Свобода на крови

- Вставай, засоня, тебе письмо! – Фокалорс тормошила сестру за плечо, и улыбка на её фарфоровом личике в этот раз была особенно хитрой. Фурина немедленно села на постели: растрёпанная спросонья, с непрояснившимися ещё глазами, рядом с куколкой-Фокалорс она выглядела как маленькая пташка, что только вычистила пёрышки и теперь сидела, взъерошенная и недоумевающая. - Мне? – она изумлённо моргнула. Письмо… Ах, вернее всего, что это письмо от отца – сегодня же был последний день, который она должна провести в Лондоне, пришло время возвращаться домой… За семь долгих дней Фурина успела немного свыкнуться с шумной столицей. В первый день она была в полнейшем ужасе и таком же восторге, но теперь, к седьмому дню, эмоции её сгладились: она познала город с лучших и худших его сторон – от величественных площадей до тёмных смрадных закоулков, увидела самых разных людей – от уличных артистов и попрошаек до влиятельных людей Лондона в лицах коллег и знакомых сэра Нёвилетта, но чем больше она узнавала, чем больше видела прелестными своими синими глазами, тем горше было расставаться с этим городом. Она как могла оттягивала свою встречу с письмом, сулившем ей путь в родное поместье. Как можно дольше, прядь к пряди, она укладывала волосы, как можно дольше затягивала корсет, выравнивая шнурочки, чтобы они оказались одной длины, как можно тщательнее перепроверила каждое серебряное колечко шателена, чтобы в этот раз не утерять ни единой цепочки – по своей или по чужой вине. Она хваталась за любую мелочь, как утопающий хватался за соломинку: мимолётом взглянув в большое зеркало в потемневшей бронзовой раме, она заметила неидеально лежащий волосок в укладке и долго прилаживала его, едва не испортив причёску целиком. Заметив небольшую жатую складку на подоле платья, она немедленно принялась расправлять и растягивать ткань, оставив едва ли не с десяток таких складок по всей юбке. «Пресвятая дева Мария, за что мне это?!» - в отчаянии подумала Фурина, ожесточённо разглаживая непокорную юбку. И имела в виду она вовсе не злосчастный хлопок и шёлк, а неумолимо приближающийся отъезд… Эта неделя измотала её, и Фурина солгала бы, сказав, что ничуть не желает вернуться. Она соскучилась всем сердцем по Мермонии Холл: по цветущим благоухающим розам, по увитым виноградом резным шпалерам, по зелёным-зелёным листочкам, сквозь которые пробиваются солнечные лучи, по милой и терпеливой нянюшке и её выпечке на завтрак, по мягкому матушкиному взгляду, по своей, отдельной, просторной спальне, сон в которой действительно дарил отдых, а не головную боль… Но остаться она хотела столь же сильно, сколь желала бы вернуться. Здесь для неё открывался новый мир. Здесь было столько людей и развлечений, столько цветов – даже тех, которых она ещё не видела! – продавали с лотков на уголках домов, столько парков и храмов, площадей, песен… Она никогда прежде не чувствовала себя настолько полной жизни, как здесь, в волнующемся и волнующем Лондоне, и как же не хотелось ей, чтобы эта буря угасала внутри, вновь сглаженная привычным и совсем невыразительным укладом быта! А ещё… Здесь можно было случайно встретиться с кем-либо. Отправиться на мимолётную прогулку, от которой так долго на сердце горячо и тесно, и на этой прогулке чувствовать тепло чужой ладони сквозь перчатку. Такого точно не будет в поместье, и от этого синева глаз её меркла. Фокалорс не хотела торопить Фурину, хоть в глазах её и мерцали искорки призрачного веселья: сестрица не знает ещё, что за письмо получила, а если бы только узнала, то бросила бы все свои дела, даже самые важные, и в одной ночной рубашке побежала бы прочесть его! Но чем дольше та прихорашивалась, тем невыносимее становилось ожидание, и, не выдержав, она крикнула ей из гостиной: - Ещё немного, и твоё письмо завянет! – она хихикнула себе в кулачок, ожидая реакции. - Как завянет? – из дверей спальни высунулась прехорошенькая головка с идеальными