Предрассветные обещания

      В шесть часов тридцать две минуты мерзко зазвонил будильник. Женя подскочил, тяжелой рукой нащупал кнопку и выключил его. В глазах потемнело. Сегодня он не мог поддаться мимолетному желанию лечь обратно в постель. Нужно было успеть выполнить весь план, который он так тщательно вчера продумывал.       Немного поругав себя за то, что вчера даже не посмотрел в сторону скрипки, Женя завязал челку резинкой и убрал за ухо, положил индейку на тарелку размораживаться, нашел тряпку, промыл ее и пошел вытирать пыль, которая лежала у них с неделю.       Закончив у себя, он, пропуская дверь в комнату Владимира, отворил деревянную дверь в зал (бывшую бабушкину спальню). Все здесь осталось как прежде: зеленые обои с белыми цветами, небольшой диван, старое, недавно настроенное пианино с кружевной салфеточкой на верхней крышке, лакированный шкаф и сервант.       Женя встал на диван и протирал рамки, в которых были картинки с деревенскими пейзажами, фотографии родственников, бабушки в вечернем платье, окруженной букетами, позировала она всегда одинаково, на фотографиях, казалось, менялись только букеты и платья… Вот Владимир стоял рядом с какой-то своей одноклассницей на выпускном, вот он неуверенно держал маленького Женю на руках, а вот они с бабушкой сели по обе его руки и надевали на Женю бумажный колпачок, пока он, румяный и лупоглазый, растерянно смотрел на маму, спрятавшуюся за серым фотоаппаратом, а вот Женя уже один стоит перед деревянным зданием, — которое, казалось, в любой момент могло рухнуть, — в толстой дубленке и щурит глаза из-за сильного снегопада, прижимает скрипку в футляре к груди, чтобы точно быть уверенным в ее безопасности.       Постепенно Женя добрался и до серванта, он распахнул стеклянные дверцы и словно очутился в другом мире, старом, загадочном и таинственном. Каждый раз, смотря на сервант, он вспоминал, как представлял в детстве, что это целое окно в тот удивительный и свободный мир, там у Жени была длинная коса и необычные наряды, но на этот мир смотреть можно было только из окна серванта, закутавшись в бабушкину шаль, и недолго, ведь скрипка сама на себе играть не станет, композиторы сами про себя не прочитают, пианино не поиграет, гармония не выстроится, хор не выучится, Женя гением не сделается…       Он поднимал каждую чашечку синего монгольского сервиза, хрустальную змею с забинтованной шеей и фарфоровых девушек, водящих хоровод вокруг серебряной солонки, напоминающей котел, опять хрусталь, много хрусталя, из которого полагалось пить и есть по праздникам, но ни на одном празднике Женя его не видел.       Суп был сварен, квартира прибрана. Женя, удовлетворенный своим утром, снова оказался за столом, доставал тетради с конспектами и дряхлые учебники. Он посмотрел на часы, вспомнив, до какого времени планировал готовиться к экзаменам, Женя, с видом полностью преданным учебе, принялся что-то читать, считать, рассказывать самому себе и записывать.       После обеда по плану была скрипка, за которой следовало только два пункта: ужин и сон. Женя, уже не боясь никого разбудить, играл не переставая одну и ту же композицию. Ему самому начало надоедать, но он не останавливался, до новых мозолей на пальцах, до опустошенной головы… Женя должен был сыграть Паганини, как обычно, как бабушка всегда любила. И пусть с ее смерти прошло уже много лет, он хотел и дальше на каждый экзамен играть именно его. Представлять радостное бабушкино лицо с еле заметными слезами где-то там в зале, вспоминать ее окрыляющие рассказы о нем, о том, как сознание меняется, играя музыку, как наполняется душа давно потерянными вещами.       Потемнело. Скрипка стихла. Женя, какой-то резко возбужденный, услышав рингтон домашнего телефона, выбежал из комнаты, и, опередив Владимира, снял трубку.       — Да, — с радостным подрагиванием в голосе ответил он. — Ага, круто! Хорошо… Тогда в субботу в двенадцать… Отлично… Пока.       Женя, перевозбудившись, резко и сильно, словно бросив, вернул трубку на место. Ужасно счастливый, он, игнорируя немой вопрос Владимира, подпрыгивая вернулся к себе.                     