Предрассветные обещания

      Холодное зимнее солнце пустило свои лучи погулять по большой комнате. Хрусталь в серванте снова блестел. Адриан чувствовал себя просто ужасно, ночь запомнилась лишь урывками и ярким зеленым пятном друга на одну встречу, которого в кровати уже не было, а он, сколько бы себя не ругал, не мог вспомнить имени очаровавшего старшеклассника.       Еле подняв себя с кровати, он увидел на тумбочке стакан воды. Записки рядом не лежало. Но было странно ее ожидать, ему с самого начала сказали, что откровения — это потому, что они видятся в первый и последний раз.       Выйдя из своего укрытия, Адриан осмотрелся: на диване лежало несколько пьяных подростков, сваливших во сне покрывало и подушки на пол, стол вернулся на кухню, из которой доносился шум воды, кто-то мыл посуду. Адриан хотел пойти попрощаться с хозяйкой, но что-то заставило его испугаться, пристыдиться и тихонечко пробраться к прихожей, так же тихонечко открыть не запертую дверь и постараться негромко захлопнуть ее.       Поднявшись на пару этажей, он только достал ключи, как к двери уже подбежала мама, радостная и очень взволнованная.       — Все хорошо? Как отпраздновали?       Адриан кивнул на первое, а над вторым задумался. Пока думал, успел разуться и даже руки помыть.       — Нормально, — ответил он.       Но в этом «нормально» было столько всего: он чувствовал себя ужасно, он, кажется, влюбился, он очень голодный, но есть запретили… Хотелось сохранить эту ночь как нечто драгоценное, интимное и недоступное другим, даже маме. Мысли путались и вместе в тем обретали какой-то утонченный, естественный вид и до ужаса красивый. Зеленый.       Адриан перекинулся с мамой еще парой фраз, после которых снова почувствовал усталость. Уже в комнате понял, что забыл снять ее рубашку. Стало стыдно, но энергии стыд не прибавлял, поэтому, раздевшись, он лег досыпать.       Мысли были мутными, болотистыми и постоянно затягивали в вязкую темноту, но уснуть не позволяли. Появилось резкое, навязчивое желание сделать что-то смелое, открыться всем, каждому прохожему, каждой снежинке, но для начала можно и родителям, что звучит сомнительно. Словно поводок, на который привязали тебя к столбу, сняли, позабыли о нем и позволили гулять где хочешь и как хочешь. До этого дня ему казалось не важным, казалось, что знать никому и не надо, а тут вдруг хотелось кричать. Выйти на холодный балкон и во всеуслышанье крикнуть два заветных слова. Но пока два заветных слова били эхом по ушам лишь мысленно.       Четыре буквы плясали перед глазами, укутанные бархатными тканями, заколками и драгоценными камнями, продолжалось это до тех пор, пока сон не одержал победу над перевозбуждением от обновленного сознания. Все погрузилось в зыбкую, надуманную темноту.                     Каникулы прошли в размышлениях, Адриан, сколько бы не старался выходить чаще и крутиться возле подъезда, так и не встретил Аду, у которой планировал хотя бы имя узнать. Сколько не пытался — не вспоминалось. Что-то такое легкое, ажурное, совершенно простое и обыденное, но вместе с этим поражающее своей изысканностью.       В школе он снова сидит за круглым столом, но уже напротив лестницы. Ждет Аду, которая не особо торопилась, пришла за пять минут до звонка, абсолютно спокойная и легкая.       — Привет, — подошел к ней Адриан, — Я спросить хотел… помнишь тогда, тридцать первого, там парень был, а он… — замялся, не знал как продолжить, все отрепетированные фразы сразу перемешались.       — Красотку ищешь? Так он не из нашей.       — А из какой?       — Тебе зачем? Не дорос еще до таких.       — Мне просто так.       Ада снова хитрюще улыбнулась, наклонилась к Адриану, назвала школу, класс и до скольких сегодня уроки.       — Приходи, кстати, в гости на неделе, я фотографии делала, ты там тоже оказался, заберешь на память.       — Хорошо, — кинул он, убегая в класс.       Учебный день прошел как-то смазано, Адриана вроде даже о чем-то спросили на любимом уроке математики (что весьма странно, ведь еще с начальной школы всем было ясно, что в этой белобрысой головушке цифрам ловить нечего), но ему какое дело? У него в голове — свобода, самовыражение и попытки его достижения. Попытки очень нереалистичные и, надо сказать, обильно пропитанные наивностью.       Так уж вышло, что сегодня уроки у разочаровавшего очарования заканчивались раньше, чем у Адриана. Пришлось пожертвовать литературой и физ-рой, ведь Ада не уточнила, прогуливает ли он уроки.       За час до долгожданного звонка, Адриан стоял у единственных ворот Жениной школы, внимательно всматриваясь в лицо каждого, кто оттуда выходил.       Не он.       И не он.       Этот тем более.       Январский холод мешал дышать, ресницы покрылись инеем, веки тяжелели. Адриан стоял там два с половиной часа и никого, хоть немного напоминавшего новый символ смелости, Сирену, не было.       Адриан поплелся домой, опустив голову, не желая смотреть кому-либо в глаза или просто — вперед. Замерзшие ноги двигались медленно, тяжелые штаны тоже ускоряться не помогали.       