кудрями. Разве может письмо увянуть? Это лишь бумага, сухая и хрустящая – с синими, округло-чернильными буквами, раз письмо это от отца, и что может случиться с ним за каких-то лишних несколько минут? Оно… истлеет? Рассыплется пылью? Какой вздор, Фокалорс лишь бы подшутить над нею! Или же… Фурина выглянула из двери ещё раз, силясь увидеть больше: быть может, отец прислал букет? Дома у них всегда стояли цветы, слуги каждое второе утро обновляли свежесрезанные розы, принесённые из сада, чтобы господа, просыпаясь, могли усладить свой взор нежными лепестками и тонким, свежим, сладко-цветочным ароматом. Конечно, он прислал розы, розы из Мермонии Холл! Они чрезмерно нежны, и такая дорога явно далась им с трудом – даже на прикроватном столике они быстро начинали ронять невесомые лепестки, пусть и в избытке у них было что воды, что солнечного света, а уж после тяжёлой дороги и без воды… Да, розы она непременно должна была увидеть. Кусочек дома, что прибыл к ней сам. Глубоко вдохнув и высоко подняв голову, Фурина покинула спальню и, полная достоинства, прошествовала по коридору до гостиной: - Где же письмо? – она вновь поискала глазами вазу с цветами и белый конверт с круглыми буквами, но ни того, ни другого не увидала. Зато на овальном журнальном столике с узорными вензелями по краю покоилась зелёная клякса, а на ней приютился узкий бумажный прямоугольник. Это… Явно не то, чего она ожидала. Отец не стал бы присылать подобного – это же не букет, а позор какой-то! Разве можно присылать подобное с письмом? Неужто что-то произошло? Взволнованная, она тонкими пальцами коснулась бумаги, плотной и шершавой. От бумаги донёсся незнакомый, тяжёлый аромат, а в ладонь ей ткнулась острая, почти сухая веточка. Снедаемая тревогой и любопытством, она немедля развернула сложенное послание – и сердце её забилось чаще. Письмо из особняка Буфф д’эте? Так скоро? Она ждала его, конечно же, ждала, но была уверена, что получит его уже в поместье! И эта зелень – не клякса вовсе и не сорная трава, а широкая ладонь папоротника и вересковый росток, усыпанный нераскрытыми ещё цветами… Фурина зарделась, не зная, куда деть себя – она не сказала ничего в лицо леди Арлекино, она даже ничего не сказала вслух, но ей стало до того стыдно от собственных мыслей насчёт букета, что она залилась краской до такой степени, что шея её пошла розовыми пятнами! Как неловко было оскорбить её намерения, пусть бы и только в своей голове, не представив полностью происходящего! Это послание, и эта зелёная, живая подушка для него – ведь она выбрала их с особой чуткостью, зная, кому отправляет своё письмо… Удивительно, что нежные папоротниковые пальчики ещё зелены и крепки, они же не так долго могут справиться без воды, куда меньше, чем садовые розы! И от внезапного осознания, что пронеслось в светлой головке Фурины, она готова была вспыхнуть ярким пламенем, так как более краснеть было уже некуда. Она отправила это послание с гонцом сюда намеренно, не дожидаясь почты! Или даже, что совсем невероятно… Прибыла лично! И стояла перед этой самой дверью, и их разделяли буквально несколько метров, пока ничего не подозревающая Фурина мирно дремала… Пальцы Фурины, дрогнув, неловко смяли письмо и тут же бережно постарались расправить бумагу. Она желала бы сохранить этот лист с острым и мелким почерком, спрятать его от чужих глаз, и лишь иногда думать о нём – до тех пор, пока не получит настоящее, полновесное письмо, а она отчего-то была уверена, что это произойдёт однажды. Но пока что… Она бы прижала это послание к сердцу, если бы только Фокалорс не смотрела на неё так ехидно и смешливо, если бы не впивались её голубые искристые глаза в самую душу, где сейчас бушевали чувства! Сдерживая себя, как и подобает воспитанной леди, Фурина медленно сложила письмо по сгибам и положила в папоротниковую ладонь. - Это письмо от леди Буфф д’эте, - спокойно и даже буднично оповестила она сестру, делая вид, что ей