Выполнив предпоследний пункт, после которого было решено еще подготовиться к экзаменам, Женя готовился ко сну. Уже не задумываясь, он выполнял все вечерние ритуалы, выглядящие со стороны очень странно и больше напоминающие сумасшедший хоровод чем подготовку ко сну. Наконец он оказался в кровати, надежно спрятанный от мира под старым стеганным одеялом, от соприкосновения с которым по всему телу пробегали мурашки.       Он был слишком взволнован, чтобы уснуть. Но Жене даже нравилось такое волнение, которое возникает при каждой новой симпатии. Он был рад, что Адриан приглашает его к себе, что отец не задавал ненужных и совершенно неприятных вопросов вслух. Женя повернулся на правый бок и коснулся лбом холодной стены, это немного успокоило его. Засыпая, он снова думал, что у Адриана как-то и нос ровнее стал, и брекеты не мерзко блестят, и характер терпимее… Нет, даже очень милый! И характер, и он сам…        Тфу! ну вот опять он на те же грабли наступает.                     Неделя прошла также как и предыдущие. Делало ее лучше в Жениных глазах только ожидание субботы. В консерватории он оставался до самого ужина (потому что не мог дольше), играя то на скрипке, то на фортепиано, то просто уча конспекты со знакомыми. В перерывах они… Ах, Женя не устраивал перерывов. Другие может и ходили на них, но он желал полностью отработать все время проведенное вне дома. Повода отдохнуть даже не было: в столовую со всеми он не ходил, у Жени всегда только своя еда, а значит, можно остаться охранять свободный кабинет и есть, уча конспекты. Его это вполне устраивало, очень он не любил, когда желают приятного аппетита и когда приходится перед кем-то есть. Внятного объяснения того, почему не нравится ему пожелание «приятного аппетита» он не находил, но что-то в этом словосочетании заставляло его чувствовать себя нехорошо.       Когда зазвонил будильник, Женя, чуть ли не выпрыгивая из-под одеяла, весело и тяжело ходил по комнате, выполняя утренние ритуалы. Громко топая, он дошел до кухни, также громко отодвинул табуретку, громко и больно на нее плюхнулся. Все утро его было шумным и суетливым.       Владимир как-то незаметно пробрался на кухню. Женя как раз доставал яблочный штрудель из духовки.       — Вкусно пахнет, — сказал он, протягивая руку к штруделю.       Женя, одним своим недовольным взглядом, заставил Владимира убрать руку.       — В гости идешь? Ада же говорила, что штрудель у тебя ужасный…       — Я совсем неудачник — не иметь других друзей или знакомых? И у Ады просто совсем нет вкуса. Мой-то штрудель обругать!       Владимир хотел возразить, но сегодня он добрый.                     Наконец он стоял перед шкафом, доставал ту одежду, в которой запланировал пойти еще задолго до субботы. Старую, но еще сохранявшую свой вид, водолазку Женя заправил в «счастливые» брюки, которые он надевал по необычайно особым случаям. Долго выбирал он подходящий браслет. Не определившись, надел на левую руку сразу два: один серебряный с черной шпинелью, а второй из рутилового кварца. Посмотрев на свое отражение в небольшом зеркале, стоявшем на окне, Женя надел цепочку, доставшуюся ему от бабушки.       Аккуратно завернув штрудель и убрав его в пакет, Женя вышел.       Он неторопливо шел возле завода, зачем-то посмотрел на бирюзовое неаккуратное граффити под окном: «родная сердечко тебя», потом на бумажку, наспех приклеенную к фонарю: «кредиты…», наконец на чудесную одинокую рябину, воздушную и спокойную. На рекламном щите красовались яркие детские игрушки, а с другой его стороны предлагали массаж. Потом Жене пришлось обойти по газону ремонтные работы — завод красили в бежево-оранжевый. Запах краски заставлял голову слегка кружиться, но это было скорее приятное ощущение. Он повернул, перешел дорогу, порассматривал жилые дома и маленькие магазинчики на их первых этажах.       Женя звонит в домофон, перекладывает пакет в другую руку, чешет бок, потом другой — волнуется. Заходит в подъезд, пугается одинокого стука своих каблуков, но продолжает подниматься. Нажимает на кнопку звонка, слышит шаги…       — Здравствуйте, — говорит Адриан, открывая дверь и как-то по-рабочему улыбаясь.       