особняка Буфф д’эте было… новым. Арлекино не привыкла думать об этом месте, как о своём доме, но теперь, когда шумный город остался вдалеке, а вздрагивающая на каждом ухабе повозка наполнялась вместо тяжёлого душного воздуха лёгким ветерком с ароматом трав, она как никогда была рада вернуться именно сюда. Увитая плетьми плюща восточная стена, скрипучие ступени домовой лестницы, почти отеческая улыбка Фольца, суета вездесущей и ворчливой Клары, отцовский кабинет, всё ещё остро пахнущий бумажной пылью и табаком, и мягкая, широкая постель в его спальне… Всё это ничуть не походило на Дом Очага, который всегда пах деревом, травами и немного – старостью, который населяли другие люди, в котором она сама была другой, гораздо более простой и лёгкой, не обременённой тяготами взрослой жизни, однако именно сейчас она как никогда была рада вернуться «домой». Дом встречал её теплом, пищей, и, самое главное – тишиной. После Лондона Арлекино нещадно маялась головной болью и беспокойными сновидениями. Слишком много нового выпало на её долю единомоментно, все эти открытия и соглашения, все эти уличные представления, все эти поездки и прогулки – всё связалось в единый тугой узел прямо в её голове, и оттого первый день она посвятила только себе и своему отдыху. Да, это не избавило её от писем, которые продолжал приносить на полку рядом с отцовским кабинетом Фольц, негромко постукивая в дверь, чтобы сообщить о своём новом появлении, но корреспонденция хотя бы не издавала шума, хотя не была лишена некоторых ароматов. Письмо от дочери де Фонтейн, полученное среди дня, благоухало. Несмотря на то, что Арлекино приняла решение ответить на него позже, практически лично, она не стала прятать его с глаз долой – сладко-цветочный флёр освежал кабинет, смешиваясь с чужими запахами, и Арлекино приятно было помыслить, что теперь в этом кабинете появляется что-то от неё. Да, это всё ещё были духи леди Фурины, но письмо было адресовано лично ей, а значит, целиком и безраздельно принадлежало Арлекино – и это цепляло. Не только кабинет теперь, но и весь дом медленно, но верно наполнялся духом Арлекино и её привычками. Завтрак стал поздним и перестал состоять из пресной овсяной каши – куда больше новая хозяйка уважала свежий хлеб и яичницу; на столе в гостиной по утрам начали появляться небольшие букеты из полевых цветов, радующие глаз и создающие ощущение живости – после того, как здесь прошло прощание с её отцом, эта гостиная казалась Арлекино до омерзительного неживой; в спальне она велела снять портьеры, чтобы комната стала светлее, и перевезла сюда все свои вещи, коих было совсем немного; а кабинет до сего момента оставался словно и не принадлежащим ей. Теперь там было письмо, положившее начало переменам. Следом за этим она подумывала развернуть высокое бюро к окну, чтобы на стол падало больше света, и навести порядок на книжных полках, которые зарастали пылью на глазах. Воспоминания отца тоже медленно покрывались пылью. Знакомиться с ними впопыхах Арлекино не желала, и пока что использовала только последние книжицы, испещрённые мелкими буквами, как энциклопедию жизни Лондона. На листах появлялись и её собственные пометки: обведённые красными чернилами адреса, которые имели отношение к отцу или к его деловым партнёрам, важные имена, даты… Всё это, безусловно, могло помочь ей в ведении дел, но совершенно никак не знакомило с отцом. Однако он всё ещё оставался для неё человеком, которому она доверяла более остальных: в верхний ящик бюро, туда, где хранились дневники, она отправила тяжёлое кольцо, которое до этого носила на тонкой цепочке. Лондон был непростым городом, и она сама убедилась в этом, когда поймала карманника за руку – а эта вещь была слишком дорога ей, чтобы в какой-то момент лишиться её так нелепо. Что, если кто-то сорвёт цепочку с шеи беззащитной