Предрассветные обещания

      Владимир стоял с чашкой кофе напротив Жениной двери, думал: следует ему войти сейчас или позже, чтобы в школу опоздал и урок усвоил. Решил, что гуманнее сейчас, потому что Женя либо не опаздывал, либо не приходил вообще.       Внутри привычная для Жениной комнаты чистота, Женя под одеялом с головой, никакого намека на желание встать и пойти в школу. Владимир привык. Сел на кровать и стал ждать. Дольше пяти минут не прождал, подал голос. Женя не двигается. Тогда нападение: ставит чашку на прикроватную тумбочку, пытается стянуть одеяло. Женя мычит недовольно, держит так крепко, как никогда не держал.       — Я туда не пойду, — шепчет отчаянно.       Шепчет так, что Владимир останавливается, шепчет так, что сердце пронзает противным осколком старой фарфоровой чашки, которой уже давно пора было разбиться, а она разбивается в самый неподходящий момент на кусочки ужасно мелкие.       — Что-то случилось? — только и может выдавить он.       — Ничего, оставь меня, пожалуйста.       Владимир принимает новую попытку стянуть одеяло, вступает в эту нелепую перепалку с Женей, в которой на короткие секунды побеждает. Смотрит на эти синяки, прячущиеся от него, стыдящиеся его. Беспокоится, боится.       — Это там тебя? Где еще били?       — Нигде.       — Врешь.       — Я их тоже бил.       — Врешь, — только и повторяет Владимир.       — Как я могу врать, ты же меня в секцию водил. Им тоже досталось, точно.       — Жень, ты серьезно? Хватит дурью маяться! Вставай в больницу пошли. Сколько их было?       — Один.       — Врешь.       — Но я им всем тоже показал.       — Фигу? Я тебя не знаю будто. Как только добреньким таким вырос…       Владимиру доказывать что-то было бесполезно, он точно знал: Женя никого не ударит, даже слова поперек не вставит.       — Сказал, что у меня ВИЧ, — Женя приподнялся, придерживая прячущее его от мира одеяла и сплюнул три раза через левое плечо. — Они тупые, даже объяснять пришлось.       Владимир слегка приподнял брови, но ничего не ответил. В больницу он его, все-таки, вытащил. Ничего страшного, сказали. Он верит, надеется.       Женя в школу идти был не намерен, его и не выгоняли, не смели. Он один целыми дням. Лежит, вроде ест, даже убирает за собой. Когда Владимир приходит признаков жизни старается не подавать. Стыдится чего-то.       Без Жениной игры вечером слишком тихо, без его болтовни тихо. Жени в доме стало Владимиру мало. Его необходимо было проведать, утешить, но как это сделать непонятно, еще лет десять назад поставили между собой стеклянную стену, за которой спрятали и себя, и все самое важное. За стеной у Жени, конечно были люди. Все, кроме него, как считал сам Владимир. Обидно, досадно, но Владимиру это не мешает, он поднимается с ободранного табурета и идет в раздосадованное царство.       В комнате тихо, на кровати под одеялом прячется комок, нарушающий правила. Значит, печалька не печалька, а целая печалища, даже после смерти бабушки правила не нарушались, а тут…       «Ну, подумаешь, подрался, велика трагедия», — саркастичная мысль грозилась перекрыть сочувствие, поэтому он резко и грубо отбросил ее, что-то вспомнив.       Владимир сел рядом, провел рукой по, как ему казалось, голове и молчал. Не знал, что надо сказать.       — Зачем вы меня не убили? Стыдоба-то какая, мерзость. Не трогай меня. Не смотри.       Владимир опешил, на секунду даже хотел правда уйти. Не стал. Лег рядом, обнял. Жене верить нельзя, вот так не обнимешь, когда сказал не трогать, а он и обидится.       — Эй, ну ты чего? Ты же у меня самый-самый лучший, какая стыдоба?       — Отвратительно, мне не нравится ощущать свое тело в пространстве, понимаешь? Так стыдно, не хочу вылезать.       — Не вылезай, — Владимир прижался сильнее. — Но потом что делать будешь? Не получится же всю жизнь тут сидеть.       — Думаешь?       — Думаю. Хочешь в другую школу? В эту все равно дороги закончились, да?       Женя не ответил, вроде кивнул.       — Солнышко, ну посмотри на меня, — продолжает Владимир, не прекращая попытки стянуть одеяло под видом поглаживаний.       Повлиять удалось. Женя поворачивается под одеялом и чужой рукой. Уже виднеются длинные пальцы, лохматые пряди и только один глаз. Все, больше Владимиру показывать не стали. Но хоть живой, шевелится же.       — Все хорошо будет. Слышишь?       — Прости, только время твое трачу, — он смотрит вниз, боится на отца.       — Глупости какие. Завтра же пойду документы заберу, хорошо? — с особой нежностью в голосе проговорил Владимир, умалчивая о том, что собирается всему педсоставу знатно потрепать нервы. Они, видно, забыли о нем.       Опять кивает только.       — Есть потому что надо больше, даже сил ответить нет.       Женя не ответил. С Владимиром, конечно, легче, но непривычно. Радовало, что тот был рядом, пока он не погрузился в очередной мутный сон, из которого тяжело выбраться.       В старых трениках, истерзанных заплатками сиделось удобно. На туалетном столике в бабушкиной комнате беспорядок, что удивительно. Кисочка от туши валяется где-то в углу, пачкая столик, одинокая черная коробочка уже не только без кисточки, но и почти без туши, разбитые тени печально смотрятся в трюмо. Женя тоже смотрит. Там не он, не его растянутая футболка и старые треники, не его оскорбленные глаза…       Оба зеленые. Все зеленое, перчатки на Жене в отражении… платье. Губы такие красные-красные. И взгляд, обозленный, искушенный и при этом жалостливый. В комнате того Жени все залито желтым светом уличного фонаря, который освещает такую же неприбранную комнату. Все в пыли, на полу возле шкафа смешиваются воедино белая и красная жидкости, медленно растекаясь по зазеркальному пространству.       Сердце бьется быстрее, в беспорядке столика он находит карманное зеркальце, трясущимися руками хватает его. Смотрит. Голубые. Оба. Вид растрепанный, подчеркнуто мужественный, нелепый, напуганный. Трюмо странно шевелится, точнее, внутри что-то странно шевелится. Рука в потрепанной перчатке оперлась о столик, другая тянется к Жене. Вид у того, что в зеркале, тоже не очень, но все движения такие утонченные, аккуратные и этим пугающие. Непонятным образом он царапает столик когтями, порвавшими перчатки. Его мышцы напряжены, лицо слега искажается от приложенных усилий.       Бам! Стул опрокидывается, Женя оказывается на полу, из зеркала наполовину вылезает он. Так похожий на него. Медленно, испытующе… Хватается за опрокинутый стул, взгляд не отводит. Зеленый-зеленый.       — Ты меня не любишь, — говорит он. — Почему? Люби меня, пожалуйста.       Отражение плачет. По-детски наивно, словно в мире нет ничего, пока его не любят, словно любовь к нему — это московская конфета за витриной магазина. Конфеты получают редко. Конфеты надо заслужить.       Женя тянется к отражению, хочет утешить. В первый раз за все недели, что оно приходит к нему. Новое чувство наполняет разум. Взаимность. Отражение тянется на встречу протянутой руке. Довольное, но плакать не прекращает. Его лицо искажается все больше, становясь совсем уродливым от тяжелой улыбки и опухших глаз.       Оно появилось в страхе и ненависти. От страха и ненависти отвержено.       Комната пропадает. Улей. Толпы пчел летают туда-сюда, в глазах рябит, заплаканное отражение пропало.                     Женя неохотно открывает глаза. На несчастный звонок настойчиво давят, заставляя непрерывно жужжать. По дороге из комнаты захватывает плед, комком валяющийся на полу после беспокойного сна, прячется в него. После долгого лежания голова болит при ходьбе, в глазах темнеет.       С глухим стуком открывается первая дверь. Женя смотрит в глазок. Ада. Беспокойная какая-то.       — Че зыришь, открывай.       Не стоило отцу все двери закрывать. Женя мотает головой, потом понимает, что Ада его не видит.       — Ты зачем пришла? — хрипит он, запинаясь от отвратительности собственного голоса.       — Долго прогуливаешь, вот и все. Открой, посмотрю на тебя хоть.       Друг от друга они не могли спрятаться даже за дверью. Чувствовали всегда, когда что-то не так. Такая непонятная связь, когда не договариваясь одеваетесь почти одинаково, или одновременно начинаете читать одну книгу и бросаете в одно время на тех же главах, или просто понимаете друг друга с полуслова. Пугающе приятно.       — Я один побыть хочу.       — Две недели уже?       — Ты следишь за мной?       — Это не я следила.        — То есть за мной кто-то следит? — а это был уже совсем не веселый тон.       — Да что тебе Дусяшка сделает? Втрескался, вот и ищет.       — Дусяшка?       — Адриан.       — А, Георгиевич… Передай ему, что парень должен быть выше меня. И это не его вина, что ты его возраст выдала, так что пусть винит тебя в том, что такой распрекрасный Женечка ему не достался.       — Так на рост плевать? — посмеялась Ада.       Ада не была за стеклянной стеной. Она была внутри, с ней все становилось как надо. Они оба были за одной стеной, так легче.       Женя коснулся замка, провел по нему пальцем. Не удержал голову, оперся на дверь.       — Я к тебе сорвалась, теплый дом оставила позади, а ты… Вот так ты меня любишь, да? — Ада театрально поворачивается, наваливается на холодную железную дверь и прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу.       Женя ломается, или, если говорить точнее, прогибается. Дверь звонко открывается, Ада ловко проскальзывает внутрь, вешает медвежью дубленку на крючок, скидывает кое-как ботинки, с каждым шагом заставляет Женю отступать. Наступление было отложено — сначала мыть руки, потом все менее важные дела.       Руки вымыты. Правда теперь наступление на Женю было отложено ради наступления на холодильник.       — У вас все время одно и то же…       Впрочем, голодную Аду мало волновало, что еда у Жени не разнообразная, она хотя бы всегда есть.       — Лягушонок, у тебя что стряслось? — спросила она, доставая суп из холодильника, поморщившись от вида друга.       Женя мотает головой, садится, облокачивается о стену, все еще спрятанный под пледом.       — Ну хорошо, ты хоть живой.       — Да Макс… придурок, — раздраженно начинает он.       — Бросил его наконец? — Ада ставит суп на плиту, неторопливо помешивает.       — Не знаю, вроде нет… Мы с ним не общались после каникул, а может, все уже.       — Да пошел он, и имя у него дебильное. И вообще, кто засасывает в гаражах, а потом гнобит, стараясь сделать вид, будто ничего не было? Фу, не пойму, что ты в нем нашел. И ведь хотел же избить, хотел! Нет, блядь, мутить начали. Фу! так что он сделал?       — Фотка с Нового года… Урод, отобрал и на доску повесил.       — М-м, смотри, как любит тебя, — усмехнулась Ада. — Еще бы всем раструбил о том, что встречаетесь. Ах, прошу прощения, он ведь у нас по девочкам, точно-точно, все вопросы к тебе только.       Она хотела было спросить, чем закончилась история, но повернувшись в продолжении не нуждалась: лицо у Жени было говорящее. Ада кивнула, даже без саркастичной улыбки.       — Папа знает?       — Конечно, но из-за чего — нет. Думаю, это ему знать и не обязательно.       — Что делать планируете?       — Перевод…       — И все? — удивилась Ада.       — А что надо?       — Нет, ты, конечно, говоришь, что дядьвова не такой, он выше этого и все дела. Но давай честно, — она повертела ложку в руках и повернулась к Жене лицом, — он на всех фотках с этими… как их там?.. Перкевскими? как родной. Еще, с твоих же рассказов, они их никогда не трогали… Что, только потому, что никто не отсвечивал? Но не в этом дело. Так вот, мне кажется, всех надо отпиздить, а Максончика больше всех! — заключила она, засунув столовую ложку в рот.       — Папа не бандит.       — Ну, сейчас он, вроде как, журналист.       — И не был им, — еще более недовольно пробубнил Женя, но, ненадолго замявшись, добавил: — Но я ему скажу, чтобы не обижал никого из-за этого…       — Ой-ой-ой, — продолжила разжигать недовольство Ада, но, осознав что-то, быстро перестала.       Грустить Аде было тяжело, когда друг говорит о переводе в другую школу, а все дороги ведут к тебе. Суп кипел, можно было рыться в подвесном шкафу и пытаться подавить выдающую всю твою натуру лыбу.       — Ты же и на меня налила? — уловил настроение Женя.       Поддался.       — Конечно, Жабка ты моя ненасытная.       За обедом неподходящие темы обсуждать нельзя, да и настроение отчего-то резко поднялось. Поэтому с набитым ртом разговор велся о песнях, сплетнях, ювелирке и насущном. Для откровений слишком рано, искренность… она после двенадцати.       Наконец в более-менее приличном настроении, Женя залез в шкаф под подоконником, долго копался, но отыскал все-таки пакет с «Краскошей», шоколадно-вафельными конфетами, обернутыми в оранжевую бумажную упаковку.       — Немножко только, — предостерег он.       — Вау, это чтобы не грустил?       Женя довольно кивнул.       — Так вот, я не закончила, Максончик гондон использованный, однокласснички тоже. Вот теперь все.       После такого громкого заявления перемывать окружающим кости необходимо было еще как минимум час. Этим они и занимались.       