Женя теряется. Вместо приветствия протягивает пакет со штруделем и неловко кивает. Проходит внутрь, осматривается: широкий коридор, очень мрачный… Вообще все какое-то не такое, каким должно было быть по мнению Жени. Мебель не светлая, а темная, света мало, стены не увешаны картинами, по крайней мере, со своего места он ни одной не увидел. А какие картины Адриан пишет? Тут Женя понял, что ни одной еще не видел, расстроился.       — А где у тебя туалет? — спросил он разувшись.       Ванная комната была прямо по коридору, даже две. Они были уже не такие темные и унылые как остальная квартира. Женя долго намывал руки, пока Адриан доставал штрудель на кухне.       — Вкусно пахнет!       — Спасибо… Вкус, наверное, важнее, — Женя слегка улыбнулся       — Кажется, тут корицы больше чем яблок, так что на вкус будет как корица еще с чем-то, — Адриан задумался. — Необычный и интересный вкус... Наверное.       — Да потрясающий он на вкус! Без сахара, тесто я сам делал. Что там невкусного может быть-то?       — Не спорю. Присаживайтесь, — он постарался сменить тему. — Ох! я тут приготовил немного к вашему приходу, угощайтесь…       На столе стояла красивая тарелка с нарезанными фруктами, три салата, хрустальная конфетница, доверху наполненная конфетами «ласточка». Адриан поставил перед Женей тарелку с пастой карбонара, явно довольный тем, как накрыт его стол. Потом ставит штрудель в самый центр.       — Вы будете вино?       — Я не пью, — сказал Женя жуя, и резко осознав это, покраснел и посмотрел на стену.       Тогда Адриан достал из холодильника стеклянную бутылку, стаканы с самой дальней полки и поставил перед Женей.       — Родители с дачи облепиху привезли… Вот, сок облепиховый, но там еще яблочного немного, а то иначе пить невозможно. Ах! скоро еще калина цвести начнет, брусника, — он мечтательно посмотрел наверх, открыл бутылку и налил сок. — На даче у нас так замечательно, к слову. Вечерами можно сидя в беседке чай пить… А какие там виды! — тут Адриан опомнился, закрыл бутылку и убрал на место.       — Облепиха в мае?       — Ну, я заморозил часть.       Женя понюхал сок, сделал маленький глоток и лицо его наконец расслабилось. Он поднял виноватый взгляд на Адриана, предполагая, что сейчас на него, как обычно, очень гневно и обиженно посмотрят. Но тот лишь одарил Женю полуулыбкой, садясь за стол.       Некоторое время никто не говорил. Они сидели за столом, в каком-то приятном молчании, неловкости почти не было. Адриан постоянно докладывал Жене в тарелку салаты, следил за каждым движением, стараясь все запомнить.       — Так какую картину ты пишешь-то? — вдруг спросил Женя.       Адриан опешил. Забыл, для чего изначально пригласил его к себе. Опустив брови и услужливо улыбнувшись, он куда-то ушел. Вернулся с фиолетовой брошюрой в руках и с гордостью вручил ее Жене.       — Тут все про проект. И наброски, и задумки… Ты не читай пока, мне больше нравится, когда зрители сами ищут смысл.       — Такие сложности обязательны? — спросил Женя, рассматривая брошюру.       — Нет, но мне нравится.       Женя открыл брошюру. «Променад по украденной жизни». Печатный текст разбавляли наброски, разные лица, то красивые, явно наслаждавшиеся жизнью, то изуродованные и внешне, и внутренне. Пейзажи, натюрморты, одно словно вытекало из другого… Адриан нетерпеливо улыбаясь, стоял опершись на стул, не выдержав, он тыкнул пальцем в какое-то место на листе и сказал:       — Вот это вид с какой-то заброшки. Загляденье, правда?       Женя не ответил, листал дальше.       — Я не хочу, чтобы меня так изображали.       — А! Нет, вас так не буду. Вы… — он нашел нужную страницу и показал какое-то место в углу маленького наброска, — здесь будете.       — Ну, тут можно.       Адриан поджал губы, чтобы не лыбиться уж слишком открыто. Сел на место и позволил Жене доесть.                     — Действительно потрясающий, — протягивает он, откусывая маленький кусок штруделя.       