абсолютно безразличен данный факт, только сердце в груди стучало так, что слышно было даже в висках, что даже колени от биения этого подрагивали, а скулы были рассветно-алыми. Фокалорс снова хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Что бы ни было на уме у младшей её сестры, новое знакомство определённо оживляло её. По мнению Фокалорс, той давно было пора обзавестись знакомством новым и более высоким: душечка Навия и милая Клоринда, конечно, всегда останутся добрыми подругами для Фурины, но они были ровесницами, и оттого не могли многому научить друг друга – а знакомиться с большим миром всегда нужно через кого-то, кто старше и опытнее, и краткие прогулки, равно как и переписки, станут отличным шагом для Фурины, которая уже вот-вот и станет молодой женщиной, а не юной девушкой. - И что же пишет леди Арлекино? – памятуя недавний разговор, беззаботно поинтересовалась Фокалорс, изящно закидывая ногу на ногу. Фурина пронзила её взглядом, полным смущения и личной жадности: это ей было позволено называть так новую знакомую, ей, а вовсе не Фокалорс, которая оставалось чужой и незнакомой! Леди Арлекино… Подумать только, неужто та правда позволила называть себя так? И если да, то Фурина точно должна была сберечь это обращение, и не позволять использовать его никому более! По крайней мере, до той поры, пока сама обладательница имени не позволит делать это. Леди Арлекино… Её имя, необычное, иноземное, звучало для аккуратных ушек Фурины как музыка. - Леди Буфф д’эте, - подчеркнула она тоном, чем изрядно позабавила старшую сестру, - Пишет, что будет счастлива приветствовать меня в стенах своего особняка и просит заблаговременно оповестить о визите, так и знай! Фокалорс покивала, напуская на своё точёное личико такую серьёзность, на какую только была способна. Она не желала бы смутить Фурину ещё больше, и оттого не стала спрашивать ни о папоротниковый ветви, ни о веточке вереска, которые дополняли письмо. За время долгих бумажных переписок, за время коротких и ни к чему не обязывающих романов, она отлично усвоила язык цветов – более того, книга зелёных толкований всё ещё была её любимой настольной книгой, и каждый раз, получая в подарок пышный букет, Фокалорс была готова часами разбираться в соцветиях, чтобы понять, вложил ли даритель в свой душистый подарок тайный смысл, ведомый лишь ему одному… Очарование, доверие и желание защитить – вот, что видела она в сопровождении этого узкого и краткого письма, и тем теплее и спокойнее становилось у неё на сердце. Такой подруги и не хватает её младшей сестре – взрослой и рассудительной, такого человека и стоит иметь под рукой, когда ты юна и беспечна. Было бы во сто крат лучше, если бы письмо это было отправлено от имени юного господина, а в орнамент стеблей был бы изящно вплетён белый с золотыми отливами нарцисс как знак первой и возвышенной любви – но таких юных господ, как сэр Нёвилетт, было не так уж и много, оттого для начала хватит и крепкой дружбы с уважаемой дамой. А чуть позже в дверь постучал гонец – и в руках его было то самое письмо с округло-чернильными буквами, которого так хотела не дождаться Фурина. Письмо приняла Фокалорс, и после прочтения немедленно огорошила сестру, подтверждая её догадки: отец действительно заберёт её домой сегодня вечером, сразу после того, как совладает со всеми своими столичными делами, и ещё до рассвета они окажутся дома, где её ждёт матушка, прибранная постель и свежие розы на прикроватной тумбе – и отчего-то это всё не вызывало у неё уже ни такого восторга, ни такого разочарования, какими они чаялись с утра… Фурина ленно думала о возвращении – и занимали её мысли вовсе не ночная дорога и не утренний чай, которым её непременно встретит Эгерия, а тот день, когда она сможет вновь написать в Буфф д’эте, а затем отправиться туда… Отпустит ли её отец? Он так не желал её отъезда в город, однако в этот раз обходительный сэр Нёвилетт сумел убедить его, и