Предрассветные обещания

      Где-то возле раковин послышались глухие шаги. Женя засуетился, прижал рюкзак покрепче к груди, левой ногой пытался быстро опустить крышку унитаза. Когда это сделать получилось (и даже очень тихо), нервными движениями помог Аде на нее встать.       Шаги приблизились, появился голос, строгий такой, недовольный. Завуч. Ругаться начал, Ада с Женей перепугаться успели уже на десять лет вперед, пока не вспомнили, что после них в туалет зашли какие-то мальчишки с сигаретами.       Мальчишки ушли, завуч тоже. Свобода. Выдох. Звонок.       Женя выходит из старой белой кабинки прикрывает за собой дверцу, смотрит по сторонам: зассанные писсуары, окно посреди туалета, все как обычно. Идет дальше, довольно чистенькие раковины зазывают помыть руки, он им поддается, выглядывает в коридор: толпа детей и никаких опасных учителей. Возвращается, берет Аду с собой.       — Бежим-бежим, — приговаривает, пока они несутся по длинному коридору, оббегая детишек из началки.       — Плевать уже, не спалили, а значит, пронесло.       Они спрятались за деревянной дверью на лестничной площадке. Молчание. Смех, нервный, опьяненный.       — Русский?       — Нет, ОБЖ.       — Если ОБЖ, то пойдем домой.       — А вдруг русский все-таки?       В унисон шагая сначала по лестнице, потом по серому, унылому коридору, они оказались напротив кабинета русского. Ада слегка толкнула дверь, та приоткрылась со скрипом. Внутри одноклассники.       — Бля… — протянула она. — а так жрать хотелось.       Нехотя прошли внутрь, осмотрелись… Все последние парты заняты, но наглости им было не занимать. Кивнув друг другу, окружили последнюю парту третьего ряда, за которой уселась сюсюкающаяся парочка.       — У нас тут голубки спрятались, — пропела Ада.       — Безграмотным лучше впитывать знания с первой парты.       Безграмотные голубки все же ушли, после нескольких попыток Жени с Адой. Конечно, в большей степени это была ее заслуга, всем своим видом Ада заставляла прислушиваться к ней, жестокое дружелюбие, как бы странно это ни звучало, производило неизгладимое впечатление на окружающих. Они радостно уселись за низенькую парту, но не успели вдоволь насладиться моментом, как раздался ужасно громкий, раздражающий звонок. Пришлось встать.       — Он ей изменяет, — прошептала Ада, наклонившись к Жене, поняв, что стоять им предстоит еще долго.       — Серьезно? Кому он с таким-то кривеньким личиком сдался?       Ада улыбнулась, кивнула на девочку, стоявшую возле третьей парты первого ряда.       — Она слишком хороша для него. Но раз знает, что у него девушка, должно быть, такая же сука.       — Как у такого идиота только выходит стольких девушек соблазнять? Надо бы у него поучиться.       Наконец посадили. Радость какая. Они пытаются что-то слушать, вроде даже выходит. К Жениному локтю подкатывает оборванный край тетради, на котором уверенным почерком красуется: «Пойдем в кафетерий?»       Женя думает, больше не слушает, ну и не страшно, все равно отец потом сам русский с него трясти будет.       «У меня денег нет».       «Пиздишь, как дышишь».       Женя не ответил, нахмурился, отчитал Аду взглядом. Ее, правда, не пробрало.       «Позовем вредного знакомого? Ему там грустно одному, наверное», — продолжает она.       «Тебя кто-то заставляет с ним тусоваться?»       «Да правда жалко просто».       Женя недовольно поставил запятую после «да», получив от Ады ручкой по руке.       Мятой бумажкой больше никто не обменивался. Когда настроение слушать вернулась, слушать уже было нечего, только писать.       Со звонком они одними из первых выбежали из кабинета, поискали расписание вредного знакомого, потом отправились на писки его самого.       Из кабинета выходили восьмиклашки, самым последним, в гордом одиночестве, шел вредный знакомый, с правильной осанкой, высоко задранной головой, еще не сошедшей детской припухлостью, школьной формой, как у всех, но сидевшей на нем изысканно. Непонятно, что он такого с ней сделал, но это явно была не только заслуга человека, который, как говорится, красит одежду.       — Дусенька! — крикнула Ада, подняв высоко руку.       Адриан опешил, встал как вкопанный, но быстро опомнился, подбежал к ним и дальше не знал, что делать. Хотелось сверлить Женю выпытывающим взглядом — посмотрел на него и расхотелось. Утыкается взглядом в пол так же быстро, как уставился на него.       — Вы же знакомы, верно? Представлять не буду, — пролепетала Ада, делая вид, что ничего не замечает.       — Ну… — протянул Адриан, стараясь придумать хоть какой-нибудь повод, — давно не виделись все же, да и день тогда был… не самый благоприятный для знакомств, — мило улыбнувшись он протянул Жене руку. — Давайте знакомится нормально. Адриан.       — А ты руки помыл? — спросил он, скривившись.       Издевательство.       Издевательство и ничто иное. Как можно из имени, которое используют, чтобы обругать, или простонать ночью в одиночестве, сделать нечто настолько секретное и недоступное? Адриан ответа не знал, знал только, что до ужаса взбешен, рассержен и расстроен, а ему нельзя.       — Нет, блядь, в туалет сходил, облапал все что можно, а потом книжку из библиотеки на уроке читал, ну, знаешь, которую до меня еще человек тридцать, сидя на унитазе, читали.       Женя только и смог протянуть «Фу». Такое до ужаса сексуальное, даже с трудом можно поверить, что ему противны слова Адриана.       — Вот и поболтали, — снова напоминает о себе Ада. — Мы в кафетерий собирались. Ты идешь с нами!       Адриан нахмурился, покрепче вцепившись в лямки черного рюкзака.       — Давай же! У тебя же совсем нет друзей кроме нас. Это, конечно, подозрительно, но ты все равно хороший, — она обошла Адриана и обернулась, ожидая от него действий.       — У меня друзья и получше некоторых есть, — пробубнил он, но за ребятами пошел.       Шел он слегка позади, внимательно вслушиваясь в каждое слово, надеясь хоть подсказку выцепить. Бесполезно. Минут через пять, когда они уже успели собраться и переступить через гнетущий порог школы, Адриан бросил попытки узнать о предмете своего обожания хоть что-то, кроме того, что тот недолюбливает Новосибирск, но это он еще в Новогоднюю ночь узнал.       На улице Адриан как-то осмелел, поравнялся с ними. Идет, неуклюже задевая Женю своим плечом, спрятанным под тремя слоями одежды, а на Жене слоев, наверное, гораздо больше.       Изредка Адриан решался поднять взгляд на Женю. Вот аккуратная, нежная, одинокая родинка на шее красуется над шарфом, цвет которого заставлял Адриана еще больше трепетать перед ним. Кобальт. Ядовитый, убивающий оттенок, высасывающий все мысли. На подбородке еле заметные волоски, так по-взрослому. Густые, почти сросшиеся черные брови, по ним бы провести трясущимся пальцем и уложить как следует… Женя опускает глаза. Невероятные Женины глаза смотрят на Адриана, пока он смущенно отворачивается и смотрит на предвесеннюю грязь.       Когда Адриан соглашался пойти за ними, он совершенно не предполагал, что пойдут они далеко. Огражденная площадь, которая за нелепым деревянным забором пряталась, наверное, дольше, чем Адриан живет, была уже позади. Повернув пару раз, оказались на другой улице и наконец он смог найти то, на что можно пялиться, а то Женя всем видом уже показывал, что Адриану, хотя бы ради приличия, можно посмотреть и на что-то другое.       Они направлялись в сторону страшненького девятиэтажного дома. Бросался в глаза слишком яркий кирпич, который из-за этого выглядел грязным, когда-то белые, казавшиеся кривоватыми, балконы. Дом издали выглядел до того убого, что Адриан потерял возможность смотреть на что-либо другое, даже на Женю. В этот миг расплылись понятия красоты и уродства. Жуткое, тревожное становилось истинным идеалом, тогда как былая красота для него теперь являла собой начищенную до блеска, безликую безделушку.       