Предрассветные обещания

      До конца света девять лет.       Утренний свет делал более заметным тонкий слой пыли, покрывавший всю комнату словно марлевая салфетка. Женя медленно открыл глаза и тяжело вздохнул. Он не любил ни субботу, ни утро… Хотя вечер, ночь и другие дни недели ему тоже не особо нравились. Медленно сев, Женя пробубнил что-то нечленораздельное. Он, быть может, посидел бы так еще какое-то время, но заметив, что стрелка настенных часов была уже возле римской десятки, Женя резко подскочил и начал в спешке совершать какие-то странные действия: сначала он перенес что-то воображаемое со стула на кровать, потом поменял дату на деревянном календаре, который стоял на краю стола, и провел пальцами по стене, взял с подоконника охранное кольцо и надел его на средний палец правой руки. Подумав полминуты, и убедившись, что все выполнено в правильной последовательности, Женя вышел из комнаты.       За ночь на кухне ничего не поменялось. В холодильнике тоже… Женя только что проверил. Пока закипал чайник, он аккуратно отодвинул штору в сторону, посмотрел на папоротник в широком бежевом горшке, потом, после нескольких попыток, дотянулся до пульверизатора и начал опрыскивать растение. Сложно было назвать это действие одним из его ритуалов, но каждое утро он обязательно ухаживал за Павликом — так был назван папоротник после долгих и бурных обсуждений. Хоть он и не принадлежал Жене, его слово было решающим в этом, несомненно важном, вопросе. Павлик был подарен Владимиру от коллег на тридцатилетие. Между его тонких листьев были красные розы, а горшок украшала синяя лента. Тогда, лет десять назад, Жене показалось это чем-то прекрасным. Розы он и сейчас, конечно, любит, но никакой букет не сравнится с яркими, красными бутонами, закутанными тонким шарфом зеленых чешуйчатых листиков.       Чайник вскипел, и Женя, захлопнув шторы, ушел вглубь кухни к раковине. Сначала нужно было обязательно помыть руки, потом открыть дверцу подвесного шкафа над раковиной, чтобы простоять напротив него несколько минут думая, нужно ли наливать чай отцу. Решив, что лучше будет налить, Женя достал две маленькие фарфоровые чашечки с позолоченными каемочками и розовыми цветами, которые достались им от прабабушки.       Из открытого окна подул легкий весенний ветерок, нежно поднимавший недавно постиранные портьеры. По спине у Жени пробежали мурашки. Сердце стало вдруг таким приятно-тяжелым. Наблюдая за тем, как плавающие по чашкам чайные листья окрашивают кипяток в бордовый оттенок, он, с каждой нотой все увереннее, напевал вступление первой части «Весны Священной» Стравинского.       — И кому же ты планируешь принести себя в жертву? — послышался сонный голос Владимира, медленно обходившего подвесной шкаф, стоящий на полу.       — Уже принес. Музыке… Искусство того стоит.       Владимир решил никак не комментировать это высказывание, а только грустно вздохнуть.       — Знаешь, день сегодня… чудесный. Сходим за тортиком?       — По какому поводу?       — А он обязателен? Да просто так.       — Давай…       Женя пододвинул зеленую табуретку поближе к окну, взял со стола чашку и аккуратно, стараясь не вылить содержимое, сел спиной к отцу. Сделав маленький глоток, он решил не допевать вступление, а сразу перейти к «весенним гаданиям».       Владимир больше не перебивал. Ему, наверное, тоже больше нравилось наслаждаться погодой и Жениным голосом, нежели тщетно пытаться поговорить с ним. Он внимательно вслушивался в каждую ноту, мысленно подпевая. Иногда Владимир отвлекался и просто смотрел на Женю. Без мыслей. Просто так. Смотрел, как медленно сужаются его глаза, как приподнимаются уголки губ, как он опускает взгляд и мгновенно становиться не хитрым, а глубоко опечаленным, как нервно вздрогнув, Женя начинает петь фальшиво, и ругая себя за это, снова делается вымученно-счастливым.       — Ты если не хочешь — не иди.       