Предрассветные обещания

      — Женя, Же-еня, Же-е-еня… — мучил Адриан трубку, проводом которой обмотал руку уже по локоть.       — Да я тебе триста раз ответил уже. Что?!       — Ничего, просто отвечаешь прикольно. Ты, я сказать хотел, меня так на свидание и не пригласил, вот он — твой шанс. Мы ведь, вроде как встречаемся, — добавил он неуверенно, — значит надо, чтобы ты меня куда-то звал.       — Почему вроде как? — возмутился Женя. — Хочешь в кафетерий?       — Символично. Но не по статусу.       — Ах, простите. В ресторан? В парк? На Столбы? В зоопарк? — закидал Женя вопросами. — Блин, все какое-то типично романтичное. В музей?       — В Органный хочу.       Женя кинул в ответ короткое «А», не романтичное, короткое «А».       — Давай хоть в гости потом, я, может, пирог испеку…       — С пятью пачками корицы?       — Так вкуснее…       — А в ресторан я тоже хочу, — пробубнил Адриан.       — В ресторан мне пока страшно.       — Сам предлагал.       Мнется. Это слышно даже через плохой телефонный динамик. Обидно, но уже не разочаровывает, теперь хотелось Женю тоже спрятать — раз боится, или не спрятать, а всех обидчиков обидеть, не бывает беспочвенного страха появляться с парнем в обществе. А может и бывает, но не страх, а лишь благоразумие, которым Адриан не желал отличаться в отношении любви. Но с Женей, видимо, придется ему поддаться, благоразумию этому. Благому только с виду.                            В Органный Адриана все-таки пригласили. Вечер теплый, не дождливый, не ветренный и не по-летнему жаркий. За железным забором Женя деловито стоял и смотрел на не развалившуюся только чудом старую музыкальную школу. Его отвлекают, отбирают первую улыбку на этот вечер, о чем-то говорят. Адриан был слишком близко, чтобы не прервать.       — Здравствуй, — неуверенно начал он.       Женя кивнул, представил девочке-подростку и ее маме Адриана как друга, весело пообещал встреться в зале.       — Друг?       — Ой, тебя словно задело сильно, мы два дня встречаемся.       — Это если считать только встречи.       Женя закатил глаза, так по-детски, и дал-таки Адриану подзатыльник.       — А что нам играть будут?       — Какой-то крутой органист классику играет.       — Не знаешь какого-то крутого органиста?       — С чего я всех музыкантов-то знать должен? — Женя приблизился, привстал на цыпочки и прошептал: — Я как с оркестра ушел, так и забил на них всех, классиков знаю — и ладно.       Адриан расплылся в улыбке, то ли от безобидного откровения, то ли от такой же невинной близости, но скорее от всего сразу.       — Так учителя же вообще копейки зарабатывают.       — Я сначала отучил детей из этой, — он кивнул на деревянное здание рядом, — потом бегу в другую школу… С оркестром, конечно, побольше в месяц выходило, но он у меня уже попрек горла стоял. Халтурки никто не отменял, кстати. И вообще, самому-то больно легко зарабатывать. Не верю! что у нас художники могут просто так хорошо зарабатывать       — Ну… Ты подробностей не спрашивал, а я, может, тоже учу. А картины надо иностранцам втюхивать.       —Серьезно учишь? Ты слишком злой, чтобы учить.       — Я могу быть хорошим! Если платят достойно.       — Я не чувствую родства с твоей малю-ю-юсенькой преподавательской жилкой.       — Зато я художник хороший.       — А я скрипач плохой, но учитель-то хороший.       Адриан посмотрел на Женю так, словно мысленно дал ему подзатыльник.       — Ты мне нравишься, — снисходительным тоном произнес он.       Женя опешил, кивнул, пробубнил в ответ тихое-тихое «И ты… мне нравишься».       Внутри было тесно. Очень. По винтовой лестнице можно спускаться едва касаясь острых Жениных костяшек на жилистых руках. Пальцы переплести тоже можно, и очень даже незаметно, но Адриану этого не давали, очень настойчиво хлопая мозолистыми подушечками по тыльной стороне руки.       Пока Женя, по настоянию Адриана, как настоящий джентльмен, сдавал вещи в гардероб, настаивая на вешалке для натуральнейшего кашемира, он рассматривал свое отражение. Сидело все как надо, достойно, не броско и не незаметно.       Женя приблизился, встал плечом к плечу, слегка приподнялся на носочках, вызывая беззлобный смешок Адриана.       — Малявка низкорослая.       Женя не ответил, поджал губы, сдерживая улыбку, положил лоб Адриану на плечо, мотая головой в стороны, прося не шутить и не вспоминать этого.       