отец передумал – но что он скажет о её намерении отправиться с визитом к чужому человеку? В качестве убеждения у неё были только слова Фокалорс о том, что ей пора обрастать связями, сколь бы необычны пока что они ни были. Она возвращалась мыслями к своей чувственной тревоге ещё не раз – и на неспешном променаде к судейской площади с Фокалорс, и на таком же неспешном обеде, и во время торопливого, суетного сбора вещей, которые совершенно не желали устраиваться в чемодане в том порядке, в каком желала определить их туда Фурина, и даже в момент, когда отец самолично постучал в дверь квартиры, желая приветствовать вернувшегося уже хозяина, его супругу – свою старшую дочь, и свою младшую дочь, которую ему велено было вернуть в уютное гнёздышко. Отец выглядел измотанным. Под глазами его залегли глубокие тени, в вечернем сумраке комнат проступающие только чётче, но на губах играла довольная улыбка. Фурина часто видела его таким, когда он возвращался из города: утомлённый, но победивший. Она знала, что дела его не так просты, как и любые дела, требующие сметливости и расчёта, но отец её был человеком образованным и не лишённым деловой хватки – оттого он заслуживал своей вечерней улыбки, которую нёс на лице своём как трофей. Пусть он был строг, порой слишком строг, он любил её, и она прекрасно знала это – оттого без стеснения заключила его в быстрые объятия, от которых он даже не попытался отстраниться в этот раз. Долгих семь дней Фурина не видела его, и теперь, увидев родное лицо, поняла, насколько же она соскучилась! И по отцу, и по матушке, и по дому… И отчётливо понимала, что теперь тоска эта станет неизменным её спутником – ведь невозможно одновременно быть и в Лондоне, в тихой и тёмной квартире четы Нёвилетт, и в Вандсворте, где незыблемая громада Мермония Холл благоухает розами, невозможно одновременно лицезреть матушку с отцом – и сестрёнку Фокалорс, невозможно одновременно вобрать в себя желание семейной беседы и необходимость обдумать наедине все мысли в своей голове, хаотичные и спутанные, и эти осознания тяготили её, заставляя глаза слезиться. Она ни за что не стала бы озвучивать всего, что сейчас было у неё на сердце, ограничившись лишь улыбкой и объяснением, что глаза её слезятся от усталости и сонливости, однако не отказала себе в удовольствии крепко сжать в объятиях сестру, пока отец и сэр Нёвилетт обменивались последними новостями. - Ты ещё не раз приедешь ко мне, - утешила её Фокалорс, прекрасно понимая, что сейчас происходит в хрупкой душе Фурины – и стиснула её в ответных объятиях так крепко, как только могла. Ещё сотню раз она пообещала Фурине, что продолжит слать ей письма, где будет рассказывать обо всём, что творится вокруг – и стребовала с неё тысячу обещаний, что и та будет писать ей столь же часто, не забывая вкладывать в письма розовые лепестки и кружевные ленты с новых платьев. Фурина тихо смеялась: ну до чего же глупая, совершенно глупая Фокалорс, если ей правда нужно обещать всё это, словно она не верит своей сестре, словно та сможет найти в себе силы не писать ей хотя бы раз на неделе! И обещала жарко-жарко, почти касаясь губами её белого ушка, потому что совершенно невозможно было отказать ей в желании услышать «я буду писать тебе». Расставание было невыносимо долгим – и завершилось так стремительно, что Фурина почти удивилась, когда в лицо ей ударил разыгравшийся вечерний ветер, пахнущий пылью и надвигающейся грозой. Их домашний экипаж уже стоял под окнами. Она нежно трепала бархатный лошадиный нос, пока служка прилаживал её тяжёлый чемодан с пожитками и подарками, гладила гнедую шёлковую морду с умными, блестящими глазами, и украдкой посматривала вверх, туда, где начинали стучать по подоконнику спальни Фокалорс дождевые капли. Так странно было теперь смотреть на это окно снизу вверх – ведь целую неделю всё было ровно наоборот, и каждое утро она выглядывала оттуда, здороваясь со столицей, и провожала взглядами