Предрассветные обещания

      Несколько лет назад было шумное открытие новой художественной школы. Никакой домашки, никаких самостоятельных походов за материалами. Но самое главное, добрые педагоги и куча программ для детей и взрослых. Цены, конечно, соответствуют атмосфере и квалификации педагогов…       Женя лежит на диване, медленно гладит черную кошку, устроившуюся рядом, и недовольно хмурится, глядя в маленький экран телефона.       — Нет, ну как можно такой ценник-то загнуть, а, Див? Это же ужас, — он вздыхает обреченно и слегка приподнимается на локтях. — И образований ему столько тоже… зачем?.. Не с потолка ли взяли?       Но кошка ему не ответила, а только повернулась в другую сторону.       Женя обиженно фыркает и сам от нее отворачивается.       Выбора нет. Он звонит по телефону, указанному на сайте, и мысленно прощается большей половиной зарплаты. Безрассудно, безграмотно, зато весело и романтично.       Спустя несколько минут Женя звонит по другому номеру, глупо, не по-взрослому улыбается и, несмотря на возражения кошки, продолжает гладить ее.       — Привет…       — Здравствуй, — тихий, заспанный голос лениво прерывает тишину.       — Ты на следующей неделе свободен? У меня отпуск начинается.       — На следующей?.. — Адриан надолго замолчал.       — Ты уснул что ли? — возмущается Женя спустя две минуты молчания.       — А?.. Нет. Нет, ты что… Я думаю.       — Давай думай, три часа уже.       — На следующей неделе… Ну, я могу ночевать у вашего величества, или позволить себе вечернее свидание.       — А ночевка-то в вечернее свидание не может быть включена?       — Для вас может быть все…       — Ты опять засыпаешь? — прикрикивает он. — Челяди с моим величеством не интересно, видите ли, да?       — Очень комфортно, даже засыпается.       Женя цокает языком, недовольно-игриво кривится и говорит:       — Я на тебя обиделся. Мы расстаемся.       Сбросив трубку, он еще долго смотрит на экран телефона, ожидая ответа на свою провокацию.       Не перезвонил. Гад.              Адриан лежит на сером диване с цветными подушками перед панорамным окном. Диван дешевый, совсем ему не подходит. А у Адриана рубашка, пошитая на него им же, причудливая такая, летняя, с разрезами на руках, бантиками украшенная, брюки элегантные и тапки резиновые… Но если с тапками, то и диван подходит.       — И что, прямо больше не звонил твой Женя в воскресенье? — переспрашивает девушка за столом у входа.       Он мотает головой в стороны.       — И не отвечал…       Жанна сочувствующе кивает, смотрит на время и переключается с сочувствия на прогрев.       — Скоро подходить должны начать.       — Меня парень бросил! Опять!.. Или не бросил… А ты…       — Меня тоже бросали, подумаешь, велика потеря, мужиков вон сколько в мире.       Она вытягивает бледную руку, рассматривая новый маникюр, на аккуратных губах появляется приятная улыбка, большие глаза с длинными ресницами сверкают, как янтарь, от солнечных лучей, мягко освещающих все помещение. Лучи пробегают по черным, с легким начесом волосам и идут дальше, вниз, где все внимание забирает декольте, открывающее большую неудобную грудь. Лямка белого топа слегка спадает с плеча, джинсы-скинни подчеркивают бедра, на ногах поблескивают лакированные туфли с открытым мыском на толстом каблуке, а щиколотку туго обвивает широкий ремешок.       Жанна резко встает, идет к Адриану, уперев руки в боки. Остановившись перед диваном, она пинает его пару раз и недовольно говорит:       — Я тебе за что плачу? За страдания или работу?       — Ой, Жаннусь, так непривычно на тебя снизу вверх смотреть.       — Так, столб!       — Так, гном!       Жанна недовольно хмурится, хватает Адриана за руку и тянет на себя, заставляя подняться.       — А ну марш готовиться к занятию! А то уволю! Уволю нахуй! Полчаса до начала, а у тебя только мольберты стоят!       — У меня больше нет хуя! — огорченно вскрикивает Адриан, но послушно идет в сторону кладовки.       С чувством выполненного долга она возвращается к столу, ждать их возрастных учеников.                     Женя, вообще, не планировал так усердно делать вид, что правда обиделся, но любовь к поддразниваниям взяла верх. Ее он никогда не победит, как бы плачевно его игры в итоге не заканчивались.       