В театрах всегда особенная атмосфера. Органный — не театр, атмосфера у него другая, более многотонная, тяжело передаваемая даже на фотографиях, такая, которую надо прочувствовать самому. Особое очарование было заключено в воздухе, статуях святых, фресках, узких винтовых лестницах, по первой надо было спуститься, по второй подняться…       В зале темно, казалось, что освещают его не обычные лампы, а старые свечи, сохранившиеся еще со времен застройки. Женя схватил Адриана за рукав и повел к нужным местам.       — Присаживайтесь, — все еще отыгрывая джентльмена произнес он. — Я бы произвел прекрасное впечатление, если бы сказал, что это самые дорогие места, но скажу, что акустика тут почти лучшая.       Ожидание начала прошло в пустых перешептываниях, коротких, пронзающих взглядах, нежных, случайных прикосновениях, легких, почти призрачных.       Что до органной музыки, то на свидания на начальных стадиях отношений в подобные места ходят ради искусства реже, но Адриан пришел и ради него тоже. Удивительное звучание, блики, поблескивание труб, люди, либо слишком нарядные, либо слишком просто одетые, — удивительно театрально-не театрально. Музыка ему понравилась, Ариан посмотрел на Женю, у того на лице едва проскальзывала скука. Видимо, не доставало ему музыкального образования, чтобы судить глубже и тоже немного скучать. Ну и пусть, оценивать музыку с точки зрения обывателя во многом лучше, голова не забита лишними «а тут был классный какой-то-там-прием», или «что хотел сказать композитор, рассмотрим глубже». Он не мог оценить сложность произведения, но зато мог сказать лаконичное «красиво», и в этом «красиво» было бы больше души, чем в любом долгом разборе.       — Мне больше всего та… пятая вроде, понравилась, — начал Адриан сразу после долгих аплодисментов. — Которая пара-пара-пам-пам-ту-ту, — попытался напеть он. — Ну ты понял.       — «Астурия».       — Да-да, она.       — Хорошо сыграл, — согласился Женя.       — Ну вот, вашему величеству не понравилось.       — Почему? понравилось, просто я очень часто тут бывал, настроение уже не то.       — Тогда это исправить надо, — сказал Адриан, резко поворачивая и утягивая за собой Женю. — На набережной в прошлый раз понравилось, значит завершим свидание там.       — Нет, мы потом пирог есть пойдем.       — Уже девять, хочешь меня глубокой ночью домой отправить? — с наигранной наивностью спросил он.       — Придется ласточке у меня переночевать, — Женя цокнул языком три раза.       Опять эта узкая тропинка, по которой надо идти в ряд, обязательно держась за руки, ведь людей нет.       — Быстро все как-то развивается…       — Если было бы быстро, то мы бы еще со школы встречались. Раз симпатия взаимная, зачем бегать друг от друга-то?       — Но ты же бегал.       — Это было шесть лет назад, я за это время уже кредит взять успел, видишь, как возмужал?       Адриан еле заметно кивнул, сжал Женину руку крепче, шел быстрее.       Ночью на набережной безлюдно, точнее, люди были, но настолько мало, что смысла говорить о них нет. Несмотря ни на что, Адриан сейчас настроен командовать, поэтому, не доходя до детской площадки, они спустились вниз, на небольшую бетонную платформу с уродливыми граффити.       Поздний майский ветер был еще недостаточно теплым, чтобы разгуливать в совсем легкой одежде, но уже точно не таким холодным, чтобы хоть кто-то решил надеть шапку и завязать шарф потуже.       — Тебе скоро тридцать, — вдруг сказал Адриан.       — Спасибо, а то я забыл.       — Нет, ну, говорят же, что к тридцати годам, человек уже должен точно знать чего хочет, и, желательно, добиться чего-то… У тебя как с этим?       — Я… — задумчиво протянул Женя. — Халтурка моя меня полностью устраивает, даже приносит прилично. И вообще, мы разве не выяснили, что ничего мне на самом деле-то и не нравится?       — Вдруг хобби какое-то есть?       Женя прыснул со смеху. Навалился, с глупой уверенностью влюбленного в том, что его обязательно поймают и удержат. Шепчет так, словно говорит о постыдном, несерьезном.       — Давай громче.       — Иди ты…       — Не-не-не, надо крикнуть… Как в «Представь нас вместе».       — И что будет?       — Принятие.       Адриан поднес Женину руку к груди, повернулся к реке и прокричал:       — Да, блядь, я шить люблю!       Молчание. Смех. Все это за считанные секунды. Взгляды встретились, сплелись, смешались между собой, очарованные, верные, тихие и вместе с этим такие шумные.       — А спой мне.       — Да что спою-то?       Адриан пожал плечами, отпустил Женину руку, ожидая.       — Ой, ну сейчас придумаю что-нибудь…       В голову ничего не шло, слова выходили неохотно, но, несмотря на это, звонкий голос проносился, казалось, по всей реке, сливаясь с ее течением. Женя подбежал к самому краю, резко развернулся, заставляя Адриана обеспокоенно охнуть. Одарил его своим любимым нечитаемым взглядом.       