Он оторвался от дома, но только потому, что беззаботный разговор Жени и Ады внезапно стих, прерванный телефонным звонком. Адриан снова не мог смотреть ни на что и ни на кого, кроме Жени. Молчаливый, он стал вдруг иным. Виделось теперь в его внешности что-то похожее на девятиэтажный дом. Красота такая грязная, животноподобная. Еще более очаровательная, чем прежде. Адриана вдруг передернуло, как часто бывает, он огляделся. Мир резко стал другим. Более серым, но каждый оттенок глубже. Словно яркая детская комната начала рушиться, и из ее крохотных кусочков теперь строится хлипкий мост куда-то вдаль. Либо этим же вечером он будет безвольно лежать на кровати и смотреть в потолок, не в силах побороть апатию.       Адриан шел с широко распахнутыми глазами, но невидящим взглядом. Он запнулся перед лестницей, и только тогда, проморгавшись, вернул свою душу в тело. Женя посмеялся над ним, но это не обидно, он ведь даже придержал его за локоть. Это прикосновение отдалось теплом по всему телу, хоть Адриан и не чувствовал его кожей.       — Под ноги смотреть надо, — предостерег Женя.       Адриан кивнул, не заметил, как по лицу расползлась глупая улыбка, выставляющая его чувства напоказ. Да она же кричала не только Жене, но и прохожим: «Смотрите, мне нравится этот парень!»       Женя, ухмыльнувшись, поставил Адриана на место. Ада, спрятавшаяся за Жениной спиной, смотрела на него с издевкой, но как только заметила его взгляд, побежала вверх по лестнице и скрылась за дверью. Адриану стало за себя стыдно, он постарался придать лицу такой мужественный вид, какой был только у зарубежных моделей в журналах.       — Спасибо, я в порядке, просто задумался, — сказал он, и пошел за Адой.       Женя догнал Адриана, и нарочно шел к нему вплотную.       — Как тебе верить, когда все лицо красное, ты случаем не заболел? — прошептал он, наклонившись к его уху близко-близко.       Адриан еле сдержался, чтобы не подпрыгнуть от такого внезапного внимания. Он уже подбирал слова, когда Женя прыснул со смеху, не стал его дожидаться и ушел вперед, открывая дверь, он обернулся, чтобы подмигнуть Адриану.       Внутри оказалось очень уютно, напротив окна на стене весела разделочная доска с вырезанной жар-птицей, высокие круглые столики (на некоторых из них были крошки), запах свежей выпечки и разговоры взрослых на обеде. Адриан подошел к Аде с Женей, стоявших возле линии раздачи.       Пока Ада выбирала, Женя уставился в свой полупустой кошелек.       — Давай… я заплачу за тебя? — вдруг сказал Адриан.       Такого он от себя не ожидал, но Женин взгляд, последовавший после этих слов, сильно ободрял. Хотелось порадовать его еще чем-нибудь, но пока такой возможности не было.       Женя протянул тихое «спасибо», и начал с энтузиазмом заполнять поднос. Места не хватило, он послал Адриана за еще одним.       Адриан не знал, стоит ли ему возмущаться. Точно не хотелось. Как он мог Жене отказать, ведь именно в этот момент, казалось, их отношения сдвинулись с мертвой точки.       — Да ты не переживай, я и тебе чуть-чуть взял, — весело протянул Женя. — Будешь булку-сердечко?       Он кивнул, не в силах хоть что-то сказать. Расплатился, поплелся за Женей.       Ада стала больно веселой. Адриана это бесило. Она знала его лучше всех, и смеялась над ним, соответственно, громче.       — Как у тебя в школе дела, Дусенька?       — Нормально, — мямлит он.       — Нормально бывает разных типов нормальности, знаешь ли, может, все на самом деле ужасно. Это… знаешь, как в отношениях. Все считают, что когда мужчина с женщиной — это нормально, а мы тут, говоря о нормальности, подразумеваем только однополые отношения. Поэтому твой ответ не засчитывается, Дусь.       Адриан постарался вернуть себе мужественный вид с обложки журнала. Видимо, не выходило, потому что на ребят это не производило впечатления. Ему нервничать нельзя, поэтому с горем пополам он приходит в себя.       — Все хорошо.       — Тебя ведь никто не обижает? — продолжала Ада.       Пока они пытались друг из друга хоть что-то полезное вытащить, Женя доедал булку. В неловком молчании он поднял взгляд, посмотрел сначала на Аду потом на Адриана, пожал плечами, чтоб отстали, он ведь не виноват в том, что разговор у них сегодня не клеился. Женя в этом сильно заблуждался. В том, что у Ады с Адрианом сегодня не клеился разговор виноват был именно он, несмотря на то что сам Женя этого не замечал.       