девушки, или она сама неловко махнёт рукой и не заметит, что кольцо покинуло её? Это была её последняя память об отце, последнее, что осталось от её семьи – и она не хотела бы расстаться с семейной реликвией так глупо. Без кольца она чувствовала себя практически голой – уж лучше бы она рискнула в самом деле выйти на публику обнажённой, чем такой, уязвимой и опустевшей, не чувствующей ни капли поддержки! Второй ранний выезд из Буфф д’эте дался ей гораздо тяжелее, и не радовали Арлекино ни предвкушение новых знакомств, ни возможность доказать себе, что она справится с делами отца ничуть не хуже, чем любое нанятое доверенное лицо, ни возможность вновь увидеть сам Лондон во всей красе, город, о котором она так часто мечтала в детстве, слушая рассказы старого дворецкого. Одно только грело душу: маленькая шалость, которую она задумала и теперь сжимала в руке. Небольшая папоротниковая ветвь со вложенной в неё веточкой зелёного ещё вереска, перехваченная тонкой атласной лентой, что сияла своей белизной, грелась в ладони Арлекино. «Восхищена вами и доверяю вам своё укрытие», - примерно так можно было расшифровать послание, скрытое в зелени простого букета. Разумеется, она не собиралась оставлять его просто так: на широкой папоротниковой ладони, прижатое вересковым пальчиком, лежала и записка, раскрывающая намерения Арлекино. Она в самом деле не шутила, когда приглашала Фурину с визитом в Буфф д’эте, и будущая неделя – если она не принесёт более никаких сюрпризов – идеально подходила для их неловкой и трогательной встречи. Да, Арлекино не была сильна в этикете и приёме гостей, особенно из семей столь именитых, однако она не видела в этом проблемы: леди Фурина казалась ей куда проще, чем, к примеру, сэр Нёвилетт, и она надеялась, что та дарует ей прощение за мелкие оплошности или недостаточную вежливость. В конце концов, она приглашала её не на званый приём и не на бал, а лишь на тихую дружескую встречу, где обе они смогут поговорить в атмосфере менее шумной и скоротечной, нежели была тогда, в центре города. Она не любила лгать себе, и готова была принять то, что Фурина – звонкая, утончённая, лёгкая – производила на неё впечатление куда более приятное, чем практически все те гости, что были на прощании с отцом. От неё на душе становилось легко, почти так же легко, как ей было раньше, до переезда в новые стены. И Арлекино желала бы продолжить общение с ней – не только потому, что де Фонтейны были достаточно влиятельны, но и потому, что так хотело её сердце. И только ради этой небольшой шалости она выезжала сегодня гораздо раньше, чем могла бы: Арлекино желала оставить зелёный букет перед дверью по адресу, что был ей известен с конверта, первым делом, как только приедет в город, ещё до всех своих встреч и желаний – пока папоротник не потерял своей свежести, и пока веточка вереска не высохла и не утеряла своих мелких и колких зелёных листочков. В этот раз она вынудила извозчика доставить её на перекрёсток Черинг Кросс и Крэнборн-стрит, откуда рукой было подать до нужного дома, что возвышался серым и безмолвным исполином над домами поменьше. - Пошла! Пошла! – прикрикивал извозчик, понукая лошадь звонким хлыстиком. Гнедая кобыла жалобно поскуливала, переступая копытами по мостовой, а затем и вовсе остановилась, не пожелав выходить на оживлённую после перекрёстка дорогу. Арлекино махнула рукой, лихо выпрыгивая из экипажа: до нужной ей точки оставалось совсем недалеко, и она куда сноровистее преодолеет это расстояние пешком, чем несчастная кобыла, что сорвалась на тонкое, пронзительное ржание и попятилась назад. Входящий в поворот извоз, что следовал сразу за ними, едва не снёс маленькую повозку: второй кучер закричал, рассыпался бранью, едва не швырнув шляпу на землю и не огрев таким же коротким хлыстом и без того напуганную лошадь. Нет уж, лучше пешком – здесь и правда было совсем недалеко… При всей своей обширности, в толще серого дома были лишь две двери – зато у каждой была табличка с аккуратно выведенными именами и цифрами, явно указывающая на апартаменты, принадлежащие той или иной фамилии. Найти непростую фамилию сэра Нёвилетта не составило труда, и уже через минуту Арлекино, улыбаясь, как мальчишка-пострел, нашкодивший невесть где на этот раз, была на этаже перед массивной дверью, явно из благородного дерева. Фамилия на золочёной табличке, красовавшаяся на ней, убеждала приезжую гостью в том, что она явилась по верному адресу. Теперь дело оставалось за малым: аккуратно устроить зелёный букет в двух шагах перед порогом, чтобы никто не пнул маленький дар, выходя из квартиры, проверить, на месте ли записка, и спешно удалиться, заставляя себя не бежать, но поспешно идти, не пропуская ступеней. Каждый её шаг и без того эхом разлетался в каменных стенах. «Многоуважаемая леди Фурина, спешу передать Вам свой ответ. Будущая неделя обещает мне малую толику свободы, однако для Вас в ней непременно найдётся место. Будние дни я уделю вечной суете дельцов, а воскресенье принято проводить с семьёй, и я не стану претендовать на него, однако с уверенностью могу сказать, что суббота устроит нас обеих. Оповестите меня заблаговременно, пусть бы и за один день, что визит Ваш состоится, дабы я не ударила в грязь лицом, принимая столь высокую особу в стенах своего дома. И примите в качестве благодарности сей скромный дар – пусть папортниковая ветвь дарует Вам прохладу средь душного камня, а вечнозелёные вересковые стебли выразят неугасаемые дружелюбные намерения с моей стороны.

Исполненная благодарности за неожиданную встречу,

Арлекино Буфф д’эте».

На протяжении целого дня, посвящённого хлопотам и цифрам, Арлекино хранила в уголках губ лёгкую улыбку, абсолютно довольная собой. Себялюбивая, она не видела ничего дурного в том, чтобы быть счастливой собственным деяниям, а миролюбивый лёгкий вид её – ко всему прочему – благостно влиял на тех людей, с коими прежде вёл тесные дела её отец. Доверить продолжение серьёзных дел куда проще человеку серьёзному, но не мрачному и не смутному, а довольства в ней стало предостаточно, чтобы выглядеть уверенной и не путаться ни в словах, ни в расчётах, озвучивая свои планы с миролюбивой улыбкой. Успела она побеседовать и с мистером Лоуренсом в строгой приёмной его конторы, и с молодым господином Альберихом в стенах до неприлично помпезного ресторана. Первый, обладатель колючего взгляда и не менее колючих суждений, не преминул высказать, что считает стратегию сэра Буфф д’эте весьма удачной и перспективно показывающей себя, и что не видит смысла отказываться от выгодного сотрудничества, пока Арлекино придерживается тех же взглядов, что и её отец. Второй же показался ей достаточно дерзким и успешным для своего возраста – но излишне фамильярным и подчёркнуто-приторным одновременно, что неприятным липким осадком осталось на его облике в мыслях Арлекино, и даже интерьер, наполненный золотом и вензелями, не мог скрасить этой внутренней липкости, напротив – лишь утяжеляло восприятие. Если первая встреча произвела на неё впечатление скорее приятное, пусть и холодное, то от второй хотелось отмыться, заглушить её чем-то простым и ясным. В отцовых дневниках она не раз видела упоминание кофейни в переулке Кок-Лэйн – он описывал её как местечко приземлённое и даже захолустное, не могущее похвастаться убранством или чистотой, зато хозяином её был настоящий турок, до кофейного смуглолицый, и только там можно было отведать чашечку кофе, да такого, что становилось предельно ясно, отчего так стал популярен в городе этот заморский напиток. Сейчас нечто «приземлённое и захолустное» было тем, что могло её расслабить. К тому же, она обещала себе навестить хотя бы несколько любимых