Женя, сгорбившись, повернулся к нему. Посмотрел сначала удивленно, потом, видимо, удивляться устал. Снова посмотрел на папоротник, и глубоко вдохнув для большей уверенность, сказал:       — Нет. Я пойду, — он опустил голову и уставился на свое отражение в чашке чая. — Думаю… сегодня можно… наверное…                     Посреди улицы расположилась какая-то подозрительная лужа. Женя взял Владимира под руку и резко потянул подальше от нее.       — Ох! Женя это обычная лужа! Вода просто!       Женя ничего не ответил. Глубоко вздохнув, он отпустил Владимира.       —Нет, ну им вот не стыдно посреди города такое ставить! — снова заговорил Владимир, указывая пальцем на мрачное кирпичное здание с огромными окнами, стоявшее через дорогу, — Понаставят тут своих секретно-закрыто-оборонных, а мы дыши этим!       Кажется, у него вышло немного оживить Женю. Следующие минут десять они обсуждали заводы, экологию, олигархов, последние дворовые сплетни…       На светофоре Женя вдруг снова взял Владимира под руку. Он слегка смял его ветровку, нервно отводя взгляд вправо до такой степени, что глаза начинали болеть. Владимир с нескрываемым раздражением посмотрел на него. Больше одной странной выходки в день ему было тяжело вытерпеть.       — Жень, давай не будем тратить время на ерунду, а?       — Ты можешь не тратить. Я один и постою, и обойду.       — Женя, мы идем за тортом вместе.       — Тогда, раз мы идем вместе, — он раскрыл глаза шире, — можно и не торопиться.       Красный сигнал светофора мигнул несколько раз, прощаясь, после чего вместо него сразу загорелся зеленый. Владимир сжал губы, вспомнил, что в прошлый раз на этом светофоре бросил Женю. Сегодня он сам его позвал, а значит, ради приличия и разнообразия, можно подождать второго зеленого и дойти до кондитерской не по прямой, а обойдя пару домов.       — Ты прав, можно и не торопиться.       Идя по пешеходному переходу, Владимир смотрел на старую школу, решив немного разбавить обстановку, он сказал:       — Смотри, там, кажется, фасад красят…       — Нет, — Женя отвернулся.       Владимир цокнул языком.       — Все твои загоны и не запомнишь! Давай ты хоть сегодня не будешь истерики из-за мелочей устраивать. Ты же нормальный парень… пока фигней этой не страдаешь.       И так происходило постоянно. Одним хорошим утром или вечером, Владимир находил этот постоянно теряющийся общий язык с Женей, а потом вспоминал, что его поведение раздражает его чаще чем радует.       Больше никто не говорил. Долго обходя дома так, чтобы ни одно правило не было нарушено, они наконец добрались до кондитерской. Внутри было светло, зеленые кафельные стены отражали свет от потолочных люстр, добавляя блеска свежим тортам за витриной.       Они внимательно рассматривали каждый торт: вот с желейными тигрятами, резвящимися в траве, вот в виде старой черепахи в чепчике, вот с цветами (наверное очень горький), чуть дальше был с черно-белыми шариками… От выбора кружилась голова. Женя, конечно, первым делом смотрел на дату изготовления, а уже потом думал о вкусе.       Наконец выбрав торт, они снова оказались на серой улице. Владимир быстро пошел прямо, но вспомнив, что сегодня он для разнообразия не оставляет Женю одного соблюдать «эти его дурацкие правила», вернулся, и с мученическим видом пошел за ним, не забывая выразить свое недовольство.                     На небольшом столе, застеленном скатертью с нарисованными зелеными листьями и крупными пионами, стоял торт. Женя сидел подперев подбородок руками, ждал пока Владимир что-то там достанет и можно будет оторвать черепахе голову, он специально едва касался подушечками пальцев ладоней, чтобы потом не чувствовать руки грязными. Покачав головой от скуки, Женя начал тихонечко напевать что-то себе под нос.       По длинному и узкому коридору медленно шел Владимир, он было хотел что-то сказать, но подойдя ближе решил не перебивать, а дослушать тихое Женино пение. Впрочем, он и сам остановился, когда Владимир повернулся боком, чтобы не врезаться в угол стола.       — А это уже что-то из современного? — поинтересовался он, пока рвал коробку со свечками.       — «Тату».       — Звучит как попса.       — Она и есть. Это разве плохо?       — Нет, просто… Ты же музыкант, странно, что ты напеваешь подобное… — Владимир не стал продолжать, он сосредоточился на том, как лучше распределить свечи по торту.       Достав дешевую зажигалку, он все же продолжил:       — А о чем песня хоть?       — О том, что любовь нельзя скрывать.       — Ясно, что же тебя вдруг на любовь потянуло?       Женя пожал плечами.       — Ладно, — Владимир покрутил торт, а после пододвинул ближе к Жене. — На счет три задуваем.                     Женя аккуратно отрывал черепахе глаза, снимал белый чепчик, а потом украл и лапы, не забыл незаметно, как бы между делом, подцепить пальцем разноцветные цветы из крема, и также незаметно и легко съесть их.       — Тебе так хватит? — спросил Владимир, указывая ножом на небольшой кусочек торта.       — Поменьше.       Сев за стол, Владимир решил снова найти тему для обсуждения.       — Знаешь, это все-таки не очень нормально… так ко всему относится, — лучшей темы для обсуждения он не нашел, а если не нашел, значит, всегда можно обсудить это. — Понимаешь, ну школа как школа, дорога как дорога. Ты ведь в туда и после… того случая ходил.       — Нет, я по-другому добирался.       — Серьезно? — больше раздраженно чем удивленно спросил Владимир. — Ах, Женя! Что ты такой нежный, а? Ну тошнило и тошнило. Что страшного?       — Зачем ты это сказал? — его голос задрожал, он бросил ложку в тарелку, явно не имея больше желания есть.       — Не нравится что я говорю — выгони.       Владимир специально повторил то слово еще несколько раз. Он понимал, что лучше ему остановиться, но каждый день, каждый час, проведенный с Женей разочаровывал его еще больше. Когда он не стриг волосы, чтобы косить под бабу — Владимир молчал, когда он умолял сменить школу, потому что больше не может придумать как до туда дойти — Владимир молчал, искал ему школу, до которой «можно дойти». Да, не сразу он начал это делать, а только после того случая, но сам факт… Он терпел, может, не всегда молча, но терпел. Каждую его особенность он старался понять, даже то слово уходило из его лексикона, но терпеть это было уже невыносимо.       Женя резко встал, уронив табуретку. Дойдя до комнаты на трясущихся ногах, он еле надел на себя то, что больше не носил, чтобы если что, не было жаль не вспоминать об этой одежде. Выбежал из комнаты и пару раз ударился плечом о стену.       — Уже сам съезжаешь? — крикнул Владимир из кухни. — Приходи как проревешься.       Женя не слушал, он быстро вытер слезы, туго замотал на шее синий шарф, наспех накинул пальто, всунул ноги в зимние ботинки, которые ждали когда их помоют, и выбежал, схватив красную книжку и восьмиклинку.       Глухие стуки эхом били по ушам, Жене вдруг не страшно было споткнуться и покатиться кубарем по лестнице, если такое случится. Ему было тесно. В этом теле, в квартире, в доме, на улице... Вдруг появилось стойкое ощущение чего-то неправильного, ему словно стало стыдно за свое существование.       Когда за ним захлопнулась железная подъездная дверь, Женя глубоко вздохнул. Ему сразу сделалось как-то нехорошо. Он понимал, что это от нервов, но это ни на что не влияло. Женя подошел к дальней скамейке, которую не видно из их окна, сел на самый край, тяжелой рукой натянул восьмиклинку чуть ли не до мочек уха и положил красную книжку на колени. Перед глазами то и дело возникали подозрительные лужи, которые тяжело было выбросить из головы. Глаза уже болели от постоянного моргания и того, как сильно он отводил взгляд влево.       Женя, едва касаясь, провел пальцем по тисненым фольгой узорам на книге. Успев вытереть слезу до того, как она разобьется об обложку, он открыл нужную страницу. Красивым жирным шрифтом там было написано: «Молитва святого Иоанна Дамаскина». Судорожно выдохнув, он, всхлипывая шептал.       