И жизнь всю грядущую я отдаю,

      

Рассвет лишь своей славы прошу,

      

Ведь годы ушедшие уже не вернуть…

      Решил не играть с судьбой, отошел от края, схватил Адриана за руки, переплетая пальцы. Крепко-крепко. Вблизи взгляд перестал быть нечитаемым — отчаяние, одержимость и лишь небольшой осколочек надежды.       

Но умрет мое творчество вместе со мной!

      

Сдохну я под забором —

      

Вот так отстой…

      Останавливается, больше слов подобрать не может, поднимает их руки вверх, поворачивается, заставляя Адриана обнять себя, а тот и не против. Казалось, что образ был давно разрушен, влечение было не к нему, очарованию, которое он сам себе напридумывал, а к Жене, что так упорно пытался содрать с себя Адрианову фантазию. Сорвал. Только смысла в этом было мало.       — А мне бы не хотелось… — хрипло протянул Женя, резко сменив тональность. — Сука, даже в ритм не попал. Мы, вообще, опасно близко стоим, — попытался он перевести тему. — Вдруг придет кто…       — Тут бортика никакого нет, мы их раз! и скинем, — усмехнулся Адриан, крепче сжимая Женю, стараясь успокоить.       Так ужасно всегда случается: когда поддержка была попросту необходима, на ум не приходило абсолютно ничего, в такие моменты только физически ее и проявлять, придать лицу самое печальное выражение… Только вот Женя был повернут к Адриану спиной, а в темноте даже при большом усилии вряд ли бы что-то разглядел.       — Вы та-а-акой жестокий, Адриан Георгиевич, — он растягивал каждую букву имени, словно никогда в жизни не слышал чего-то более благозвучного.       — Это жизнь такая, — усмехнулся Адриан.       Говорить не хотелось, усталость пропитала, кажется, даже воздух. Сколько они стояли в окружении могучей реки, отвратительных граффити и безлюдной набережной сказать трудно. Единственное слово, которое подходило — долго, очень долго. У Адриана даже руки вспотели Женю обнимать.       — Страшненько уже, когда к тебе пойдем?       Женя неохотно вылез из объятий, повел Адриана к себе. Ночью лучше держаться рядом, смотреть по сторонам, шептать, чтобы услышать любой подозрительный звук. Но несмотря на все опасения и страхи, ночь, она красива и прекрасна, тусклый свет редких работающих фонарей, что распыляется словно просеянная мука в еще жидкое тесто, тишина и безлюдность, дарующие городу очарование провинции. Да даже редкие вскрики алкашей, хоть и пугают до безумия, но отчего-то ощущаются такими родными, проходят сквозь тебя легким покалыванием, пусть даже и покалыванием совершенно паническим.       Женя жил в обычном доме с обычным подъездом, обычными дверьми и обычными соседями. Внимание больше привлекало то, как он открывает дверь: сначала сделает один оборот ключом в нижнем замке, потом два в верхнем и затем снова в нижнем. За дверью оказалась другая дверь, ее он открыл как нормальный человек.       — Две двери — это какая-то серьезная стадия паранойи, — заметил Адриан.       — Так привычнее, — оправдывается. — Котлету будешь? — а это уже переводит тему.       Квартира не большая и не маленькая, средняя, обычная. Очень уютная, кстати, и чистая донельзя. Адриану даже стыдно стало, когда он носком задел пол возле коврика в прихожей, казалось, что он здесь самый грязный. Приветливые обои в цветочек, тусклый свет, с кухни пахнет пирогом, как Женя и обещал, проходя мимо зала заметил ковер на стене, вернулся, но прямо перед носом захлопнули дверь, велели не входить. Теперь все маленькие детали сложились в одно большое впечатление, квартира была похожа на те, в которых живут милые бабушки с кошками, только вот дом был новый, квартира и ремонт тоже, а интерьер нет. Осталось найти кошку.        