мест отца, когда у неё будет выдаваться минутка – и теперь, раз уж вечер был ещё не поздним, настало время сделать это. Закатное солнце сочилось по крышам, окрашивая угольный город в золото и медь. Арлекино выбрала пешую прогулку в этот раз, не желая дожидаться переполненного вечернего омнибуса, галдящего и цветастого, и под ноги её стелилась рыже-золотая мостовая, гулко бьющая в пятки. Она шла в самый закат, чуть щурясь на приглушённые вечной городской дымкой лучи, изредка приставляя ладонь ко лбу козырьком, чтобы прочесть имена улиц, выбитые на жестяных и каменных указателях. От этих солнечных вспышек, что били в глаза отражениями окон, всплесками вывесок, отполированными камнями дорог перед глазами начинали роиться солнечные мушки, мелкие искорки, от которых начинало немного мутить. Поворот, ещё поворот, долгий прямой путь… Она непременно проскочила бы небольшой переулок, кажущийся даже в закатном солнце излишне тёмным, если бы не яркий отблеск на покачивающейся вывеске, щедро отделанной медными пластинками. Большая чашка качалась на двух медных цепочках над покосившейся и облупившейся деревянной дверцей, и Арлекино не раздумывая нырнула внутрь. Дверь приветственно скрипнула и пропустила её в полумрак, остро пахнущий специями и свежемолотым кофейным зерном. Неужели все эти ароматы могут относиться к... напитку? Она бросила взгляд на место хозяина в надежде увидеть в продаже выпечку или съестное, но нет – здесь подавали исключительно кофе, в чашечках маленьких, что серебряные напёрстки для шитья, и крепкий настолько, что лицо краснело от одного только запаха. - Порцию кофе, любезнейший, - бросила Арлекино улыбчивому хозяину-турку, который тут же быстро закивал и отправился к жаровне, которая мало походила на плиты в её собственном доме. Запах стал ещё более дурманящим, он буквально висел в воздухе, спускался с потолка, давил на голову и плечи, и хотелось сесть за стол, откинуться назад, в его густые объятия, прикрыть глаза... Этот уголок совсем не был похож на всё то, что она уже повстречала в Лондоне, и теперь она начинала понимать, отчего это место было так любимо старым Буфф д’эте. Отец любил диковины. Странные вещи, эксцентричных людей, сомнительные наряды и не менее сомнительные решения, его можно было бы назвать коллекционером редкостей, если бы только всё это можно было поставить на полки одного бюро – и это место, до болезненного самобытное, чужеродное, не могло оставить его равнодушным. Интересно, каким был его любимый столик? Арлекино скользила взглядом по загадочному полумраку, пока не остановилась на крохотном, округлом столе для двоих. К большому сожалению, он был занят: спина в синем фраке не позволяла рассмотреть место лучше, так что она просто отошла к стене, занимая ближайшее свободное место. Белозубая улыбка сверкнула прямо перед ней – сухонький старичок, чернявый, как трубочист, если бы тот чистил кофемолки вместо труб, уже ставил перед ней напёрсток с угольно-чёрным, маслянистым напитком, от которого отчаянно пахло пряностями. Не сказав ни слова, он потёр перед ней пальцами, намекая на чаевые – и Арлекино без раздумий отдала ему звонкий пенс, проверив, чтобы это не оказалась монетка с щербиной, которую она планировала носить с собой на память. Сухощавая фигурка, чуть сгорбленная, почти растворилась в полумраке, оставляя её наедине со своим кулинарным экспериментом. Только усевшись за стол Арлекино осознала степень своей усталости: тяжёлая, маслянистая, как кофе перед ней, она разливалась по всему телу, оставляя в ладонях и ступнях неприятную тяжесть. Голова, набитая солнечными мушками, начинала неприятно ныть, тяжело и мерно гудеть, что мешало ей сосредоточиться. Самое время расслабиться. Она осторожно понюхала крохотную чашечку – и ей показалось, что в чашечке спрятано целое кофейное море, огромное и