Да, стыдно. Да, некрасиво. Но зато как весело.       Разобравшись, как подняться наверх, он долго не мог решиться сделать первый шаг.       Раздается тихий стук, дверь слегка скрипнула. Женя выходит на свет.       — Здравствуйте! А вы… — Жанна смотрит в свой толстый блокнот и крутит карандаш между пальцами.       — Король.       — Ага, Король Евгений. Проходите.       Жанна, сквозь едва заметную усмешку, как-то подозрительно на него смотрит, но не успевает прийти к выводу. Все мысли спугнул шум и следующие за ним нескончаемым потоком маты. Она недовольно встает, натянуто улыбается Жене и быстро идет в сторону шума.       — Не матерись, — шипит она. — К нам, блядь, пришли уже.       — Кисточки упали, — огорченно шепчет Адриан, совершенно ее не слушая.       Жанна глубоко вдыхает.       «Ладно, все хорошо, он никогда адекватно не реагирует. Знала, на что шла».       — Собираешь и успокаиваешься, понял?       — Понял.       — Как успокоишься, включаешь режим «для общения с людьми» и не позоришь меня.       В это время Адриан уже собрал все кисти с пола, под мышку засунул полиэтиленовую пленку, в отверстие нескольких палитр засунул палец, и гордо выпрямившись выходил на свет.       — Глупости какие говоришь. Я всегда безупречен и непоколебим, — высокомерно произносит он и еле как не роняет все на пол.       — Вот так и надо. А не людей пугать, как тебе клиентам в глаза потом смотреть?       Уверенность его продлилась недолго. Вот он уже видит, как Женя неловко сидит за мольбертом, смущенный его недавней грубостью улыбается… И вот опять в угол забиться хочется. Но Адриан уже пообещал.       Он, громко топая, идет прямо к нему. Резко ставит половину пластикового стаканчика, грубо бросает рядом кисти, недовольно кидает Жене на колени палитру.       — Прости?..       — За что? — шепотом спрашивает Адриан, бросив взгляд на напуганную его грубостью Жанну.       — Мне не стоило тебя сбрасывать?.. Не дуйся ты, один день только не общались. К тому же, это не я засыпал во время разговора.       Адриан немного успокоился.       — Мне очень спать хотелось, — оправдывается.       — Если ты слышишь голос Жени, то должен слушать только его.       Резко виноватая сторона сменилась. Адриан уперся рукой в мольберт и слегка наклонился к Жене.       — Ты меня тоже… ну… прости тогда. Все? Мир?       — Совсем как маленький.       — Это ты меня бросил, потому что я спал!       — Не бросал я тебя.       Адриан расплылся в очаровательной улыбке.       — Да? И славно.       — Ты серьезно?       — От тебя такое не смешно слышать, — сказал Адриан и пошел к следующему мольберту.       Любопытство Жанны росло с каждой секундой. Своим допытывающим взглядом она просверлила дыру в спине Адриана и все-таки заставила его обернуться. Одними глазами просит объяснить ситуацию, но сталкивается с разочаровывающим «Потом объясню».       — Кого это вы потом обсуждать собрались? — нарочито недовольно возмущается Женя.        От неожиданности, пойманные за своим молчаливым разговором, они отводят взгляд и находят, чем себя занять.       Женя проводит пальцем по шершавому холсту, по кривому, колючему срезу стаканчика, кисточкам не первой свежести, мольберту, с засохшей прямо на нем краской…       Адриан подходит сзади и тянет на себя его стул.       — Встань, — приказывает со все еще не прошедшей обидой в голосе. — Держи другой, этот шатается.       Послушно взяв из его рук стул, Женя ставит его поудобнее и снова прерывает тишину:       — Стаканчиков жалко?       Адриан хмурится, бросив все свои дела смотрит прямо ему в глаза, разочарованно вздыхает.       — Ты даже описание курса не прочитал?       — Я прочитал, кто ведет, остальное разве важно?       — Конечно!       — Как это со стаканчиком связано? — Женя отводит взгляд, не в силах выдержать поток негодования Адриана.       — Я тебе растворитель в обычный стаканчик не налью, — медленно говорит он, продолжая раскладывать кисти. — Жан, не подслушивай.       — Я не подслушиваю. Я слышу, — Жанна повернулась к Жене. — А что, совсем, что ли не интересное описание? Сильно длинное или нудное? Может отступ между абзацами пошире надо? Хотя… Ты, то есть, вы вообще, как решили пойти непонятно на что? Ну хоть название прочитали? О! Нет, вы просто совсем не разбираетесь, да? Тогда это же хорошо! Так и напишем: наши преподаватели научат рисовать даже тех, кто совершенно ничего не знает и не умеет. Возраст не важен, и мы можем это доказать!.. А, кстати, ты его как вообще терпишь? Он ж с башкой совсем не дружит.       Женя смотрел на нее долго, так и не поняв, на какой вопрос стоит отвечать первым. Кажется, что с башкой не один Адриан не дружил. Вдруг он чувствует резкий смолистый запах и недовольный взгляд Адриана.       — Я со всеми дружу, — он наливает в Женину половинку стаканчика растворитель. — Да, это будет хороший заголовок. Название было перед моим именем, но рядом со мной все меркнет, поэтому, вряд ли читал. Непонятно на что идут в подворотню вонючую, а ко мне — впитывать знания, энергию и опыт. Лично я описание дочитывал из уважения к тебе, последний абзац явно лишний.       Жанна хотела было еще что-то сказать, но именно в этот момент дверь открылась и на пороге появились мама с дочерью. Как бы ни было велико желание продолжить спор, работа сама себя работать не будет. Ах, как же ужасно, когда все администраторы ушли!..       Пока никто не смотрел, Адриан легко поцеловал подушечки пальцев, а после приложил их к Жениным губам. И убежал. Бессовестный.       Больше таких легких, невинных прикосновений не было. Женя, поставив локти на колени, а голову на мост из переплетенных между собой пальцев, наблюдал за Адрианом, не пропуская ни единого движения, словно сам стал художником.       Ученики все приходили. Он смотрел, как Адриан, так и пропитанный жантильностью, их приветствует, с учтивой улыбкой перекидывается незначительными фразами. Совсем не такой, как с ним. Такой… изысканно-холодный и недоступный, ласкающий взгляд, но не позволяющий лишнего. Пробуждает это примитивное желание покорить.       Женя посмотрел в его призрачно-голубые глаза, когда Адриан проходил мимо, и едва слышно сказал:       — Кайдынский хребет ты.       Адриан опешил, остановился, выбился из рабочего ритма…       — Я?       — Ну не я же, — усмехается Женя, проводя рукой над макушкой, — Я Слоник.       Адриан смущенно хмурится и при этом улыбается, такой удивительный.       — «Влюбился я, кричу: «Ура!» Я головой ударился о камень».       — Не думал, что вы, Евгений, столбист. Не забудьте свою шинель,— сказал он, прежде чем скрыться во тьме коридора.       Не холодный Адриан и светлый. Темный, длинный коридор.       Женя смотрит ему вслед и почти чувствует, как в тени Адриана сгущается непроглядная тьма, не видная незнакомцам. Манящая такая, как болото, затягивающая вглубь.       Чьи он там глаза болотом называл? В Жениных глазах просто он отражался! Отражался и все! Со всеми не пробудившимися, скрытыми глубоко в сердце мыслями, добраться до которых не мог, возможно, и сам хозяин. А если и мог, то делал это не при свете дня, когда его тьму отчетливо видно. Слившись с ночью, он размеренно шел по длинному коридору, ни разу не ускорив и не замедлив шаг…       Темной-темной ночью, в темном-темном доме, по темному-темному коридору шел темный-темный человек с ослепительно светлой внешностью, он открыл темную-темную дверь и оказался в темной-темной комнате, в центре которой хранился темный-темный сундук с восемью темными замками, темный-темный человек неторопливо открывал каждый… пока Адриан не вышел из тьмы коридора на свет.       Замечательное сочетание выходило.       Наконец все расселись, познакомились. То, за что Женя отвалил такие деньжищи, началось.       Адриан рассказал о том, что они будут делать, как это делать. Очень подробно объяснил необходимые основы. До всех дошло. Кроме Жени. От этого его настигла такая невероятная обида, кто, как не он должен был лучше всех понять Адриана? Кто видит его насквозь? Никто! Он готов был пойти и начать спорить с его мамой, уверенный в том, что знает его лучше нее. Через минуту, Женя решил, что до Сесилии ему пока далеко, но это временная проблема.       