Предрассветные обещания

      Женя неторопливо вел Адриана за собой. Если его темп можно было назвать неторопливым, то нервную, беспокойную походку никак не скрыть. В его нервозности Адриан видел родство, она только сильнее манила к нему.       — Тебе уже лучше? — спросил Женя, когда они шли по узкой аллее.       — Да…       Вот и поговорили. Адриан старался поскорее найти хоть что-нибудь, о чем можно поговорить.       — А где наши места? — нашел.       — На ящике, — Женя задорно посмотрел на Адриана, ожидая реакции.       — На ящике… Весело, — кивнул он.       — Конечно, это же самое лучшее место. Ты увидишь то, что в этот же момент не могут видеть остальные.       Темнело. Свет, лившийся неровным потоком из окон завода, постепенно, окно за окном, гас. Высокие елочки закутали их в одеяло своего колючего тепла, тонкий слой снега, напоминавший старую, грязную марлю, уже не так громко хрустел под ногами. Адриан смотрит на Женю так наивно, глупо-влюбленно. Они здесь одни, никто им не мешает, никто не прерывает интимное молчание.       Нет, прервали.       — У тебя милая мама. Забавная такая.       — А, да… Она на тебя странно не смотрела?       Женя задумался, наклонился к рядом идущему Адриану и выдохнув ему в лицо обжигающий пар сказал:       — Странно — это как ты на меня смотришь?       — Что? Нет! Нормально я смотрю!       — Какой вы застенчивый, Адриан Георгиевич.       — А как мы за сцену попадем? — переводит тему.       — По связям, — продолжает дразнить его Женя. — М-м, дочь сестры моего деда — это?..       — Двоюродная тетя.       — Да, моя тетя — хореограф. Я там часто бываю. Сидишь тихо на этом несчастном ящике и все. Я ни одно «Лебединое озеро» еще не пропустил, кстати, всю неделю уже хожу.       — Не надоедает?       — Не-а, меня в детстве на него не взяли, теперь, вот, наверстываю упущенное.       Адриан опустил взгляд, рассматривая тонкое кружево снега, готовящееся быть примятым его ботинком. Ощутил жар Жениной руки. Не отпустил. До сих пор. Адриан не мог понять, нравится ли он ему, не хватало опыта. Он впервые чувствовал такое, его впервые берут за руку как равного, а не как ребенка. Приятно.       Минут через двадцать они стояли напротив заднего входа.       — Давай смелее, — подталкивает Женя его словами, отпустив руку.       Внутри пахло кофе и деревом. Женя смело проходит вглубь, здороваясь с охранником и проходящим мимо артистом, и еще какой-то балериной, и серьезным дядькой в костюме, и серьезной тетькой, тоже в костюме. Здоровается со всеми, кто попадается ему на глаза. И правда почти всех знает.       — А ты меня с тетей знакомить будешь? — тихонечко спрашивает Адриан, привстав на цыпочки.       — Ох, боюсь еще рано знакомить тебя с родными, — с наигранной застенчивостью произносит Женя. — Но если она будет у нас на пути, то другого выхода не останется. Думаю, что она уже настолько привыкла ко мне, что не замечает.       Адриан смотрит по сторонам: деревянные двери, стены с редкими фотографиями в рамках. Туда, где двери были не закрыты, он, конечно же, заглянул. Вот костюмерно-реквизиторский цех, в котором пестрые костюмы контрастировали с бежевыми стенами, вот балерины наносят яркий грим, бегают туда-сюда по гримерке и задевают бедрами маленький столик с недопитым чаем и разбросанным домино.       Они идут почти прижавшись к стенке, чтобы не помешать. Так близко. Адриану так нравится. Столько людей, а они так близко, так интимно и скрытно.       Наконец они оказались за кулисами, сели на деревянный ящик. Замолчали. Звуки разыгрывающегося оркестра мягко разливались по всему залу. Слева — зрительская суматоха, справа — волнение перед выступлением. До начала полчаса. Тихие перешептывания, разминающиеся танцоры… Глубокое Женино обращение.       — Когда начнется, чтоб ни слова, понял?       — А если очень надо?       Женя задел ухо Адриана губами, висок носом и сказал:       — Тогда вот так, только очень тихо. И редко.       Адриан к такому не был готов. Отпрянул. На ухе еще остался след неторопливых губ. Кивает. Спрашивать Женю во время концерта ни о чем не будет.       — Эй, а знаешь, когда у нас первое «… озеро» показали? — Женя повернулся к нему, наклонился всем телом и смотрел так испытующе-поучающе.       Адриан молча уставился на него, не осмеливаясь заговорить.       — Двадцать первого декабря семьдесят восьмого. Ох, какое это было чудо! Ты бы видел.       — Ты сам тогда не родился, — шепчет Адриан съежившись.       — Мне не надо его видеть, чтобы слушать о том, как это было. Поэтому, то выступление и самое лучшее-то, потому что его я выдумал сам.       Адриан потупил взгляд, пододвинулся поближе к Жене, пропуская балерин в пышных пачках. Полчаса так быстро пролетели… Из размышлений его вырывает активное шевеление рядом. Женя машет тете, стоящей за кулисами на другом конце сцены. Низенькая, стройная женщина с темной косой и размытыми из-за расстояния чертами лица вдруг указывает на Адриана, потом снова на Женю и показывает своими тонкими пальцами сердечко.       Женя шире улыбается, указывает на Адриана, потом складывает руку так, чтобы вышла половина сердечка и тыкает пальцем в себя, далее снова указывает на Адриана и разводит руки в стороны.       Тетя странно улыбнулась и показала Жене непонятный жест, но что тот ответил таким же.       — Это она нам приятного просмотра пожелала, — шепчет он ничего не понимающему Адриану.       Его, впрочем, больше заинтересовало то, как канифолили пуанты и мягки туфли. Белая пыль в тусклом освещении невысоко подлетала, прежде чем осесть на пол.        Адриан вопросительно посмотрел на Женю, когда танцоры начали выходить на сцену. Женя поставил на ладонь два пальца, «походил» по ней, «поскользнулся» и «упал», он закрыл глаза, склонил голову на бок и высунул язык. Потом Женя потер подушечки пальцев, снова поставил на ладонь, только теперь обошлось без падений.       Адриан закрыл рот рукой, сдерживая смех. Когда Женя приложил и свою руку для надежности, то стало не до смеха.       Первые несколько минут он завороженно смотрел на сцену, иногда вопросительно поворачивался к Жене, чтобы тот объяснил своими не всегда понятными жестами. Когда первые несколько минут жгучего интереса прошли, они сменились сонливостью. Адриан винил в этом сегодняшний приступ, до последнего стараясь показать Жене свою заинтересованность. Не выдержал. Навалился на него, положил голову на костлявое плечо и еще крепче заснул под танец с кубками.       Женя вздрогнул, уткнулся носом в мягкие волнистые волосы, которые еще утром так завлекли, зажмурился и снова повернулся к сцене.       Он подпустил Адриана слишком близко.       Нет, это не так. Ему высокие нравятся, сильные.       Совершенно его не уважающие…       Его разбудили бурные, режущие по ушам аплодисменты. Медленно открыв глаза, Адриан огляделся: на сцену выходит дирижер и низко кланяется. Женя торопливо утирает слезы, нервно посмеявшись, отодвигается от него.       — Не смотри на меня так, ты просто в музыке и в балете ничего не смыслишь.       — Не правда! Просто я сегодня… в неподходящем состоянии. Бери с собой Аду тогда, если мое общество не подходит.       — Ада из тех, кто сидит в партере.       Адриан потер глаза, не до конца проснувшись, потянулся к Жене, чтобы доспать минутку в комфорте. Пропустил самое интересное — антракт за кулисами. Женя по дороге столько о нем рассказывал…       — Смотри, — кивнул он в сторону высокого молодого человека, исполнившего Бенно, — мне такие нравятся, как Митя.       — С большим хуем?       Женя оскорбленно посмотрел на него, дернул плечом, чтобы встряхнуть.       — Высокие, статные, харизматичные... И ты проспал то, как резво он прыгал.       Адриан приподнялся, уставился на Женю хмуро и ответил:       — Я тоже высоким буду! Ты же видел, у меня и мама, и папа высокие.       — Боюсь, тогда я буду чувствовать себя униженным, — прошептал Женя, вернув их прежнюю близость.       Резко поднявшись, он потянул Адриана за предплечье, поторапливая бежать.       — Давай скорее, а то Люба нас найдет и поженит.       — Тетя? — спрашивает, поднимаясь и убегая за Женей. — А она откуда о тебе знает?       — Так вышло. Нечаянно сказал.       Куртки накинули за дверьми театра. Адриан пару раз поскользнулся. Повезло, его поймали.       — Тебе тоже канифоли надо было взять?       Адриан надулся.       Людей возле театра много, за руку больше никого не держали. Обидно.       — Эй, хочешь вкусненькое? — спросил Женя так, словно предлагал что-то запрещенное.       — Хочу.       — У меня в кармане.       Несмело приблизившись, Адриан засунул руку в его карман и достал оттуда гематоген.       — Маленьким полезно.       — Спасибо, — он спрятал нос в шарфе.       — Не за что. Просто очень давно там валялся.       Адриан, прежде чем порвать упаковку, покрутил ее в поисках срока. Неделю назад. Очень давно. Он улыбнулся, холод вечера перестал жечь щеки, усталость прошла.       По дороге ему удалось разговорить Женю. Он оказался не слишком романтичным.       Или просто не воспринимал Адриана в серьез?       О втором думать не хотелось.       — Жаль, конечно, что ты все проспал. Но с другой стороны… Музыка ведь лечит, смотри, какой румяненький-то стал!       Адриан шмыгнул носом.       — Ага… но обидно же: не увидел, не понял…       — Ну, — протянул Женя, повернувшись к нему на носочках, — Несмотря на соблазняющую Одиллию, нельзя забывать свою Одетту, — он выполнил второй арабеск, выжидающе усмехнувшись, посмотрел на Адриана сверху вниз из-под полуприкрытых век.       Он приоткрыл рот, рука, борющаяся с упаковкой, замерла. Адриан не мог выдавить из себя ни единого слова. Наконец, спустя долгие, смущенные секунды, Женя устал и опустил ногу.       — Вот это ты ноги раздвигать умеешь, — только и смог грубо сказать Адриан, немедленно устыдившись своих слов.       — Я и не так могу, — обиженно-самодовольно фыркнул Женя, толкнув его плечом. — Смотри, — хвастливо переводит тему, вынимая из другого кармана старый кожаный бумажник, откуда достает маленькую фотографию. — Я и Хворостовский. Какой он потрясающий, правда?       Нерешительно кивнув, Адриан пытается поддержать тему.       Они снова оказались на узкой тропинке напротив завода, еще недавно совсем белый, невинный, нетронутый снег стал грязным и истоптанным. Адриан жует, хрустит упаковкой, иногда поближе прижимается к Жене.       — Ты дальше живешь? — спросил он, пока они стояли на светофоре.       Уже виднелся новенький кирпич его дома, ветер стал сильнее, поднимая вверх колючие снежинки.       — Нет, мы мой дом уже прошли.       Тут Адриан позабыл обо всем, хотелось только обнять Женю, быть выше, и чтобы он точно-точно не смог отвести от него взгляда.       — Напротив госпиталя?       — Ну, почти.       — А правда, что там по ночам призрак семинариста ходит?       Женя нахмурился и слегка улыбнулся.       — Что? Не слышал никогда.       — Солдата?       — Чего тебя вдруг на призраков потянуло?       — Да так… — он, все-таки отвел взгляд и задумался. — Эй, а если я стану выше, умнее и красивее, у меня будет шанс?       Женя нахмурился еще сильнее, посмотрел на него строго.       — Ерунду говоришь. Делать-то тебе нечего, ради кого-то меняться. Иди домой и думай над своим поведением, — Женя подтолкнул его к железной подъездной двери и кивнул на прощание.       Когда Адриан рылся в поисках ключа, а Женя уже почти вышел из их закутка, он понял, что не может закончить их встречу так.       — Не буду! — кричит ему вслед, чуть не поскользнувшись от усердия.       Женя останавливается, поворачивается к Адриану, издалека он не видит его широкой улыбки, но чувствует. Такую искреннюю, нахваливающую.       Желтый свет коридора режет глаза. Сесилия на Женю не смотрела странно. На него — да.       — Я все знаю, — она скрестила руки на груди и облокотилась о стену.       — Что ты знаешь? — Адриан на ее уловки не ведется.       — А это ты мне расскажи.       — На самом деле это не Гена кожуру от мандаринки не выбросила. Мне только на почистить сил хватило, — промямлил он, вешая куртку на крючок.       — Все?       — А что ты еще хочешь узнать?       — Где были?       — В театре.       — А билеты откуда?       — Мы за кулисами…       — Где познакомились?       — В школе, — пробубнил помедлив.       — Как зовут?       Адриан пристыженно уставился на нее, то открывая, то закрывая рот.       — Ты только не смейся. Я не запомнил.       — Ходишь до десяти с человеком, которого даже по имени не знаешь, — Сесилия взяла Адриана за плечи, притянула к себе и прошептала: — Я же переживаю, а ты еще телефон не взял…       — Забыл…       — Врешь мне еще. Не в школе познакомились.       Адриан молчит, вдруг очередная провокация.       — Он зашел, представился, номер оставил, привести обещал.       — Представился?       — Стыдно по театрам ходить и не знать с кем, сам у него спрашивай.       Сесилия выпрямилась, отошла на десять шагов и, подумав, сказала:       — Чтобы больше мне не врал и о том, куда идешь докладывал. Вдруг мне дружок твой лапши на уши навесил. Переодевайся и пойдем на кухне за ужином поболтаем.       — Поболтаем, — повторяет Адриан, прячась за дверью ванной комнаты.       Поняла все.       А что ему скрывать? Ничего не было. Только какой-то Митя со своим большим.       Адриан раздевается, смотрит на свое еле видимое отражение в зеркале на дверце шкафа. Хорошо, что свет не включил.       «Вырасту еще, — думает. — Потенциал же есть».       — Дриаша, — кричит мама с кухни.       Добрая. Может, и не поняла.       Медленно он проходит по коридору, открывает тяжелую дверь, слегка щурится от режущего глаза света, смущенно тупит взгляд, не осмеливаясь подойти к столу, за которым важно заседает Сесилия.       Она наливает облепиховый чай во вторую чашку. Не дает Адриану сесть подальше. Эта чашка, что стоит так близко к ней… Он садится, проводит пальцем по узору на скатерти, ждет серьезного разговора.       — Тебе лучше?       Адриан вдруг забыл смотреть в пол, поднял взгляд, вскинув брови. Несерьезно.       — Да… Мне сегодня быстро полегчало.       — Это хорошо, — Сесилия сделала небольшой глоток. — М-м, сегодня вкуснее чем обычно вышло, давай, пробуй.       Адриан подносит чашку к губам, нежный, тягучий запах расслабляет. Он вдруг чувствует, как устала сгорбленная спина.       А как бы он вел себя сейчас?       Эта мысль Адриана возвращает в реальность из царства паники и страха. Он выпрямляется, придает себе расслабленный и легкий вид, смотрит Сесилии прямо в глаза.       — И правда, очень вкусный, — неспеша говорит он. — Так, о чем ты хотела поговорить?       — Да ни о чем особо. Просто хочу попить вместе чай, — она улыбнулась.       Все?       Адриан опешил, опустил взгляд в чашку, думал, как лучше продолжить общение. Не знал, оставалось только ждать, когда Сесилия возьмет на себя инициативу.       — Красивый мальчик.       — Да…       — Ну, знаешь, — Сесилия задумалась, — это хорошо, что у тебя стало больше друзей.       — Да… много друзей — это, наверное, хорошо.       — Конечно, есть с кем проблемами поделиться, кого поддержать. И правильно, что ты с ребятами постарше общаешься, пример с них берешь.       — Да… Плохому всякому, например.       — Ну что же ты у меня такой пессимист! Ада разве плохая девочка? Очень хорошая, прилежная, красивая. Думает об учебе, а не мальчиках, как многие девочки в ее возрасте. И про своих друзей плохо не говорят, ты же их сам выбираешь.       — Да… Сам выбираю, и Ада прилежная, красивая, о мальчиках не думает.       Конечно не думает, ей есть о ком пофантазировать.       Сесилия так и не спросила о самом главном. Это и хорошо, сильное, обжигающее желание открыться, если исполнится — может сжечь.                     — Пап, а правда, что в госпитале по ночам призрак семинариста ходит?       Владимир посмотрел на него странно, но, расплывшись в довольной улыбке пригласил к себе и усадил на кровать.       — Ну, не только про это рассказывают, Жень. Еще говорят, что возле речки нашей призраки биофизиков хороводы водят… Я сам, конечно, не видел, да и не очень хочется. Ох, а гермафродиты в Солнечном, слышал?..