Всю молитву он читал почти про себя. Жене не хватало ни сил, ни воздуха, чтобы продолжать внятно.       Перекрестившись, и прочитав еще несколько разных молитв, в том числе и о здоровье, Женя откинулся на спинку скамейки. Ему стало легче, воздух вдруг смог полностью наполнить легкие. Больше не стыдно, не страшно…       Женя думал, долго думал… Вот, надумал: «Нет, я, наверное, не прав. Но он-то неправ больше. Надо извиниться, но позже. Нельзя было вести себя как полоумный подросток… Но разве мои правила мешают хоть кому-нибудь кроме меня?.. Хотя, а в чем я не был прав-то? А зачем мне быть правым? Не спорили ведь. А папа знал же, что обижусь… — он вытянул ноги и слегка поболтал ими. — Выгляжу нелепо… И ладно, — посмотрев на безоблачное небо, он встал. — Пойду лучше свечку поставлю».       Дом он решил обойти так, чтобы из окон его не увидел Владимир. Порывшись в кармане пальто, он нашел пятьдесят рублей, а в кармане старых джинсов, оказалось, все это время прятался акриловый кастет, который Женя незаметно стащил у папы еще в школе. Быстро вернув его на место, он застегнул пальто, и на всякий случай посмотрел на свое отражение в витрине свадебного салона.       Проходя мимо Органного зала, Женя читал расписание ближайших концертов, висевшее на заборе. Очень ему нравилась органная музыка и то, как эта необычная для их маленькой улочки готическая церковь выглядела внутри.       Стоя на пешеходном переходе он рассматривал желтый домик с интересной зеленой крышей, фонтан напротив здания администрации железной дороги, по форме очень сильно напоминавший ему их старые деревянные шахматы; елки, окружившие низкий железный забор, радужные бензиновые пятна на дороге…       Женя, привычным быстрым и широким шагом, скорее бежал по улице, нежели шел, проходил мимо домиков с ободранной краской. Наконец он оказался напротив кирпичного храма, перед которым стоял памятник Святому архиепископу Луке, а рядом с ним аккуратно лежали цветы.       Он подошел ко второму входу в храм и перекрестился перед тем как войти. Внутри Женя снял восьмиклинку, накрутил волосы на палец и спрятал под воротом пальто. После того, как он перекрестился перед еще одними дверьми, в глазах заплясали золотые блики от витрин.       Купив свечи, он вошел в просторный зал, первым делом, по привычке, Женя посмотрел на голосники, потом прошелся взглядом сверху вниз: от фрески до орлеца…                     Солнце медленно растворялось где-то вдалеке. Женя медленно выходил из храма, ему наконец стало легче. Всегда помогало. Там все такое — особенное. Сразу чувствуешь облегчение только зайдя внутрь. Влажный воздух наполнял легкие, уличная суматоха была непривычна после наполненной шумной-тишины храма.       Жене срочно захотелось чего-нибудь сладкого, хоть старается и не есть, но иногда очень хочется. Он, конечно, обычно тащил все вкусности домой, но сейчас домой ему хотелось меньше всего. Поэтому, купив шоколадку на оставшиеся деньги, Женя отправился на площадь, надеясь, что в вечер субботы он отыщет там свободную лавочку.       Ему повезло. Сев на самую чистую, по мнению Жени, лавочку, он откинулся на ее спинку, положил молитвенник корешком к себе, открыл шоколадку, задумчиво посмотрел на невысокие часы, находившиеся посреди площади, прямо за памятником Ленина. Подцепив пальцем волосы, Женя аккуратно вытащил их из-под ворота. Ужас какой, вся шея еще вспотела. Ему очень не нравилось, когда уши и шея ничем не прикрыты.        