Вот все подходят к столу в центре — выбирать то, с чем будут мучиться эти несколько дней. Женя замешкался, поздно встал и неуверенно подошел. Он долго смотрел на цветные картинки, разбросанные на столе, и не мог найти ту самую. Интересная, с коричневым домиком в центре какого-то заграничного города, была слишком сложной, а упасть в грязь лицом ему меньше всего хотелось… Остальные не цепляли. Тут Адриан подходит, едва касается его талии и достает из самого укромного места спокойный деревенский пейзаж.       — Я думал о тебе, когда печатал его.       Женя несмело забирает картинку, не решаясь откровенно общаться с Адрианом на публике. Ну нет, это у них ролевая такая. Учитель-ученик. Ни за что нельзя выходить из образа — это же так непрофессионально. Хоть Женя и не был профессионалом, он стал в последнее время довольно труслив. А тут тем более. Столько людей… мама с дочерью, несколько женщин и мужчин, молодая пара, тихо и слегка показушно флиртующая. Женя посмотрел на них со все своей учительской строгостью, за которой скрывал зависть. Этот выход из образа не считается.       Он сидит перед пустым холстом и не понимает, за что взяться первым. Смотрит по сторонам: кто-то уже начал. Девочка, пришедшая с мамой, делала набросок карандашом, женщина, сидевшая ближе к окну, начала сразу красками. А у Жени пусто. На его картинке озорная речка, неровная зеленая трава, покосившийся деревянный домик, окруженный разваливающейся калиткой, почти у самого края начинается новый участок с крепким, пугающим своей силой и напористостью забором, который скрывает огромный дом, с тяжелой, мощной крышей. По сравнению с ним, находящийся в композиционном центре обветшалый домик, кажется совсем жалким, но именно его изображают с особой, покоряющей любовью. Слегка покачивающиеся мягкие ели укутывают своим одеялом деревню, стараясь спасти от слепящего солнца, но тщетно.       Адриан ходит между рядов, дает советы каждому, где-то отбирает карандаш или кисть, чтобы подправить. Наконец он возле Жени. Они глупо смотрят друг на друга, не решаясь начать.       — Я ничего не понял, — вдруг тихо начинает Женя.       Адриан самодовольно улыбается, опирается на его плечо, очень нагло, как не посмел бы поступить с другими, отчего Женя чувствует непонятную радость. Взяв в руки карандаш, он проводит несколько линий.       — Это дом, вот тут заборчик, ближе река. Дальше сам.       Женя смотрит на неясные линии, и, кажется, что-то в них улавливает. Плечо вдруг становится легким, Адриан уходит дальше, порхать, как ненасытная бабочка, с мольберта на мольберт. Стоит ли начать ревновать?       Домучившись с наброском, он подходит к столу с красками, выдавливает на палитру, обернутую пленкой, каждой по чуть-чуть, как и велено. Вернувшись на место, Женя долго смотрит на холст и неуверенно берет в руки кисть.       Минут десять размазывает по холсту краску, пока Адриан не прерывает. Они смотрят друг на друга в упор. Снова.       — У тебя елки зеленые просто? — шепчет Адриан.       — А какие они должны быть? Красные? Синие?       Адриан еще раз смотрит на картинку, берет кисть побольше, которую Женя оставил на самом краю, смешивает краски и смело проводит кистью по холсту.       — Реально синий на елку добавил?       С еще более недовольным лицом Адриан оставляет след на распечатанной елке. Точное попадание в оттенок. Жене приходится закрыть рот и забрать кисть, не забыв переплести их пальцы. Взгляд Адриана смягчается, наполняется теплотой и любовью. Пусть выкусят эти двое перед Женей, они друг на друга так не смотрят при всем своем флирте!       Из-за синей елки Женя обрел неясную смелость в смешивании красок, открыв такое интересное занятие, он не заметил, как увлекся, как Адриан подошел к нему, как стоял рядом с минуту с легкой улыбкой. Зато заметил, как он ткнул пальцем в палитру, набрав на него краски и резко мазанул по холсту, после чего мизинцем размазал его елку.       — Ты все испортил! — не сдержался Женя, чем привлек много внимания и расслабленные смешки.       Адриан опешил, его тонкие брови слегка приподнялись, нервная улыбка сменила растерянность, нос с легкой горбинкой слегка вспотел.       — Вот это заявление…       Женя смущенно отвел взгляд, боясь еще большего внимания.       Сирена пропала. Мысль, не дающая Адриану покоя уже почти месяц, обрела смелость заявить о себе. Как нагло. Он прогоняет ее прочь, потому что не может существовать человека, который не изменится с возрастом, и нет такого Адриана Арданина, который не любил бы своего Женю.       