Предрассветные обещания

      После того, как в темную дверь постучали, она открылась и оттуда на Женю смотрят не выспавшиеся, но сияющие весельем глаза. Он проходит внутрь, вручает хозяину небольшой пакет из которого пахнет корицей и орехами.       — Девять, наверное, слишком рано. Ты сколько спал вообще?       — Я сегодня не спал еще, — тихо отвечает Адриан, унося пирог на кухню, заставляя Женю чувствовать себя неловко.       Поняв, что неловкость разыгрывать больше не для кого, он, уже как-то совсем по-хозяйски расхаживал по коридору, мысленно репетируя лекцию о вреде недосыпа. Вымыв руки, Женя услышал воздушный «ой» из кухни. Пришел на звук. Адриан стоял напротив открытого холодильника и сквозь сон пытался силой мыслей призвать еду внутрь. Не выходило.       — Я же… не приготовил ничего… Простите.       Женя удивленно оглянулся, подошел ближе и тоже решил заглянуть в холодильник.       — Ой, да ладно, я все равно не голодный.       — Ну тогда пойдем скорее! — Адриан, широко улыбнулся, хлопнул ладоши, даже чересчур бодро удалился и уже из коридора крикнул: — Я проебал все сроки! Не медли там!       Женя сегодня был послушным, что-то такое ностальгическое, родное было в этом утре и поведении Адриана, так что не подчиниться было тяжело. Он огляделся, увидел свет в ванной и зашел внутрь. Там Адриан уже достал кучу разных коробочек, баночек и прочей непонятной фигни, поставил стул перед зеркалом и приказал садиться. Потом, вспомнив что-то, вышел и вернулся уже увешанный тканью.       — Смотрите в зеркало… — пробубнил Адриан, накидывая ткани по очереди Жене на плечи. — Сперва портрет, а там и на главное полотно можно…       Сначала он был в томном бордовом, словно богатая дама в самом дорогом ресторане города, которая за столиком всегда сидит одна; потом в черном, впрочем, в черном он выглядел как просто Женя; в сером он выглядел очень не очень, это если мягко говорить, но если говорить как есть, то как бездомный, и хотя встретить человека, которому бы не шел серый невозможно, но в сером все серые, поэтому никому он на самом деле и не идет. Потом Адриан накинул на него сразу несколько тканей разных оттенков зеленого, радостный такой пялится на его отражение в зеркале, говорит:       — Нет, это не то. Хочу, чтобы ты был в зеленом, но в зеленом — ты мой. Да и под картину не подходит… — но последнее было так, чтобы оправдаться.       Остановились на Жене, увешанным синей драпировкой. Дело осталось за прической. В ход пошли коробочки с резинками и заколками, Адриан брал каждую подходящую, крутил всяко-разно, и, если все-таки не подходили, кидал обратно в коробку.       Что с ним делали Женя не спрашивал. Ему все нравилось. Но даже так, спрашивать смысла нет, он знает — из него сделают подходящего для картины персонажа.       — Адриан, а я по-твоему как, умный?       Адриан задумался, достал расческу, пару раз прошелся по Жениным волосам и наконец ответил:       — Да, вполне.       Тема закрыта. По крайней мере на данный момент.       — Страстная фиолетовая бабочка, или опечаленная синяя роза? — фиолетовая бабочка была слева, а синяя роза — справа, Адриан, так и быть, поместился сверху — на макушке.       — Бабочка…       Адриан кивнул, кинул бабочку в коробку, а розу положил на столик возле раковины.       — Ой, а давайте наверх волосы уберем? Подчеркнем скулы и придадим опрятности.       — Нет. Мне не нравится, когда шея открыта.       — Ну на пять минуточек только… — упрашивал он, попутно делая ту прическу, которую и планировал. — Вай, так вполне красиво, зачем же прячете?       На открытой шее красовалась татуировка в виде бабочки, левое крыло которой состояло из неразборчивого текста. Женя резко повернулся так, чтобы даже в зеркале шею не было видно, посмотрел Адриану в глаза, но не успел сказать и слова.       — А что там написано?       — Что написано, то написано.       — Но волосы я все равно подниму. Так лучше будет.       Женя хотел было еще возмутиться, но он слишком быстро проиграл напору Адриана, поэтому оставшееся время молча смотрел на то, как с ним непонятно что вытворяют, то так волосы заколют, то сяк, а в конце роза. Сидел он слишком спокойно, поэтому досиделся до рубиновой помады на губах.       — Пойдем-пойдем, надо все успеть, а я ничего не могу успеть!       Адриан утащил Женю в ту самую комнату с Сатурнами-людоедами, полуголыми мальчиками Караваджо и печально-романтичными холстами. Стена с картинами о приключениях неизвестного персонажа теперь была полностью заполнена. Появилась самая важная и большая: на ней, аккуратными, почти призрачными мазками изображен бальный зал, сверкающий и удивительно счастливый, он весь был заполнен кружащимися парами. Но это был только верхний слой, наложенный на более четкий и яркий: разруха, разбитые люди, словно фарфоровые, и неизвестный герой неопределенного пола, шатко стоящий посередине. Больше всего, правда, в глаза бросался угол, измазанный белилами.       Женя сел напротив мольберта и искренне старался оставаться в нужной позе с нужным выражением.       — Тогда ты был не так строг…       Адриан замер, озадаченно закусил нижнюю губу, и казалось, думал над долгим ответом, но ограничился едва слышным «да».       Когда Женя уставал, он смотрел, как ходит по кругу тонкая стрелка наручных часов, наверное, тоже уставшая. Ведь очень тяжело дни напролет ходить по одним и тем же цифрам, и при этом не устать. Совсем заскучав, он не выдержал, и прервал сонное молчание:       — И в конце-то концов, ты считаешь меня тупым, — говорил Женя, уставившись на белый угол картины. — В прошлый раз убрал, а в этот, видно, забыл. Но лучше бы просто спрятал, сам же сказал, сроки проходят.       Адриан оторвался от холста, второго по счету, нельзя же было только один раз написать портрет. Сонный и недовольный… в таком состоянии вести диалог не хочется, поэтому остается только слушать.       — Вот не смотри на меня так. Я как в первый раз к тебе зашел, так сра-азу понял. Планировал затащить меня к себе и соблазнить.       — И как? Соблазняешься? — с легкостью от раскрытой правды проговорил он.       — Сегодня у тебя не очень выходит.       — В прошлые наши встречи будто сильно выходило.       — В последние две — да. В другие, вроде, тоже, но сейчас у тебя лучше выходит. Молодец.       Адриан недовольно цокнул, спрятался за мольбертом и продолжил.       — Я вижу, что у тебя ухо красное.       — Это от вредности.       — Так не вредничай, ласточка, — Женя позволил себе сменить позу и заглянуть за мольберт. — Ой, сегодня без ласточек.       — Да, а то вдруг спина заболела и на проводах повисеть потянуло.       — Бывает…       — Все! Вернитесь в исходное положение! Соблазняю, не соблазняю, а картину только ради те-вас испортил.       — А я один буду на ней? Не хочу один, что я один, а у всех пары?       Адриан, которого насильно вывели из полусонного состояния, снова недовольно выглянул из-за мольберта.       — Напишу без пары — будешь без пары, напишу с парой — будешь с парой. Все только от меня зависит, так что хватит меня обижать. Мне, вообще, нервничать нельзя.       — Ну вот, а где же я тебя обидел?       В тишине комнаты короткий, тихий «бульк» был слишком громким. Адриан, все в таком же полусонном состоянии вышел из романтично-тоскливой комнаты, оставив Женю одного. Из кухни доносились суетливые открывания и закрывания ящиков, громкое, нервное топанье. В каждом мимолетном звуке, слышалось раздражение. Но Женя все равно пошел на него.       Адриан стоял возле чайника, понимая, что от уровня озлобленности его взгляда он не станет кипятить быстрее, но продолжал им сверлить его, чтобы не смотреть по сторонам.       — Ты чего, все-таки, обиделся-то? — Женя встал рядом, помогая смотреть на чайник. — Я, правда что ли, тот самый «раз! и на всю жизнь»?       — Нет, с чего это вы так решили? — злобный взгляд на чайник не действовал, в ход пошел пустой. — Мне нравился ваш образ… такой крутой, раскрепощенный старшеклассник, который все знает лучше: и математику, и даже меня самого. А сейчас я смотрю на тебя и вижу просто Женю.       Это «тебя», хоть и прозвучало не в первый раз, как-то по-особенному задевало. Но Женя решил, что две плаксы вместе — это много, поэтому ему надо взять важную роль собранного человека на себя.       — Ты мне мстишь?       Адриану не нравилось, что Женя всегда вот-так знал, что сказать и знал, что он точно в своем суждении прав. Он совсем расстроился, отвернулся от чайника и дрожащим голосом ответил:       — Конечно мщу, думаешь, только тебе меня отшивать? Строишь тут из себя дохуя пиздатого, а я, вообще-то, тоже охуенный. Вот и думай теперь, что нихуяшечки мне не нравишься, гад.       — Как после такого думать, что не нравлюсь-то? — Женя налил кипяток в аккуратную кружку с ароматными листьями на донышке.       — Ну у тебя думать плохо выходит, так что не думай.       Теперь месть прилетела уже к Адриану в виде подзатыльника.       — Опять вы меня нервничать заставляете. А мне нельзя! вот, довели уже, опять ромашку пью, — он взял у Жени кружку и сел на козетку возле панорамного окна, из которого, если долго рассматривать, можно увидеть реку.       Больше никто говорить не хотел. Женя, все еще стоявший возле чайника, решил, что ромашка не помешает и ему. Взяв по дороге до козетки вилку и ореховый пирог, он слишком шумно для гнетущего молчания приземлился.       — Отсутствие сна убивает, — сказал он, отхлебнув чая. — Нервничаешь больше, а тебе же нельзя.       Адриан смотрел в окно и не отвечал. Думал, наверное, потому что это было больше похоже на сон с открытыми глазами.       — Да, — ответил он после пятиминутного молчания.       — Да-да, надо спать.       — Я не про это.       — Ой, вот всегда ты так, как задумаешься, так ответишь на вопрос десятилетней давности.       — Это на тот вопрос, на который я неправильно ответил.       — А-а, ты про этот! — с иронией произнес Женя, всем видом показывая, что понятнее не стало.       Адриан взял вилку и отломил ей кусочек пирога, после чего с обидой воткнул в него. Откусив от кусочка большой кусок, он, позабыв всю былую вежливость сказал:       — Все-таки нихуя ты не соблазняешься. Бесишь.       — Соблазняюсь, просто у тебя сегодня день такой… Ты попробуй еще, — Женя отобрал у него вилку и откусил пирог с той же стороны. — Какие же шикарные у меня пироги-то.       — Ши-ика-а-арные, — протянул Адриан, слегка облокачиваясь на Женю и возвращая себе вилку.       Растрепанные волосы коснулись открытой, незащищенной шеи, все обрело какой-то иной оттенок, какой-то слишком интимный, слишком ностальгический, слишком смущающий, все теперь было слишком.       — Так… ты меня куда-нибудь пригласить планируешь? — несмело спросил Женя.       — Я? Не-а.       — А кто меня соблазнять тогда будет?       — Я сколько раз это делал? Наверное, у меня и правда плохо выходит, — с усмешкой сказал он, да так, что сон начинал отступать. — Поэтому давай ты меня теперь соблазнять будешь, а?       — Нет, мне так не нравится.       — Что же, ну тогда давай я допишу твой портретик, провожу до двери, и теперь уже точно «прощай».       Женя замер, задумался, снова ощутил тяжесть Адриана на своем плече и эти волосы, щекочущие шею…       — Ты куда хочешь?       Адриан победно улыбнулся, прижался ближе, взял под руку и смутил еще больше.       — А у тебя вообще как с деньгами? Ты меня потянешь?       — А у тебя как с деньгами? Одежда вроде дорогая, может, лучше ты меня соблазнять продолжишь?       — Квартиру мне на совершеннолетие подарили, а одежда либо старая, либо из секонда…       Опять поражение.       — Потяну.       — Давай в парк тогда.       — Ты специально? Вот чтоб парк в итоге-то?       Адриан громко хлебнул и устроился на Женином плече поудобнее.       — Специально, конечно. Я же на тебя обижен.       — Заметно, ласточка.       — Ой, мне же дописать надо… А так сидится хорошо…       Нехотя они снова оказались в романтично-печальной комнате, Адриан теперь никак не мог вернуть себе прежний образ, мешала тому и усталость, и разнеженность, вызванная приглашением.       — Это же будет свидание? — уточнил он.       Женя, теперь более веселый, но все равно расстроенный тем, что он пригласил первым, старался сохранять одну позу очень долго и никак ее не портить.       — Свидание, — чуть ли не шепча признался Женя.                     Свидания не cлучилось.