шумящее. Пахло горечью, песком, выпечкой, и от этого аромата во рту скапливалась вязкая слюна, а сердце стучало быстрее. Предвкушение. Южный жар. Она уже готова была поднести ко рту кофейный напёрсток, но тут от полумрака отделилось синее пятно, направилось в её сторону и остановилось, поблёскивая невыразительно-холодными глазами. - Леди Буфф д’эте, - он констатировал факт, а не спрашивал, буравя её взглядом. Арлекино выпрямилась, встречая нежданного знакомого: лицо это точно было ей известно, она точно видела этот надменно-скупой взгляд в интерьерах особняка, тогда, на церемонии прощания… - Позволите составить вам компанию? - Разумеется, сэр де Фонтейн, - она сдержанно указала ладонью на стул напротив, и решительно отодвинула в сторону кофе. Он всё равно был чрезмерно горяч для того, чтобы пригубить его немедля. – Чем могу быть обязана в этот вечер? Мысль о том, что Лондон излишне щедр к ней на одну-единственную фамилию, изрядно повеселила Арлекино, но улыбка вышла далеко не столь светлая по сравнению с той, что украшала её тонкие губы днём. Теперь это уже не казалось случайностью – и оттого в улыбке было видно натяжение и подозрение. Семья де Фонтейн определённо производила впечатление на Арлекино, в особенности мисс Фурина, с которой они совершили чудесный променад по центру города, но если Фурина оставляла на сердце лёгкость и тепло, то холодный взгляд её отца скорее сковывал сердце тяжестью. Сэр де Фонтейн неспешно устроился на скрипучем, рассохшемся стуле: учитывая состояние дерева, Арлекино бы ни капли не удивилась, узнав, что хозяин привёз его из своей далёкой жаркой страны. Глаза его почти ничего не выражали – вернее, очень старались ничего не выражать. Отстранённый интерес, прохладно-колкий, Арлекино буквально чувствовала кожей, и это ощущение отнюдь не приводило её в восторг. Лощёный, франтоватый, мужчина в глубоко-синем фраке внушал ей не страх, но порождал некое напряжение, что совершенно не вязалось с его старательно поддерживаемым сейчас доброжелательным обликом. - Как вы находите наш славный Лондон? – поинтересовался он, завязывая исключительно светскую, ни к чему не обязывающую беседу. Лицо его, гладко выбритое, не выказывало никакого удовольствия от необходимости этой беседы. - Прекрасный город, - не задумываясь, ответила Арлекино. Де Фонтейн кивнул, удовлетворённый этим ответом: - Ваша правда, ваша правда. Думаю, он уже принёс вам удачу. - Что вы имеете в виду? – тонкие брови Арлекино сдвинулись над переносицей, и губы мужчины дрогнули в едва заметной ухмылке. - Я прослышал о вашей сделке… И желал бы дать вам один совет, как наследнице моего старого, дорогого друга. Не слишком-то доверяйте этому волку: невинным овечкам он ломает хребты в один укус, - прохладные, полные безразличия глаза смотрели на неё в упор, и чем дольше длился этот взгляд, тем сильнее Арлекино хотелось отгородиться от него. Он буквально леденил душу, не будучи при этом ни угрожающим, ни свирепым. Или это её бросает в озноб от усталости? Она потёрла ладони друг о друга: перчатки казались теплее собственной кожи. - Быстро же здесь распространяются сплетни, - не выказывая своей усталости, отозвалась Арлекино. Отчего бы столь уважаемому сэру говорить с ней о сделках, да ещё и о тех, которые она предпочла бы держать поближе к себе, а не к народу? - Поговаривают, что Лондон – большая деревня, - ничуть не смутившись своей осведомлённости, ответил де Фонтейн и бросил взгляд на часы, вынув их из нагрудного кармана. – Однако нравы здесь совсем иные. Вы, вероятно, ещё не знакомы с ними, и я не должен говорить с вами о подобном – но отдавая дань уважению к сэру Буфф д’эте… Внимательно выбирайте тех, с кем планируете связаться. Что имеет в виду этот человек, настигший её в столь укромном уголке? Отец писал, что и де Фонтейн вёл дела с герцогом Ризли, и вряд ли