Женя самодовольно кивает, дожевывает и выпрямляется, готовый приступить к делу. Адриан тем временем берет конфетницу, встает из-за стола и взглядом заставляет проследовать за ним.       Он открывает темную дверь, впуская в коридор свет, а Женю в комнату. Белые обои в некоторых местах были запачканы, а под окном и вовсе отпечатались руки, вымазанные красным. Обои были самыми обычными потому что почти под потолком на стенах висели картины, а там где не висели торчали гвозди. На большом деревянном стеллаже было много маленьких пластиковых контейнеров, на стеллаже поменьше — бумага и альбомы, в самом углу стоял стол с компьютером, а рядом небольшой, удивительно чистый, диван, на подлокотник которого было облокочено огромное количество холстов. На самом последнем великан с седыми волосами широко открывает рот, в который усердно запихивает бледное безголовое тело. Жене такое показалось весьма пугающим, он посмотрел на Адриана, убедился в том, что тот выглядит не как сумасшедший, но все равно насторожился.       — Это Гойя, — сказал Адриан, заметив Женино замешательство.       Женя явно не понял.       — Художник такой, — он поставил конфетницу на стол, подошел к холстам и взял тот пугающий. — «Сатурн, пожирающий своего сына», — убрал на место и достал какой-то из середины, — «Похороны сардинки»… — он протянул холст Жене.       Почему-то эта картина нагоняла больший ужас, было в ней нечто более пугающее чем пожирание сына.       — Это ты нари-писал? — сказал Женя, проводя пальцами по выступающим мазкам, слегка потупив взгляд, вспоминая, что пишут, а что рисуют, потом подумал, что лучше было сказать: «сделал копию».       — Это я нариписал.       Женя вернул холст и сел на диван, пока Адриан возился возле стеллажей. Его внимание привлекла дорожка из картин на стене, все они были разного размера и висели на разной высоте, но объединяла их общая цветовая гамма и персонажи. Главный герой или героиня без лица сначала выходит из разрушенного дворца, смотрит по сторонам, а потом возвращается и падает на разбитую плитку у входа. Дальше белая стена. Никакого смысла в этом Женя не увидел, но в брошюрке, которую Адриан показывал ему на кухне, текста было много, наверное, смысл какой-то был.       Адриан сел напротив, поставил между ними конфетницу, а ближе к Жене какую-то белую железную коробочку.       — Это для того чтобы было все натурально, — сказал он, указывая на коробочку. — Сейчас очень модно, правда-правда, вы попробуйте.       Женя непонимающе посмотрел на Адриана, но коробочку взял. Внутри было огромное количество разноцветных мотков ниток, иголок на красных подушечках и большие, и меленькие квадратики канвы.       — И зачем это?       — Чтобы красоту или фигню всякую вышивать. Цветочки, например.       — Ну, цветочки, это конечно, здорово, но обязательно?       — Да, просто позировать вообще не то! Вы устанете, начнете вздыхать, скучать… Все испортится!       — Хорошо, — обреченно произнес Женя, доставая небольшой кусочек канвы и ожидая, что ему объяснят, как это делается.       Адриан неторопливо показывает, что, куда и как, едва касаясь длинных Жененых пальцев.       Когда Женя наконец понимает, он со спокойной душой берет в руки карандаш.       — А молчать обязательно?       — Можете и не молчать, но говорите только о хорошем.       — А хорошего в жизни мало.       Повисло молчание. Женя аккуратно поддевал ткань иголкой, вплетая все более короткую нить в будущий узор, потом, придумав что-то, начал уже выбирать цвета осознанно, тих проговаривая:       — Каждый… — он взял красный моток ниток, — охотник… — потом оранжевый, — желает… Знать!.. Где… фа-а-зан.       — Кажется там одной не хватает.       — Тебе кажется, — ответил Женя.       В тишине шуршит карандаш по бумаге и иногда можно услышать легкий «трунь» словно кто-то играет на струнном инструменте. Оберток от конфет становится все больше. Женя поднимает взгляд, пытается рассмотреть что-то из-под длинной челки. Не может. Расстраивается, снимает получившийся браслет с пальцев.       — Ты так скоро сам ласточкой станешь, — говорит он, протягивая разноцветную бабочку Адриану.       