Впрочем, не замечал этого Женя недолго. Посмотрев на обоих с минуту, он протянул свое сексуальное «А», кивнул, слегка приоткрыв рот и сказал:       — Дурью маетесь. Все равно никому из вас я не достанусь, — добавил он с усмешкой, подперев подбородок тыльной стороной ладони.       — Кому ты нужен, — в унисон возмутились они.       Женя наиграно оскорбился, покачал головой и продолжил жевать булку.       — Вам нужен, — после паузы сказал он. — Тебе, — Женя указал на Аду, — потому что так, как дружу с тобой я, не сможет никто, а тебе, — Женя перевел палец на Адриана, — потому что ты в меня втюрился. Видите, как все просто, — самодовольно заключил он.       Правда была постыдной, они замолчали. Женя на ответе и не настаивал, просто молча наслаждался своей востребованностью.       Но недолго, как это обычно бывает у порядочных людей, после колких фраз выходит совесть.       — Не надо ссориться. Мир и дружба, — произнес он, уставившись в середину стола.       Стыд отступил, но, как и прежде, не говоря ни слова, они продолжили есть.       Адриан не любил есть в чьем-то обществе, он вообще что-либо в чьем-то обществе старался не делать, поэтому за столом вел себя неуверенно и ел медленно. Еще и Женя, доев быстрее всех, не сводил с него глаз. Наказывал. Демонстрировал, как неприятно такое излишнее внимание. Он даже когда с Адой разговаривал не сводил с Адриана взгляд.       — Я вот смотрю на тебя и думаю: «Ну как же можно так ходить-то», — начал Женя перед выходом. — Адриаш, ну так же нельзя, — он подошел ближе и туже завязал шарф на шее Адриана.       То, что Женя помнил, как его зовут, доставляло Адриану удовольствие, но в то же время печалило — ведь Адриан не помнил его имени. Вот так, первая любовь, а даже как звать не знаешь!       На обратном пути у Адриана с Адой было перемирие, Женю делить перестали и общались нормально. Возможно потому, что решили, что его на всех хватит, возможно потому, что ссориться им было глупо и бессмысленно.       Когда Женя ушел с их двора, Ада и Адриан направились к подъезду.       — А я с ним дольше знакома, — толкнула его Ада.       — Ну и что! Я с ним дружить и не собираюсь.       — Эй, — она повернула Адриана к себе лицом и наклонилась, — Жабке высокие нравятся.       — Тогда будет ходить наклонившись.       Ада отпустила его, никак не прокомментировав столь смелое высказывание.       Адриан сидел за столом и аккуратно вырезал картинки из журнала. Вести дневник давно вошло в привычку… Даже не так, заполнять дневник каждый вечер — обязанность, ритуал, долг и важная задача. Сначала Адриан рисовал что-то, потом вырезал что-то, потом таскал всякие бумажки отовсюду, пока не удовлетвориться получившейся композицией. Наклеив все на чистые страницы дневника можно и написать что-то, очень аккуратно и неторопливо, правда понятности это его почерку не прибавляло.       Внезапно дверь открылась, на пороге стояла Сесилия.       — Мам, ну стучись, — недовольно вскрикнул Адриан, пряча своим телом дневник.       Сесилия прошла вглубь комнаты и встала за Адрианом, положив руки ему на плечи.       — О, опять эта девочка, — сказала она, посмотрев на карандашный набросок.       С Женей.       С этим его обворожительно-раздражающим кобальтовым шарфом.       Адриан хотел возмутиться, хотел, чтобы она поняла, как заблуждается. Не стал. Не хватило сил. Не хватило смелости.       — Пойдешь чай пить? — примирительно спросила Сесилия, скрестив руки на его груди и поцеловав макушку. — Ты у меня мальчик хороший, уверена, всем-всем девчонкам нравишься.       Адриана ее слова опечалили, хотелось рассказать, открыться. Нельзя. Пока мама его любит — нельзя.       — Сейчас подойду.                     