Зимнее солнце быстро убегало. Начинало темнеть. Сидеть на белом табурете уже попа затекла, ребята переместились в Женину комнату.       Ада без стеснения стягивает с себя черный сарафан, оставаясь в одном бюстгальтере и колготках с начесом, нагло плюхается на кровать рядом с Женей, отвоевывая себе хоть маленький кусочек пледа.       — Лягушонок, я тебя так люблю, — протянула она, сгребая укутанного пледом Женю в охапку.       — И я тебя…       — Как скромно. А ты только представь: вот расстроился до такой степени, что убил Максончика, кому ты первому об этом скажешь?       Женя задумался, посмотрел сначала на Аду, потом в окно.       — Тебе.       — Потому что любишь меня.       — Потому что люблю тебя. А если ты кого-то убьешь?       — Если я убью кого-то — труп закапываем вместе.       — Конечно, — он улыбнулся, прижался сильнее, уютнее.       После таких признаний разговоры излишни и бесполезны. Любые разговоры с друзьями бессмысленны, а если и имеют хоть что-то похожее на них, то зачастую это уже миллион раз обсужденные темы. Но даже из разговоров очень тяжело по-настоящему понять человека, а без разговоров — невозможно.       Разговаривать, впрочем, и не всегда надо, по-настоящему с человеком хорошо, когда можно просто молчать, не думать ни о чем и обо всем сразу. Ада и не думала ни о чем, просто приятно, когда ей доверяют, позволяют обхватить со всех сторон. Признают и любят. А любят редко, любят неискренне, а чем неискреннее это чувство, тем больше желание гоняться за чем-то настоящим.       В потоке вязких мыслей на расслабленное состояние прибежала дремота, укрыла собой, как одеялом, спрятала ото всех, укутала мнимым теплом. Ее вдруг спугнули и развеяли прах по заснеженным тротуарам, вместо песка. Видимо, Владимир домой вернулся.       Точно.       Это его дом и Женин.       Ада тут не живет.       Сейчас она поздоровается с дядьвовой, закутается в медвежью дубленку, откажется от сопровождения. Бесполезно. Пойдет с Женей до дома, — стараясь не показывать и так очевидную для него слабину, — до пустой, уставленной сервизами и прочими непонятными старыми штуками, которые, очевидно, дороже нее, квартиры.       Ада останавливается под высоким фонарем, хруст снега под ногами прекращается, она смотрит на Женю серьезно. Снежинки лениво опускаются на асфальт, наслаждаясь неестественным желтым светом.       — Знаешь, мне иногда кажется, что мне рады только у тебя, — хриплым голосом произносит она.       Женя чувствует ее боль, даже если Ада не осознает ее. Он расплывается в ободряющей улыбке, думает, что сказать.       Не знает.       — Конечно тебе будут рады не только у меня. Вот увидишь, мы же еще так молоды, — Женя хотел утешить, но слова его отчего-то звучали так грустно.       Ада качает головой, поджав губы.       — Значит, друг у друга будем только мы.       — Тогда… давай поженимся, — выдает она, не думая.       Он удивился, растерянно оглянулся, будто предложить могли кому-то еще. Пока Женя собирался с мыслями, Ада поспешила объяснить:       — Если до… до двадцати пяти у нас никого не будет, я хочу, чтобы мы были вместе законно. Это разве не будет здорово?..       Женя наконец понял ее. Подойдя ближе, он взял Аду за руку. Тонкая холодная кожа соприкоснулась с теплыми толстыми варежками.       — Смотри, скоро кожа отсохнет и слезет, — прошептал он. — А ты за меня замуж хочешь, чтобы мою шапочку с помпончиком забрать, да? — рушить атмосферу Женя умел.       — Да кому твоя шапка идиотская нужна, — ответила Ада, смущенно улыбнувшись.       — Тебе, — Женя помахал головой в стороны, чтобы пушистый помпон издевательски покачался.       Смущенная улыбка коснулась и его губ. Женя приблизился к Аде почти вплотную. Коснулся своим лбом ее, и, легко посмеявшись, сказал, так тихо, словно озвучивал свою самую трепетную мечту:       — Так… как ты хочешь, чтобы я сделал тебе предложение?       Ада не отвечала. Женино тепло перешло ей, смущение и нервность сменились расслабленностью.       Редко завывал ветер, подгоняя покалывать лица холодные снежинки. Желтый свет фонаря казался солнцем, окруженные невысокими домами, они были словно в крепости. Правда, подглядывать можно не только находясь снаружи, но и внутри. Хотя какая разница, они же разного пола, им позволено вот так стоять в обнимку, прижавшись друг к другу замерзшими лбами, скрывать слезы, замораживающие щеки.