Stuck on you

В Англию они летят в пятьдесят третьем, просто едут в отпуск. Долго собирались, обсуждали, решились наконец. Гейлу так и не удалось побывать в Лондоне во время войны, и интересно, что там. Джон считает, что ничего особенного, но почему бы нет. В самолёте сразу становится понятно, почему нет. У Джона явные проблемы с концепцией полёта, когда за штурвалом не он, не Гейл, не кто-то из их эскадрильи, да и с самой концепцией гражданской авиации. «Нет, Бак, как ты можешь быть таким спокойным, когда мы понятия не имеем, кто там пилот, кто штурман, кто…» «…кто бомбардир и кто у пулемётов», – заканчивает Гейл. «Именно!» «Боюсь тебя огорчить, но у этого самолёта нет ни пулемётов, ни бомбового отсека, только багажный». Джон всё не унимается, его рассуждения явно нервируют молоденькую стюардессу и других пассажиров. Гейл представляется, представляет Джона, объясняет. Стюардесса ойкает и убегает в кабину, а через пять минут возвращается с приглашением от командира экипажа, которое Джон резво принимает и рысит по проходу. Гейл только мысленно вздыхает и следует за ним. Сложно привыкнуть к тому, что среди тех, кто поднимается в небо, они немного легенды. Не такие, как Рози, но всё же. Пилоты называют Джона «сэр», показывают ему панель управления, знакомят с оснащением самолёта, отвечают на вопросы. И это помогает. «Просто хотел убедиться, что мы сможем посадить этот самолёт. В случае чего», – поясняет Джон, устраиваясь в кресле. «Мы сможем попытаться посадить этот самолёт в случае чего», – уточняет Гейл для порядка. Джон только фыркает, накрывается курткой и почти весь полёт мирно спит, привалившись к нему. Лондон хорош. Ещё заметны нанесённые войной раны, но понятно, что город справился. И ещё понятно, что Лондону даже не обязательно быть красивым, чтобы производить впечатление. Они бродят по Гайд-парку, по Кенсингтону, прослеживают прихотливые очертания Серпентайна, смотрят на викторианский красный кирпич, соборы, статуи и дворцы. Славно, что все они уцелели. В Британском музее Джон возмущается, не найдя ни одного скелета единорога. Гейл полностью счастлив в Музее Виктории и Альберта. Местная еда не слишком-то нравится им обоим, но оба признают, что она всё равно лучше, чем то, что им подавали перед вылетами. Они посещают Оксфорд и Кембридж, а потом, напоследок, едут в Торп Эбботс. И это самый важный и самый спорный пункт их программы. Джон настаивал, Гейл сомневался, но в итоге уступил, согласился с тем, что глупо прилететь в такую даль и не сделать последний шаг. Торп Эбботс не особо поменялся, разве что дети, которые вечно крутились на базе, изрядно подросли. Гейл не сразу их узнаёт, зато они без проблем узнают их с Джоном, и вот уже у Джона на шее с визгом повисла юная девица с косами, а руку Гейла неловко трясёт долговязый паренёк. «Сэмми, – говорит Гейл. – Какой ты стал высоченный». Вечером в пабе не протолкнуться, пообщаться с Баки и Баком собрались все, кто их помнит, а таких немало набралось – и все они изрядно набрались на радостях. Джон всё порывается повторить свой коронный номер с яблоком на голове, и Гейл усаживает его на место ещё годы назад доведённым до автоматизма жестом, но вот удержать Джона Игана от пения не под силу даже ему. Да и зачем портить веселье, опечалиться они ещё успеют. На базу они идут уже совсем поздно и только вдвоём. Никого не приходится просить их не провожать, даже Сэмми и тот понимает, что есть дороги, по которым нужно пройти в одиночестве или не ходить вовсе. База заброшена, но всё равно знакома до последнего камешка. Ворота покосились и заросли бурьяном, ниссеновские казармы пушатся хлопьями ржавчины. В темноте не разобрать, но Гейл чувствует, что цвет у них – запёкшейся старой крови. Он заходит внутрь и останавливается у остова кровати, на которой когда-то спал. Кровати Джона нет, как нет и уверенности, что то, на что он смотрит, это именно его кровать, а не какая-то другая, случайно попавшая на то же место. Это символ, платоновская идея кровати, которую в три утра освещал свет сейчас уже погасшего фонарика, на которой спал, может быть, свою последнюю ночь, человек, готовый никогда не вернуться. «Больно, Бак?» Ответ не требуется, и Гейл просто молча обнимает себя его руками, прижимается спиной к груди. Да, больно. И Джону больно тоже. Гейл не знает, сколько они стоят вот так, но точно знает, что оба они мысленно повторяют имена, воскрешают в памяти лица. И всё-таки хорошо, что они приехали. Ночь промозглая и сердце ноет, но, если обняться покрепче, пережить можно. На рассвете они идут по растрескавшейся взлётной полосе, взявшись за руки. Идут прямо в огненное полушарие восходящего солнца, и звуку их шагов вторит пение птиц и гул давно взлетевших самолётов.