Чтение книг в школе делает тебя в глазах остальных более загадочным. Адриан и так общался только с Колей, поэтому точно-точно был загадкой для остальных. Так ему, по крайней мере, казалось. Вот он сидит, пытается осмыслить прочитанное, как сзади к нему подкрадываются, нависают над ним, упершись руками в стол. Адриан не поднимает глаз, наоборот опускает, прячет их под ресницами и тонкими веками, как дракон прячет свои единственные сапфиры в коллекции. Кончики чужих волос щекочут виски, он не сдерживается, смотрит наверх. Женя. И пахнет так мужественно — Сибирью, весной, дикими ягодами. Женя прижался к нему вплотную и переместил руки со стола на плечи Адриана.       — Что читаешь? — спрашивает он не слишком громко, но в школьном шуме это было скорее слишком тихо.       — Книгу, — еле выдавливает из себя Адриан.       Женя усмехнулся. Он почувствовал это макушкой.       — Давай вслух тогда, раз названия не знаешь.       Адриан сначала открыл рот, потом закрыл, и так несколько раз. Не мог же он сказать: «Ты слишком быстро, у меня из-за тебя голова кружиться, текст расплывается, а мозг плавиться и, кажется, вот-вот из ушей выльется!» Волосы у Жени еще были мягкие. Такие мягкие, что помимо прочего, Адриану приходилось контролировать и руки, которые так и хотели зарыться в его волосы.       — У тебя концы секутся, текст закрывают, — попытался огрызнуться он, но вышел только очень неуверенный лепет.       Теперь Женя смеется. Прячет свой смех от посторонних глаз в Адриановых волосах, заставляя его напрячься еще больше. Вдруг, тепло пропадает. Женя отступает. Адриан еще не решил, обрадовался он или расстроился, как Женя отодвинул стул рядом с ним и в своей манере, очень сексуально, сел.       Он поставил локти на стол, сложил руки в замок и подпер ими щеку. Смотрел на Адриана с таким издевательским очарованием. Было в этот момент в нем что-то женоподобное, но Женя при это выглядел так естественно, что ни у кого бы язык не повернулся в этот момент крикнуть ему: «Педик». В его женоподобности, казалось, заключалась такая сила, с которой невозможно не считаться.       — Нравится? — выдергивает Женя его из размышлений.       — Что? — он опешил, совершенно не поняв вопроса.       Женя ухмыльнулся, не сводя глаз со смущенного Адриана.       — Книга нравится?       — А, да… — вышло даже, как-то разочарованно.       — Больше, чем я?       На этот раз Адриан не смог даже головой в стороны покрутить, совсем ничего не мог. Впал в непонятный, сладострастный ступор. Уличенный и не понимающий, что с этим делать, он молча смотрел на Женю вытаращенными глазами.       Адриан, впрочем, был достаточно миловидный, умел всегда вызвать к себе интерес, если не загадочностью, так внешностью. Миловидность его, очевидно, еще не прошедшая детскость. Уже сейчас можно разглядеть, что с годами она пропадет, оставив после себя только холодную изысканность. Голубые глаза, такие светло-голубые, что еще немного и белые, идеально ровный нос, довольно аристократичный, тонкие губы, кажется, останутся единственным по-детски чувственным местом на его лице.       Не придумав никаких оправданий, Адриан принялся придумывать тему для разговора, вопроса… или как после стыда отходят?       — А ты математику понимаешь? — выпалил он.       — Понимаю, — Женя на продолжении и не настаивал.       Дразнит.       Просто играет с ним. Все его жесты, слова, манера… Все несерьезно. Адриан это вдруг понял, но не успел он развить эту мысль, как рука сама потянулась за учебником с тетрадкой. С громким шлепком бросив их на стол, он требовательно и смущенно посмотрел на Женю.       — Объясни тогда, — настойчиво попросил он, хоть вопроса в его словах было мало, если вообще был.       Женя, казалось, увидел в этом нечто извращенное. Нервно усмехнувшись, он придвинулся ближе и начал листать тетрадь.       — Что проходите?       — Вот это, — он открыл учебник и тыкнул пальцем на нужную тему. — Ничего не понимаю, даже как читается.       Женя посмотрел на Адриана удивленно, или разочарованно, а может все вместе, но улыбка с его лица не исчезла, вздохнув он констатировал:       — Тяжелый случай.       — Ага, — глупо кивнул Адриан.       Женя взял его за локоть и притянул к себе.       — Внимательно слушай, я только один раз объясню, — прошептал он с едва заметной хрипотцой.       Адриан сразу пожалел о своих словах. Нужно было не пытаться оправдываться, а сразу сбегать. Бежать уже поздно, а слушать Женю — возбуждающе опасно.       А он, гад, все видит и все знает. Нарочно то сжимает предплечье покрепче, то ослабляет хватку и слегка поглаживает. Женю такое совсем не смущает, только больше веселит.       — Понял? — спрашивает, безнадежно смотря на Адриана.       Адриану бы возмутиться, он же не тупой, в конце концов. Но Адриан ничего и не слушал, чтобы понять и чтобы возмутиться.       Кивает несмело, словно боится спугнуть Женю, как зверушку какую-то.       Женя вздыхает так охмеляюще, объясняет снова.       Через десять минут возбуждающе-занудных объяснений, Адриан подскакивает и кричит:       — Ну охуеть! — посмотрев по сторонам потупил взгляд и медленно сел на место. — Ой… Я просто так никогда еще не понимал эту математику идиотскую.       Женя самодовольно ухмыльнулся.       — Это, конечно, здорово, но мы и половины не прошли… — он помолчал, не зная, как помягче назвать Адриана несмышленым.       Благо, говорить ему этого не пришлось, он заметил подходящего к их столу Колю, и счел его достаточным аргументом для своего отступления.       — Еще увидимся, мой юный Лагранж, — Женя пропел каждое слово и легко поднялся.       — Да... увидимся.       Адриан вздрогнул, понял, что у него на лице все написано и поспешил это исправить. Впрочем, больших усилий ему это не стоило, он еще с утра чувствовал себя странно, а когда будоражащий и возбуждающий Женя ушел, буря стихла, и неторопливый ветер снова вернул раздражение и пустоту. Легкое покалывание пробежало по плечам и резко отдало в голову. Ничего. Бывает.       — Привет, — радостный Коля занял Женино место.       — Здравствуй, — бесстрастно пробубнил Адриан.       — И как у тебя получается со старшаками водиться… Ну, что он тебе говорил?       — Математику объяснял. Все, — Адриан небрежно бросил учебник и тетради в рюкзак.       Коля прыснул со смеху.       — И ты хоть что-то понял? Да если это так, что же он за герой тогда?       Адриан не ответил, откинулся на спинку стула и уставился невидящим взглядом в окно.       «Подумаешь, чуть-чуть глупее остальных».       Так они и просидели в молчании и жутком школьном шуме. Коля уже привык, что он может вот так без причины замолчать и отвернуться, не обращая никакого внимания на окружающих.       Запустили в класс. Ребята забивались в него, как свиньи пробиваются к корыту. Адриан один из них.       Окно выходит на другую сторону. Вид интереснее. Он не слушает. Все равно не поймет, а может, и понял бы, но сил понимать больше не было.       И не капельки Адриан не загадочный и интересный. Глупый, некрасивый, ни намека на харизму или хоть что-нибудь, что заставит людей тянуться к нему. Он отворачивается от окна, открывает безвкусный дневник, листает. Два… два… три… два… О, четыре, но это за стих.       Адриан потер ладонью об острый угол корешка. Тер упорно, пока маленькая, яркая капелька крови не стекла с корешка на парту.       Идиот.       Как такой дневник для новой двойки подавать?       Он растер кровь по ладони. Царапина небольшая, заживет быстро, да и не запачкала ничего сильно.       Адриан посмотрел на доску. Понял, что сейчас ничего не понял не потому, что ничего не понимает в принципе, а потому, что не может разобрать букв. Вот так все и начинается: сначала глаз наполовину не видит, потом язык наполовину немеет, потом кончики пальцев… И никуда не убежишь. А главное, все наполовину. Вот действительно, ничего нормального и полноценного.       Врачи говорят — врожденное.       Адриану от этого никакого толка. Но делать нечего. Урок отсидит и домой пойдет. Он всегда так делает. Он привык. Мысли путались, болтовня учительницы давила.       Ничтожество.       Хотелось хоть на минуту прикрыть глаза, но надо держаться с достоинством. Да и не сильно мешал ему этот недуг. Так Адриан себя успокаивает.       Раздражает.       