На дороге он встречает Аду, как всегда легкую и хитро-веселую. Она подходит ближе, не то толкает, не то обнимает и спрашивает:       — Ну что, отшили тебя?       — Его не было.       — Надо было раньше приходить, красотки, они же учиться не любят.       — Я к двум последним пришел, — пробубнил Адриан, открывая железную дверь и приглашая Аду внутрь.       — Точно не пришел или ты не узнал?       — Я бы узнал.       На минуту показалось, что улыбка с ее лица спала, но она быстро вернула лицу прежний вид.       — Дусь, да я же тебя провожала, не держи дверь, беги грейся.       Ада приобняла и чмокнула в лоб на прощание, прежде чем весело убежать.       Дверь шумно захлопнулась, погружая пыльную тишину подъезда. Глухие стуки зимних ботинок эхом долетали до последних этажей. Адриан мог воспользоваться лифтом, но не воспользовался. Ему хотелось думать, становиться хоть чуточку умнее от постоянных мозговых активностей.       Дома никого. Подумав несколько часов пока раздевался, ел, пытался делать уроки, Адриан решил пробраться в родительский кабинет и раздобыть там пару умных книжек, чтобы в следующий раз его не считали навязчивой малолеткой.       Внутри его встретили стены с красивыми обоями, по крайней мере так говорила мама, потому что за стеллажами, забитыми книгами, их было не разглядеть. Адриан распахнул шторы, впустил свет, демонстрирующий вальс пыли, в кабинет. Внимательно изучая каждый корешок, он понимал, что медицинские книжки, конечно, помогут ему стать умнее, но явно не так, как этого хотелось самому Адриану.       Взяв учебник по анатомии и что-то про психологию, Адриан вернулся к себе. Бросил книги на кровать и сначала долго сверлил их вроде и желающим стать умнее взглядом, а вроде и опасливым.       Читал он долго, с каким-то особым, до этого неизвестным ему усердием. Усердие, хоть и было, но сонливость побеждало с трудом. Прочитав страниц тридцать из учебника по анатомии, не забыв пролистнуть на предпоследние страницы и попялиться на половые органы, он приступил к какой-то психологии. После одной страницы умнее себя не почувствовал, только более усталым. Через силу прочел восемь глав, вроде даже что-то понял. Со спокойной душой прикрыв глаза на минуту, чтобы потом проснуться через несколько часов.       — А потом всю ночь сидеть будешь, да? — вырвала из сна мама.       Адриан лениво разлепил глаза, еле заметно кивнул и попытался подняться. О книгах мама ничего не сказала, оно и к лучшему, иначе бы Адриан не смог молчать и до самого утра рассказывал о том, насколько сильно он желает стать лучше и смелее. Мама его вообще редко о чем-либо спрашивала, только ходила вокруг, да смотрела на все так, словно и без вопросов понимает что к чему.                     Всю неделю Адриан после школы бегал к воротам другой. Высматривал его, да не видел. В среду, набравшись наглости и добавив взгляду дерзости, даже вошел внутрь, чтобы узнать его расписание, а то вдруг Адриан все время приходил либо слишком поздно, либо слишком рано. Впрочем, даже расписание не помогало, как не было нужного парня, так и нет.       Когда, спустя недели две или три, в какой-то заснеженный понедельник, он надумывал все бросить, сидя за уже всем известным круглым столом, к нему подбежал Коля, возбужденный, раззадоренный сплетней и вместе с этим огорченный.       — Прикинь, у Ады парень появился.       — Верю, — монотонно пробубнил Адриан, всем видом показывая, что Коля несет нелепицу.       — Что ты вечно такой! Я их даже видел, ходят вместе, смеются, болтают. Да, никто не говорил, что они встречаются, но видно же, не могут парень и девушка просто так дружить.       — Красивый хоть?       — Не очень, на бабу похож.       Адриан заинтересованно прищурился, на парней интересных он всегда поглазеть рад.       — Покажи хоть.       Коля потащил его по лестнице вниз, потом через коридор. Никого не нашли. Снова поднялись и наконец увидели спину интересующей парочки.       Достаточно было только спины, с этим правым плечом, слегка выше левого, элегантными шагами, и волосами… длинными такими, черными-черными, слегка даже лохматыми.       — Не встречаются они, — выдавил кое-как из себя слова Адриан, — бред только ходишь собираешь.       — Че, думаешь, педик все-таки?       — Ничего я не думаю, просто они внешне друг другу не подходят.       Тему закрыли. На урок пришлось идти, у Адриана ножки с утра не бегали. И ему, вообще, нельзя, потому что когда бежишь — пульс учащается, а когда учащается он волнуется, — вдруг выпрыгнет. Но это он так, для отмазки, а сердце у него от другого забилось в страшном темпе. На уроках мысли были забиты только кривоватыми плечами и завораживающей, суетливой походкой. Сначала ему хотелось обидеться на Аду, она ведь сказала, что он не из их школы, но подумав, решил, что если бы он правда учился у них, Адриан заприметил бы эту фигуру сразу. Но кто переводится в середине года? Странно, но это, видно, судьба.