сверху вниз вереницы людей и шумные омнибусы… Тонкая фигурка высунулась из окна, помахав ей рукой – и сердце Фурины сжалось. Она уже скучает, конечно, скучает! Не отводя взгляда от окна, она замахала рукой в ответ, и пока ещё могла просунуть ладонь в дверь экипажа, продолжала махать – и только когда дверь щёлкнула, а ей осталось только припасть лицом к прозрачному стеклу, фигурка в окне исчезла. Ах, Фокалорс! Как им обеим будет не хватать их ночных разговоров! Усталость навалилась на плечи Фурины неподъёмной тяжестью, но внутреннее волнение не давало ей смежить глаза прямо сейчас. Отец, сидящий напротив неё, такой же уставший – о нет, уставший во много крат сильнее – смотрел на неё с затаённой нежностью, которую прятал обычно за строгостью. Она вздохнула, не будучи уверенной в том, что должна начинать этот разговор прямо сейчас, но ждать следующего утра или любого из следующих дней она не выдержала бы – и, сжав подол платья в пальцах, она тихо окликнула его: - Отец… Я должна спросить, - призналась Фурина, и синие глаза её, сияющие в сумерках, встретились с двумя померкшими льдинками. – Я получила приглашение от одного дома, и не желала бы отказать, дабы не прослыть невежливой… Де Фонтейн хмыкнул – заинтересованно и недовольно. Стоило только отпустить дочь в одну поездку, как она немедленно рвётся в следующую! - Весьма любезно со стороны приглашающих, - отметил он и почесал подбородок, внимательно смотря на Фурину. – И чьё приглашение ты так жаждешь принять? Он был готов ответить, что дело может обождать, чьё бы имя не услышал. Негоже юной деве так бросаться на приглашения, только если они не исходят от её сверстниц или знатных фамилий. Однако стоило ему услышать имя, как мнение его изменилось: если всё так, то… - Леди Буфф д’эте приглашает меня с визитом, - кротко и осторожно сообщила Фурина. – Мы встретились с нею во время прогулок по городу, и составили ей компанию, отчего она возжелала проявить ответную вежливость… Буфф д’эте. Это многое меняло. Сэр де Фонтейн потёр подбородок ещё раз. Последний диалог этого дня, который был проведён в душной и неопрятной кофейне, не давал ему покоя. Что говорить, все диалоги этого дня были на редкость паршивыми, и для дела его, некогда успешно шагавшего в гору, а теперь опасливо качающегося на самом пике, были совершенно бесполезны, если не сказать уничижительны – и только в этом, последнем разговоре с неопытной, но заявляющей свои права на управление угольными угодьями леди, он почувствовал надежду. Если ему удастся склонить её на свою сторону, то и дела его стремительно наладятся, а нужно-то для этого всего ничего – совсем немного сблизиться и расположить её к себе прежде, чем она заручится чужим расположением, что непременно изменит все её представления о других дельцах… Тот, кто первым доберётся до души нового человека в их сфере, тот и заполучит нового партнёра – и в нём де Фонтейн нуждался как никогда прежде. - Хм, - задумчиво ответил он дочери, что ждала его ответа, как манны небесной. – Я поразмыслю об этом после нашего возвращения и дам тебе свой ответ. Не стоит быть такой торопливой. Фурина покорно кивнула, прикрывая глаза. Она ожидала, что ответ отца будет куда более резким – и пусть её опечалило отсутствие немедленного согласия, это всё ещё не было запретом, а значит, перед ней тускло, но мерцала возможность отправиться в далёкий, диковатый, но такой маняще-свободный особняк… За окном порывисто сверкнуло – и в следующий миг зарокотало где-то вдалеке, успокаивающе и глухо. В стекло кто-то бросил горсть тяжёлых капель, застучало дробно по крыше, а в дверные щели потянуло прохладой и острым запахом грозы. Мерный стук копыт, тряска экипажа, дождевая дробь – ночной ансамбль успокоения растревоженной души убаюкал Фурину, и едва только звонкие мостовые под копытами лошади сменились на мягкий перестук по грунтовой дороге, она провалилась в дрёму, откинувшись на жёсткие дорожные подушки.