Адриан не замечает его руки, непонимающе смотрит, позволяет Жене положить кривой узор рядом с собой, а после неловко выдыхает.       — Возможно… — порывшись в фантиках, он достает конфету и протягивает Жене. — От сладкого улыбка шире.       Женя еще раз посмотрел на стену с дорожкой из картин.       — Разве тут широкая улыбка?       — Именно такая и нужна. Легкая, наивная, беззаботная.       — Какая-то сложная для понимания работа, — нахмурившись говорил он, не отводя взгляда от первой картины, где герой поднимается с грязного пола в самой уродливой позе.       — Надо судить когда она будет завершена, — Адриан с любовью посмотрел на запачканную стену. — Это для выставки, там и окружение подходящее будет.       Засунув в рот конфету, Женя попытался подавить нервный смешок. Замер, услышав, как карандаш снова шуршит по бумаге. Для того чтобы посмотреть на Адриана поза была не подходящей, но Женя все равно смотрел на него своим непонятным, но до ужаса манящим взглядом.       — Ты ко всем работам такие брошюрки делаешь? Не надоедает?       — Мотивирует. Лет в двенадцать каждую неделю после школы я забегал на почту и покупал журнал с картинами разных художников. Я так и не собрал все выпуски… Но знаете, очень хотелось нечто подобное только со своими работами. Вот и делаю.       — Это те, которые по тридцать пять рублей за штуку? — с некоторой издевкой спросил Женя.       Адриан кивает, и, словно уличенный в чем-то непростительном, оправдывается:       — Я копил…       После недолгой все же переводит тему паузы переводит тему:        — Представляете, там выпусков было около двухсот, но всего две художницы за все время, если я не ошибаюсь. Это было просто ужасно, они лишили меня стольких замечательных картин…       Жене всегда больше нравилось слушать, а обволакивающий голос Адриана, с этой еле уловимой картавостью, медленно и изящно погружающий в глубь эмоций и воспоминаний, невольно заставлял тянуться за ним во тьму рассказанного.       Сидели они долго. Ужасно долго. Но никто этого почему-то не замечал. Адриану удалось найти несколько замечательных ракурсов и способы разговорить Женю. Последнее ему показалось более увлекательным, чем он думал в самом начале.       — Многовато людей, — вдруг сказал Женя, глядя на ряд картин. — И ты каждого вот так долго рисовал, прежде чем начать?       — В конце зимы. К середине апреля уже писать начал.       — Получается, я там — внезапная прихоть?       — Неужели это плохо? Мне вдруг понравился другой набросок, как раз лица не хватало. У меня, конечно, есть на такой случай множество разных рисунков, но никто из нарисованных не подходил, что же поделать?       Женя не ответил. Хотя бы потому что не знал ответа.       — Можно я… — Адриан подался вперед и потянул к нему руку.       Женя слабо кивнул.       Адриан, разбалованный разрешением, через некоторое время стал более нагло нарушать личное пространство уже без вопросов, касаясь его все чаще и бесстыднее. То волосы уберет, то, взяв за подбородок, повернет Женино лицо в нужную сторону, то вообще схватит за руку, тряся ее, чтобы расслабить со словами: «Ну расслабьтесь вы уже, музыкант ведь». Когда его рука потянулась к, по всей видимости, неправильно лежащей ноге, Женя потянул уголки губ вниз, а брови вверх, заставляя Адриана поправить его ногу только движением руки.       — Давно челку не подстригали, — пробормотал он, снова поправляя волосы.       — Так я же не для красоты… — прыснув со смеху, Женя все же проявил милосердие и удовлетворил любопытство: — Да просто прыщ был такой большой и страшный. Прямо посреди лба, — он тыкнул пальцем в то место. — Даже шрам остался. Ну я пошел и отстриг челку, а что мне терять-то? Прыщ пройдёт, волосы отрастут.       В этой веселой расслабленности Женя посмотрел вдруг на Адриана, который в свою очередь показался ему совершенно восхищенным чем-то. Через некоторое время он сказал:       — Когда вы снова будете свободны?                     За Женей захлопнулась дверь. Он спускался, мысленно подпевал в такт стуку каблуков, пытался сохранить серьезное выражение лица на улице.