Женя любил, когда сладкого во рту много, поэтому шоколадки обычно съедал быстро. Но на улице ему, все-таки, было немного неловко набивать рот и вымазываться в шоколаде, пришлось стараться набивать рот прилично. Недолго так посидев, он решил, что извиняться перед Владимиром ему не за что. Женя ради него про маму лишний раз не заикается, а этот стабильно каждую неделю (если не чаще) считает своим долгом сказать, что все его правила и загоны — чушь полнейшая. Но Владимир так беспокоится… Он, конечно, к такому образу жизни уже привык, но кому сильно понравится паниковать от одного упоминания этого слова и при виде каждой подозрительной лужи? Но нельзя было сказать, что Владимир делал все это специально, и совсем о состоянии Жени не заботился. Заботился и еще как, но эту его особенность пытался вышибить более частым упоминанием проблемы. Непонятно правда, как он еще не отчаялся оттого, насколько его метод не действенен?       Женя уже доедал шоколадку, как справа к нему подошли и протянули что-то. Он недовольно посмотрел в сторону пришедшего, в руках которого был листок, где нарисован Женя, во всем своем нелепом величии: лохматый, с непонятной кепкой на голове, шоколадкой за щекой, книжкой на коленях, джинсах в обтяжку и грязных зимних ботинках. Взгляд у этого Жени был какой-то замученный, но рядом с этим был еще другой, нарисованный не во весь рост, а по бедра. Там он с полузакрытыми глазами накручивает на палец волосы и такой он расслабленный, что даже неловко как-то становилось.       Он слегка надул губы и снизу вверх прошелся взглядом по тому, кто, по всей видимости, очень любил резко прерывать его одиночество. Свет закатного солнца шел Адриану больше, чем лунный. В нем он выглядел добрее, а в бежевой ветровке казался более уязвимым.       — Здравствуйте, — немного неуверенно произнес он. — Мне показалось, что так вам лучше, чем с рогами…       Адриан отвел взгляд, ища более подходящие слова для продолжения разговора, но еще раз посмотрев на Женю, прочитал название на книге. Тут он сразу покраснел, спрятал руки за спину и опустился на лавочку. Женя уже хотел возмутиться, ведь на чистую лавочку он никого не приглашал, но прежде чем он успел это сделать, Адриан нашел, что сказать:       — Прости, мне не надо было тебя доводить. Просто очень хотелось, — добавил он тише. — Но не стоило, это какая-то нелепая причина… М-м… я повел себя по-детски. Мне очень жаль, правда, — говоря все это, он, не отрывая взгляда, смотрел на молитвенник.       — Ладно.       — Ах! точно! — Адриан чуть ли не подпрыгнул. — у тебя там рога не потому что ты черт, а потому что… носорог! Да! Именно так, — он удовлетворительно покивал, довольный своей сообразительностью.       Взгляд у Жени недовольным быть не перестал. Тогда Адриан, извиняясь, протянул ему новый рисунок.       — Достал… Ты прощен. Давай топай.       — Нет. Я же извиняюсь не только чтобы мне стало легче. Если я вас обидел настолько, то мне несложно извиниться так, как надо вам, — он еще раз посмотрел на Женю и понял, что извинения ему не нужны были с самого начала. — У вас что-то случилось?       — Какая разница? — он выхватил из его рук рисунок и положил в молитвенник. — Тебя простил, рисунок забрал. Иди.       — Если расскажете, то уйду.       — Ой, ну и сиди тогда, — он расстегнул пальто.       Тогда Адриан удовлетворенно пододвинулся ближе и поудобнее устроился.       Женя, сначала, хотел сам уйти, но искать новое место ему совершенно не хотелось. А Адриан все не умолкал, рассказывал, как пришел на площадь рисовать Ленина в самых неудачных ракурсах, а потом, увидев Женю, решил, что Ленин может и подождать. А вообще, он больше красками любит. И много чего другого, уже более обыденного и отвлеченного. Иногда он пытался расспросить о чем-то Женю, но у него плохо выходило.       — Слушай, — Женя задумчиво нахмурился, — ты не помнишь как меня зовут?       — Странный вывод.       — Да, не помнишь, — он улыбнулся. — Адриан Георгиевич, вот это манеры.       — Нет, я помню. Точно помню, — он отвернулся, наигранно оскорбленный.       — Ну… первая буква «В».       Адриан задумался, посмотрел Жене прямо в глаза, стараясь выглядеть увереннее.       — Я не буду угадывать, потому что помню. Просто еще не было подходящего времени, чтобы обратиться к вам по имени.       — Хорошо-хорошо, — почти пропел он, а потом снова сделался невеселым. — Знаешь, вот он так постоянно… Говорит, что очень хочет понять, а в итоге только поругаться хочет. Попросишь пару раз обойти подозрительную лужу, так все! Жди выговора.       Адриан сделал вид, что все понял. Подумал, и нашел о чем из внезапного откровения можно спросить:       — А как подозрительные лужи выглядят?       — Это как… ну… вот как… если что-то пролили, только не понятно, пролили или… Я за сегодня три такие увидел… Ты, может, не замечал, а я замечал… и перепугаться еще успевал.       — Как пролили?.. А, точно. Знаете, сегодня же десятое, а вчера праздник был, вот лужи подозрительные и появляются.       Адриан улыбнулся и беззаботно посмотрел на Женю, у того вдруг появилось какое-то новое выражение на лице, которое он еще не видел. Такое расслабленно-удивленное, появляющееся не на секунду, а на более длительное время. Взгляд у него стал приятно-затуманенным, и этим взглядом Женя позволил себе посмотреть на Адриана, заставляя его невольно отворачиваться и опять возвращаться в прежнее положение, ведь не хотелось упустить ни одной новой детали, появившейся при этой непонятной эмоции и удивительном взгляде.       — Будешь? — тихо спросил Женя, протягивая шоколадку. — Там, правда, почти ничего не осталось…       Он взял шоколадку, и словно нечаянно коснулся Жененых пальцев. Под его пристальным взглядом, Адриан поспешил все съесть. Нос ударил горький запах уже когда половина шоколадки была во рту. «Ну и дрянь», — чуть не сказал он, но вовремя остановился, стараясь сохранить дружелюбную, хоть и изрядно пострадавшую, улыбку.       Он уже успел выкинуть упаковку, посмотреть на время, убрать альбом в сумку, сесть, готовясь в любую секунду уйти, а Женя все продолжал так странно на него смотреть. Ему начало казаться, что он что-то не так сказал, но вспоминая все, о чем они говорили, Адриан не мог найти причины. Вдруг Женя, кажется, очнулся, оценил ситуацию, поправил волосы и спросил:       — Тебя проводить?       К такому вопросу Адриан не был готов, поэтому он только еле заметно кивнул.                     Идя по узкой дорожке, они неожиданно нашли общий язык. Женя вдруг вспомнил (но убеждал себя в том, что узнал), что ему очень нравится слушать о том, как Адриан рассказывает об искусстве, нравится, что он не боится признать ошибку, если говорит откровенную ерунду, нравится его неяркая мимика… Потом Женя ненадолго отвлекся, думая, как удивительно то, что еще полчаса назад он хотел послать его куда подальше, а всего одно предложение, мимолетное взаимопонимание, смогли так резко поменять все его мнение о человеке. Хотя нельзя было сказать, что Адриан Жене не был симпатичен, просто запомнились только его самые неприятные черты.       Солнце уже полностью растворилось, оставив после себя темноту и немного пугающий свет фонарей. Жене показалось, что они как-то быстро дошли до пешеходного перехода.       — Вам в другую сторону, — разочарованно сказал Адриан.       — Я до дома провожу.       — Нет, уже поздно.       — Тем более.       — Тогда позвоните… как сами дойдете, — как-то быстро, но уверенно сдался он.       — У меня номера нет… И не было, — добавил он тише.       Адриан, хитро улыбнувшись, торопливо открыл сумку, оторвал от какого-то листика небольшой кусочек, достал карандаш и принялся выводить каждую цифру.       — Позвонишь! — он торжественно вручил клочок бумаги Жене. — Только сразу как дома будешь. Темнота она такая… пугающая и загадочная. Да, у ночи красота жестокая и страшная!       — Темноты боишься?       — Немного.       Загорелся зеленый. Перейдя дорогу, они пошли по тропинке. Их окружали деревья на тоненьких стволах, лениво тянувшие свои ветви книзу, они словно ограждали от всего остального города, это ощущение прерывал только шум машин. Адриан, убедившись, что поблизости никого нет, взял Женю под руку, и как ни в чем не бывало, собирался продолжить разговор о маньяках.       — Ты прикинь, им же реально все равно, хоть дверь на распашку оставляй. Вот так припрется кто-нибудь, а у них не заперто… Ой, ты чего это? Настолько темноты боишься?       — А? Нет, просто так удобнее, но если что я могу убрать руку.       — Все хорошо. Странно просто со стороны смотрится.       — Да какая разница! Знаете, я же не всех людей под руку беру. Только исключительно приятных.       Женя опешил. Совершенно не понимал, как на такое реагировать. Но услышать это он был рад... Его спас постепенно приближающийся дом Адриана. Женя совершенно не хотел переводить тему или узнать подробнее, что для него значит «исключительно приятный», поэтому дальнейший путь они продолжили в молчании. Но молчание это было не неловкое, а скорее приятное, словно каждый наслаждался последними минутами в обществе друг друга.       Адриан все-таки убрал руку возле дома. Наклонился к Жениному уху и прошептал:       — Я, кажется, понял, почему вам не так страшно ходить в темноте.       Женя резко ощутил всю тяжесть кастета в кармане и суетливо застегнул пальто.       — Это… случайно вышло. Я уже и забыл о нем. Просто джинсы надел такие, которые потом, если что, не надену.       — «Если что» — это?..       — Ну… нехорошо.       — Ясно. Я рад, что теперь тебе лучше.       Адриан снова заставил Женю посмотреть на него пораженно-радостным взглядом, вынуждая того перевести тему и поскорее скрыться в подъезде.       — Я бы потом с радостью послушал, как вам приходилось его использовать. Только если вы не против. Удачно вам вернуться. До свидания! — он, кажется, слегка поклонился на прощание, и, доставая на ходу ключи, побежал во двор.                            Первая дверь была не заперта. Вторая тоже. Зайдя внутрь, Женя не торопясь закрыл каждую на все замки. Владимир был у себя. Он не вышел, из-за этого Женя слегка расслабился, ему не хотелось портить хорошее настроение безуспешным разговором с отцом.       Раздевшись, спрятав кастет куда подальше и тщательно вымыв руки, он разогрел на плите суп с кабачком. Женя старался никогда не есть меньше трех раз в день. Эту свою новую черту он считал хорошим проявлением «странности». Доедая, он планировал завтрашний день: как приберется, как приготовит свежий суп, как будет заниматься и еще всякие мелочи. Планирование было явным проявлением хорошего настроения, осознавая это, Женя радовался еще больше. С лица его не спадала глуповатая улыбка.       В темном коридоре еле слышно раздавались гудки. Женя, не отводя взгляда, смотрел на красный домашний телефон и накручивал шнур, соединяющий трубку с корпусом, на палец.       — Ре ми ре до ре ля… — когда гудки прекратились, он тихо сказал: — Ты просил позвонить как… Я дома.       С обратной стороны послышалось удивленное и слишком радостное «ага».       — Как дома дела?       — Нормально, мы с папой пока не общались. Но это даже лучше, расстроюсь только. Он, кстати, за дверью сейчас, —Женя тихонечко усмехнулся. — У меня телефон разрядился, пришлось по домашнему звонить.       Женя услышал, как на обратной стороне Адриан посмеялся и ему сделалось как-то тепло от этого. Становилось немного волнительно, когда он начинал думать о своих чувствах, поэтому Женя и перестал.       — А как тебя зовут?       Женя не ответил, сжал губы, чтобы сдержать смех.       — Прости. Мне и сейчас стыдно, но тогда вообще не время для этого вопроса было… Что-то на «В»?       Он не мог сдержать смех, но старался смеяться тише.       — Женя.       — Женя… — медленно повторил Адриан, прежде чем повесить трубку.       За ним медленно отворяется деревянная дверь, лунный свет освещает коридор, лица Владимира не видно, он подходит ближе, нависает над Женей и едва приобнимает.       — Прости. Я люблю тебя, — шепчет. — Больше, чем можешь представить.       Женя что-то бубнит в ответ, обхватывает отца руками. Снова плачет.