его кандидатура могла быть неподходящей. С другой стороны, в этом новом для себя мире она и в самом деле не узнала ещё всех лиц и душ, и не смогла бы отличить многоликого демона от простого и деловитого человека – оттого она не могла просто проигнорировать слова случайного своего собеседника. Тот постучал пальцами по столу и вновь вонзился в неё своими полными холода глазами: - Вы вольны учиться на своих ошибках, но для вас – для вашей репутации и состояния – было бы куда проще найти опытное доверенное лицо. С вашим отцом мы состояли в тесном приятельстве, и оттого я предлагаю вам помощь. В качестве задела на добрый союз вы получили мой совет. Сделку ещё не поздно расторгнуть. А теперь позвольте откланяться, время не ждёт… Большая удача была сегодня встретиться с вами в месте, что всегда приносило покой вашему покойному отцу. Он поднялся легко и прямо, кивнул на прощание, и поспешил удалиться – старая дверь проводила его тихим взвизгом петель. Арлекино почувствовала себя совершенно опустошённой за время короткой беседы, и, тяжело выдохнув, положила голову на руки. Имя де Фонтейна мелькало в воспоминаниях отца едва ли не чаще, чем имена других его знакомых и партнёров, и оттого заподозрить неладное в его словах было бы странно – возможно, это и в самом деле был человек, на которого она могла положиться… Но кому верить в этом большом мире? Ладонь её скользнула к груди в надежде стиснуть кольцо, но нашла лишь пустоту – ах да, она же сама сняла его перед этой поездкой, оставила на полке, там, где оно точно не пропадёт… Как тоскливо стало на душе! Руки её продолжали холодеть, и она крепко стиснула пальцы в кулаки, чтобы хоть немного отогреть их, а затем потянулась к кофе, проглотив его одним махом. Теперь у неё уже не было ни сил, ни желания смаковать заморский напиток, ради которого она проделала такой путь. Волк, что перешибёт хребет, лишь единожды сомкнув пасть… Герцог Ризли действительно был таковым: Арлекино успела узнать о нём не так много, но он точно был не из тех людей, что медлит, дабы ненароком не ранить чьи-то чувства или амбиции. Значит ли это, что он готов идти по головам, подставляя тех, кому не повезло обладать меньшей разумностью? Она должна спросить у кого-нибудь. Ей нужно расширить круг мнений. Ей придётся без устали знакомиться с новыми людьми и бесконечно спрашивать у них о тех, кто вращается в их кругах. Судя по тому, что о её сделке уже стало известно, здесь это в порядке вещей. Вот только… О сделке знали как минимум они двое, но она никому не говорила, куда направляется сегодня – с кем бы ни беседовал уважаемый де Фонтейн, он вряд ли мог знать её маршрут. Их встреча в самом деле была случайной? Или же… Она и в самом деле ничего не знала о порядках, что царят среди богачей угольного города – и голова от всего этого шла кругом. После залпом проглоченного кофе – крепкого настолько, что из холода её бросило в жар – мысли хаотично бились о её черепную коробку изнутри, пока сердце силилось сломать грудную клетку. От утренней радости не осталось и следа: ветвь папоротника осталась где-то в прошлом, как и благоухающее письмо мисс Фурины, а сама она была настолько утомлена, что даже пытаясь вспомнить, не ощущала даже привкуса былого задора. Ей нужно было вернуться в особняк Буфф д’эте и привести себя в порядок. Белозубый турок быстро-быстро кивал ей на прощание, мир солнца и крепкого, крупинчатого кофе остался за обветшалой дверью, а сама она медленно брела к оживлённому проспекту, надеясь нанять экипаж – и только в родных стенах она почувствовала себя снова живой. Не обращая внимания на крутящегося рядом Фольца, почти не глядя вокруг, Арлекино добралась до кабинета, чтобы только забрать семейную реликвию – и отправилась в тихую спальню, где тепло пахло деревом и пылью, где немедленно забылась очередным беспокойным сном.