Кошки не было, зато был Женя на кухне, бросающий четыре куриные котлеты в ковшик и заливающий их водой. Он посмотрел на Адриана, ответил на немой вопрос:       — Если на плите подогревать — вкуснее будет, — Женя к плите и повернулся, игнорируя рядом стоящую микроволновку. — Котлеты такие же как в тот раз, они же у меня самые вкусные, как я тебя-то без котлет оставлю?       Адриан улыбается, наслаждается хрупким моментом, потому что с Женей никогда не знаешь, в какой день, в какую секунду вся романтика кончится.       Перед Адрианом поставили котлеты с кабачком, на другой половине тарелки гречка, рядом — хлеб, который только что вылетел из тостера. Еще и десерт в виде пирога с брусникой.       — И правда, потрясающие, — говорит он, откусывая котлету.       — Конечно, я ж готовил!       Женя ел вроде неторопливо, но в тарелке у него через пятнадцать минут было уже пусто, а они ведь еще разговаривать успевали.       — Сейчас вернусь, — сказал Женя и убежал.       Через несколько минут вернулся уже со скрипкой в руках и домашней одежде.       — Будем тебя культурно обогащать. Альбенис там тебе понравился?       — Но дядька на органе играл.       — А другой дядька для гитары сочинял. Но вообще для фо-но, — добавил он шепотом.       Женя уселся поудобнее, поставил одну ногу на стул, а другую свесил. Выглядел он очень по-домашнему, так тепло и уютно.       Через несколько, — ну уж очень коротких для того, чтобы Адриан смог налюбоваться, — секунд, Женя заиграл уже знакомый мотив. Пальцы скользили по грифу, словно вобрали в себя всю легкость мира. Он был совсем расслабленный, казалось, будто никаких усилий и не прикладывал. Иногда опасно откидывался назад, в порыве чувств. Не отводил хитрых, искушенных глаз от восхищенных — Адриана. Словно вышел из легенды, какой-нибудь про вампира, где злой-презлой вампир Евгений в ночи охотится на невинных мальчиков, что с первого взгляда готовы всего себя ему отдать.       — Ой, тут пиццикато дебильное, — вдруг цокнул языком Женя, оторвавший взгляд от Адриана и теперь внимательно изучавший гриф. — Ща все будет.       Игра продолжилась. Все та же: домашняя, спокойная и достойная огромного донельзя заполненного зала, по крайней мере так считал Адриан.       — Красиво… очень.       Женя самодовольно улыбнулся.       — А от соседей не прилетит?       — Да пошли они, а ты не сиди с открытым ртом, ты в этот рот котлету запихивай, у тебя вон, десерт еще.       — Переедать вредно.       — Тут есть нечего, какое переедать?       Не только квартира Жени напоминала бабушку, он сам ощущался таким. Поставил перед Адрианом кучу тарелок, и не выпускал из-за стола, пока все не съест.       Вспомнив, что в уличной одежде он Адриана спать не положит, Женя побежал искать во что бы его одеть.       — Я тебе на кровати постелю, — сказал он с футболкой и старыми, потрепанными штанами в руках, стоя где-то на пороге.       — А ты, типа, на диване? А вот хуй, со мной спишь, — Адриан подошел, несмотря на резкие слова аккуратно взял одежду, едва касаясь пальцев. — Где у тебя спальня?       Кровать удобная, белье постельное свежее, даже не понятно, зачем Женя хотел его менять. Белье, кстати, тоже в цветочек. Адриан лежит посреди огромной постели, смотрит в потолок, долго думает, грустно думает. После большого взрыва эмоций, на смену бушующей радости, истерике, приходит апатия. Пустота такая, которую ничто не заполнит, хочется забраться в коробочку и отправить себя посылкой куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто не посмотрел на тебя такого… Такого огорченного, разочарованного, бесхребетного неудачника.       — О чем задумался? — спрашивает Женя, забавляясь, залезает на кровать, мнет под собой матрас.       Адриан пытается сообразить самый приличный ответ, не может, раззадоривает его еще больше.       — О нас, — отвечает лаконично.       — И как мы там?       — Непонятно, — он поворачивается к Жене лицом, рассматривает внимательно, словно хочет запомнить каждую черту. — Ты меня то отталкиваешь, то опять к себе тянешь, потом снова, а теперь, вот… целуешь во вторую же встречу. И вообще, уже часа два, да? Забей, давай спать, правила же нарушаешь.       — Так-так-так, правила уже безбожно нарушены, и их я выполнил пока туда-сюда бегал, а ты давай подробнее.       — Да что подробнее? Все уже выложил.       — А вот этого тут не надо, — Женя привстал и строго посмотрел на Адриана, да так, что тот снова почувствовал себя провинившимся школьником, была, все-таки, какая-то суперспособность у учителей. — Папа говорит, что пока ты молчишь, ничего путного не выйдет, а он у меня человек умный, фигни не скажет, поэтому предлагаю и тебе его послушать.       — Не хочу я его слушать, хочу тебя. Что ты ко мне чувствуешь?       Женя кивнул, плюхнулся рядом, на одну с Адрианом подушку, откапал в глубинах одеяла его руку, вытащил из теплого убежища, покрутил перед глазами пару минут, а после устроил у себя на груди.       — Ты мне нравишься. Пугаешь постоянно своей любовью, но это дело во мне, правда. Никому ведь не хочется, чтобы ему сердце разбивали…       — А мне можно?       — Прости…       — Давай дальше, — беззлобно произносит он.       — М-м-м, ты красивый очень, добренький такой, наивный, но с характером. Заботливый, готовишь классно еще… — Женя задумался. — Не знаю, так много всего, так сложно. Я, когда мы с тобой в первый раз встретились-то, так круто себя чувствовал, стремно было, но ты так слушал меня, так смотрел. У меня тогда парень был, мы год встречались, он ни разу так мной не восхищался. А потом мы снова и снова встречаемся, а ты всегда такой… Ах! еще ты столько умеешь всего, здорово это очень, — пытается придать разговору веселости.       Адриан гладит большим пальцем тот небольшой кусочек Жениной руки, который ему доступен, на секунду отрывает от него взгляд. Снова потолок.       — Когда я тебя в первый раз увидел, мне казалось, я прямо там и расплавлюсь, настолько ты был охуенным, смелым. Жень, ты больше никогда не был таким, мне казалось это я себе в бреду навыдумывал. Знаешь, ты мне просто так нравился и нравишься. Только кажешься забитым, а так — все тот же, изумительный. И хватит прибедняться, ничего не умеет он. Ну, даже если и так, ты трудолюбивый такой, чувственный. И всегда доводишь.       Женя смеется. Не отвечает — боится. Поворачивается, разглядывает внимательно сквозь тьму. Становится каждую секунду все ближе. Целует. Адриан думает, что ради такого поцелуя можно было и подождать, потерпеть разлуку. Чтобы нежно, трепетно и с тем самым «взрослым чувством», к которому и стремился, с таким исключительно небольшим намеком на похоть и таким огромным уважением и хрупкостью. Можно сказать, что ничего трогательного в таком поцелуе нет, но говорил он гораздо больше, чем если бы Женя накинулся на него на втором не втором свидании.       — Ой, — прерывается, нависает над Адрианом, щекоча его щеки, — а я большего сегодня не планировал, — Женя ухмыляется, продолжает нависать, самодовольно задирая нос под лунным светом. — Давай поболтаем лучше?       — А с чего ты решил вообще, что я тебе сегодня и дам? Надо было брать, когда дают, — шепчет Адриан. — Год жди как минимум.       — А с чего ты решил, что я? Жди меня три.       — Сам же на меня через месяц и начнешь вешаться.       — Да конечно.       — Четыре.       — Вообще без секса жить будем.       — Да, можешь даже слово это забыть.       — Секс? — насмешливо повторил Женя.       — Секс, — передразнивает Адриан.       Женя отлипает от него, ложиться с краю, прикрывает глаза на минуту, как бы в знак примирения, потом, когда тишина уже настоялась, шепчет:       — Все равно первый захочешь.       Жене дали подушкой по лицу. Но дали же. В ответ он Адриана снова подминает под себя, наслаждается недолгим мигом смотреть на кого-то сверху вниз, а потом кусает за нос. Резко, неожиданно — то что надо, когда противник увлечен твоими глазами.       — Спорим? — шепчет Адриан не вырываясь.       — На что? — спрашивает с набитым ртом.       — Тысяч на десять?       Женя смеется, прикусывает нос больнее, вырывает тихий «ой», отступает, громко плюхается на подушку.       — Так поболтаем-то?       Адриан кивает, позволяет поднимать сомнительные, но с виду важные темы, поднимает их сам, радуется, грустит. Удивительно. Дошли до бывших, тему можно внести в категорию «Сомнительно».       — У меня до тебя девушка была… — мямлит.       — Не гей, значит, — констатирует Женя и добавляет, сморщившись: — Из этих на половину.       — Видимо. Мы расстались через день после того, как я тебя на площади встретил. Думал, забил уже давно, а нет…       — У нас тогда ничего и не вышло, стоило разве?       — Конечно, — кивает. — Я, считай, изменил… Ну, духовно. Да и кто знает, сложилось бы у нас что-нибудь сейчас с тобой, если бы я ее тогда не бросил. Она замечательная была, — Адриан хитро молчит и продолжает: — не отшивала меня по сто раз на дню.       Они смотрят друг на друга сквозь тьму, больше ничего не говорят. Атмосфера виновато-радостная.       — Хотя знаешь, — продолжает он прошлую мысль, — вот так лежать с тобой мне гораздо приятнее. Именно этого мне все время и хотелось.       Женя не сдерживается, тянется к Адриану для аккуратного, невинного поцелуя в нос, а тот утягивает в менее нежный и невинный. Потом, не дойдя до красивого, финального и мелодичного звука последнего хрупкого прикосновения, отрывается, смотрит с укором.       — А ты про бывших не рассказал.       — Рассказывать дело добровольное.       Адриан хлопает Женю по лбу, любя, конечно же.       — После того, как женился никого не было.       Уголки губ беззастенчиво потянулись вверх. Адриан первый за долгое время. Руки отчего-то сами тянутся к Жене, обнимают крепко-крепко, словно боятся упустить вновь, прижимают ближе, словно нынешняя близость недостаточна, расслабляют, желают получить полное доверие, им это удается.              Просыпается Адриан без Жени под боком, зато с попсой под ухом. Из кухни вот, доносится. Неохотно он встает и плетется по коридору. На пути закрытая дверь, ведущая в комнату с ковром на стене, Адриан борется с желанием заглянуть туда. Победил, он ведь не хочет разрушить то, что сейчас наконец получил. Не хочет. Возвращается в спальню, роется в кармане брюк, достает оттуда небольшой флакон духов, подходит к кровати, пару раз пшикает на простынь и быстро заправляет.       Тихо подходит со спины, наваливается, смеется, получает на действие смущенное «Доброе утро». У Жени на сковороде омлет, по радио «Тату».       — Терпеть их не могу.       — Да? Печально конечно, потому что я не выключу.       — Что это за волна такая, где только их крутят?       — Это кассета, на которой только их крутят, — усмехнулся Женя.       Адриан мученически положил голову Жене на плечо. Терпел он, что называется, с достоинством.       — А что у тебя сладенького?       — Чернослив и яблоки.       Адриан смеется, уже который раз за прошлый вечер и это утро. Так он бы хотел вставать каждый день.