Один приступ накладывается на другой, теперь терпеть сложнее.       Ненависть к себе сменилась жалостью и отчаянием.       До звонка еще двадцать минут.       Мама говорит пить таблетки. От непонятных состояний они не вылечат, но помогут от еще чего-то непонятного и неизведанного.       Что же это?       Вот и следующая стадия.       До такого доходит редко, но сегодня, вот, дошло.       Адриан громко выдохнул, подпер подбородок рукой и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Чтобы успокоиться — надо думать? О чем думать, когда слова убегают, а мысли раздражают своей бессвязностью.       Папа говорит, это от нервов. Но Адриан в эти моменты спокоен, кому же, как не ему знать? Тогда папа, тяжело вздохнув, говорит: «Генетика, у меня так же». Чтобы в итоге они оба вздыхали.       До звонка пятнадцать минут. Или семнадцать, а может и десять. Непонятно.       Два-два-три-два.       «И ничего я не тупой, просто… Что просто? Слово такое, вот… как эти», — с огромными усилиями собирает он половину мысли, и смотрит по сторонам, пытаясь тщетно найти свое слово.       Два-два-три-два.       «Оправдываешься. Ничтожество».       Звонок.       Адриан быстрее всех собирает вещи и выскакивает в коридор. Нет, так ему до дома не дойти. Надо подождать, когда хоть немного полегчает. Он отбился от группы громких восьмиклассников и, придерживаясь за стену, пошел в туалет. Умыться — идея хорошая. Умыться, хоть и немного, но помогает.       — Эй, Калаф, — послышалось сквозь неясную пелену сзади.       Женя, веселый, подходит близко-близко, но, нахмурившись, отступает.       — Ты чего?       — Все в прдке.       — Вижу.       — Нет, правд, все как обчно, — промямлил Адриан, подходя к раковине.       Женя стоял сзади, немного раздражал своим присутствием. Адриан открыл кран, долго мочил под водой руки, прежде чем наконец умыться. Теперь точно полегчать должно.       — Но что-то же с тобой не так.       — Глз напловину слепнет, ухо напловину не слшит, язк заплетается и напловину немет, слова забывются, кончки пальц тже немют.       — На инсульт похоже.       Адриан покачал головой.       — Как скажешь. Может тебе в медпункт?       Адриан еще активнее закачал головой.       — Таблтками накчают непонятными. Жвот от них… ну… эт… — вдруг он испуганно начал повторять согласные, словно пробуя их на вкус. — т, т… — Адриан нахмурился, на вкус были ужасны и раздражали. — К-к, что дльше? А, б, в г, д, е, ж, з, и, к, л… л… о-п-р-с-т, — он в панике повернулся к Жене. — А дльше?       Женя вскинул брови, подошел ближе, провел рукой по его макушке, пропустил вьющиеся волосы между пальцев, сжал руку в кулак и дернул.       — Эй! Ты что делаешь?       — Надо волосы подергать, кровь к голове пригоним. Надеюсь.       Звонок резанул по ушам и заставил Адриана зажмуриться.       — Пойдем присядем, что ли, — негромко предложил Женя и протянул ему руку.       Адриан, конечно, Женю за руку взял. Кто он такой, чтобы отказать? Они выходят в коридор, от резких криков боящихся своего опоздания учеников Адриану точно лучше не станет, но скоро все стихнет.       В глазах грязные черти плясали так, что его заносило вправо. Тогда Женя положил руку Адриану на плечо, не давая упасть. Чертей становилось все больше. Каждый новый предмет, каждый случайно попадающийся на глаза школьник… Все сливалось в одно неясное пятно. Он посмотрел на Женю, которого было видно чуть лучше. Вот и появился главный черт. Пришлось закрыть глаза и облокотиться на него.       Женя на это не отреагировал. Спокойно продолжал вести его к скамейкам, нисколько не смутившись его близости. Даже обидно. Адриан послушно сел, разочарованно приоткрыл глаза. Женя теперь не так близко.       Запутав пальцы в волосах, Женя аккуратно подергивал их. После подергивания, он положил одну руку Адриану на затылок, вторую — на лоб.       — Это что?       — А это мы теперь кожу шевелим.       Женя еще минут двадцать творил с его головой что-то непонятное, но приятное. И ведь легче становилось! Иногда он что-то тихонечко ему говорил, приятное такое, Адриан сразу обо всем забывал.       — Так пойдешь? — спрашивает Женя чуть громче.       — Куда?       — Тц, совсем меня не слушаешь! — он больно дернул небольшую прядь волос на голове Адриана. — Хочешь со мной в театр на «Лебединое озеро»?       Адриан уставился на Женю распахнутыми, доверчивыми глазами и легонько кивнул.       Ему аж лучше стало.       — Сегодня последний день в этом месяце показывают. Потом только в мае.       — Сегодня? — заволновался Адриан. — Не думаю, что сегодня мне полегчает.       — А почему нет-то? Ты вот уже говоришь нормально.       — Ну, может…       Адриан покраснел. Теперь Женина близость вновь ощущалась очень остро.       — Отведешь меня домой? Ты все равно уже прогуливаешь.       — Провожу, — улыбнулся Женя. — И я не прогуливаю, а помогаю милому маленькому мальчику.       — Как скажешь.       Женя помог Адриану подняться, сохраняя смущающую близость и увел в сторону лестницы.       До улицы добрались без проблем, до дома тоже. Адриан стоит перед порогом, не смеет переступать, Женя запретил, пока они не договорят.       — Тогда я зайду вечером?       — Если мне получше станет…       Женя улыбнулся, наклонился близко-близко, словно собирался поцеловать. Не целовал.       — Тогда до вечера.       — Пока… — мямлит Адриан. — Ой, а сколько билеты стоят?       — Билеты? — усмехнулся Женя. — Они нам не понадобятся. Тебе не о чем беспокоиться, у меня все под контролем.       Дверь громко закрывается. В квартире тихо. Адриан не знает, куда себя деть. Ему уже лучше. Такие приступы быстро проходят, но свой след оставляют на весь день.       Зато не школа.                     За дверью его маленькой коробочки слышны бурные беседы родителей, вечно спорящих друг с другом. Но они это любя. Настоящая ссора — это тихо.       В комнату беспардонно врывается Генриетта, с разбегу наваливается на лежащего на животе Адриана, помогая своим весом сильнее продавливать новый матрас. Она кладет перед ним листок с карандашом и говорит:       — Нарисуй, типа я принцесса, — Генриетта посмотрела на листочки, разбросанные по кровати и еще более радостно пролепетала: — О! вот так, как ее!       — Это он, — пробубнил Адриан.       С Генриеттой можно не сдерживаться. Ее бурная детская фантазия не всегда внушает доверие, если что, то поверить должны ему. Адриан в это верил.       — Почему «он» в платье. Так можно?       — А кто запретит?       Генриетта не сильно удивилась, утвердительно кивнула и скатилась со спины Адриана.       — Тогда я хочу, чтобы ты нарисовал меня такой же крутой, как и его, — сказала он чуть тише, ерзая на мягком пледе.       Адриан улыбнулся, словно хвалили его.       — Крутой, значит?       — Ага, рисуй давай!       Пока Адриан рисовал Генриетту-принцессу и чтоб такая же крутая, как Женя, она весело рассказывала обо всем подряд, ни на секунду не замолкая.       Не успела она рассказать о том, как на перемене гонялась за мальчишкой, обидевшим ее подружек, как Сесилия так же бесцеремонно ворвалась в их уютную и безопасную коробочку.       — К тебе пришли.       Адриан вздрогнул.       — Ах, точно!       Он быстро переодевается, бежит, отталкиваясь от стен.       Вот он стоит запыхавшийся перед Женей. От глубоких вдохов кружится голова, или это он виноват.       Адриан побежал за Женей вниз по лестнице, смущенно попрощавшись с мамой, которая, кажется, все поняла, но не подавала виду, как обычно это делает. Она только потом, закрывшись в комнате, наверное, тихонечко поплачет и сделает вид, что все-таки ничего не заподозрила, а Адриан не посмеет ее разоблачить.       — Стоять! — крикнула Генриетта, вися на дверной ручке. — Ты же дорисуешь меня потом?       Адриан кивает, невольно ускоряется и утыкается в Женину спину. Краснеет, отступает. А Женька и рад, что одно незначительное прикосновение доводит Адриана до такой сильной растерянности.       — Прости, — мямлит.       Он не отвечает, берет за руку и утягивает за собой вниз.       — Байкал отпустил Ангару к Енисею?       Адриан неуверенно кивает.       — Ты такой медлительный