Вытерев палец о пропитанную растворителем салфетку, Адриан, одарив его любящим, полным привязанности взглядом, пошел дальше. Подумав с минуту, Женя продолжил рисовать. От него не скрылась эта мимолетная перемена.       Он знал, о чем Адриан думал тогда.       Знал, но горько улыбнувшись, отогнал эти мысли прочь. Он не мог больше убегать, так хотелось столкнуться с этими чувствами к Адриану, стоять перед ними, гордо вскинув голову. Сейчас Женя наконец почувствовал их близость, родство. Все то, что не могло проявиться в полной мере, когда они были младше, теперь стало ощутимым. Их отношениям не хватало зрелости, которую они могли обрести только по отдельности.       Незаметно пролетело полтора часа. Неаккуратные, просто зеленые елки оскорбленно смотрели на Адриана, который не смог отстоять их разнообразие оттенков. Громко выдохнув, он взял холст и понес в клодовку.       Постепенно люди убирали за собой места и расходились. Женя остался неловко сидеть на диване.       — Я закрываться собираюсь, — протянула Жанна, как только дверь захлопнулась за последними гостями.       — А мы разве работаем не до последнего ученика? — Адриан вышел из своего темного коридора, в дорогих туфлях вместо тапок.       — У меня с твоим последним учеником личные терки. Я очень ему благодарна, от такого чуда уберег, — она встала из-за стола, пробежалась взглядом по помещению и развернулась за веником.       Воспользовавшись моментом, Адриан потянул Женю за руку, заставляя подняться. Он быстро направился к выходу, тихо попрощавшись.       — Эй, а помочь?       — Ты мне премию в прошлом месяце зажала.       — До свидания, — еле успел вставить свое слово Женя и слегка кивнуть.       — Я с тобой дурею, — заметил Адриан, спускаясь по лестнице.              Облака заволокли закатное солнце, окутав улицу легким, нежно-розовым цветом, который пропитал каждый тонкий листочек высоких деревьев, каждый кирпичик старых домов, забрался даже узкие трещины на асфальте, изувеченном проезжающими машинами. Сырой воздух отдавал прохладой, Женя вытянул свою руку из уверенной и сильной хватки Адриана еще до того, как они вышли на тротуар.       — В магазин зайдем, нектаринов куплю.       — А я мандаринку хочу. С апельсинкой, — говорит Адриан улыбнувшись, смирившись с его неловкостью.       — Не сезон.       — Но так хочется…       Склонив голову набок, он не торопясь идет за Женей, жалея, что больше не может смотреть на него снизу вверх, как раньше. Не увидит с того же ракурса обворожительную родинку на шее, а если и воплотит эту идею в жизнь, то точно не сможет рассматривать ее тем же взглядом, с теми же чувствами и смущением… Это будет нечто особенное и новое. Адриан порадуется, но, как и все, будет жалеть о потерянном времени и неопытных эмоциях.       На перекрестке вдруг хотелось сказать Жене три простых слова: «Я люблю тебя». Нет, это не как тогда, все иначе. Теперь от этих слов Адриана наполняло спокойствие, уверенность… Но как сказать такое? Жене больше не семнадцать, не двадцать один, но беспокойство не покидало Адриана, что в то время, что в это, он боится сказать. Боится услышать ответ, который принесет только разочарование. Вдруг спокойно только ему и любит тоже только…       Придумывать Адриан умеет хорошо, это и проклятие, и самая большая награда. Вот и придумает себе, не ведающему правды, тот идеал и спокойствие. Может, Женя его тоже любит, но страх получить иной ответ был сильнее, чем вера в него.       — Как дуреешь? — спрашивает Женя, слегка повернувшись к нему, подзывая идти вровень с собой.       — Будто у меня мозги разжижаются и через уши вытекают, мне по ощущениям становится… Ну, не тринадцать, но пятнадцать точно.       — А… тогда я тоже.       Женя рассмеялся и замолчал, заражая своей молчаливостью Адриана. Молчали они до самого магазина.       — Маленький или большой? — спрашивает Женя, поежившись от холода и резкой смены температуры.       — А? — Адриан резко вылетает из комфорта собственных мыслей, смотрит на него, потупив взгляд, ища ответов.       — Апельсин.       — Маленький.       Он не помогал, наоборот, рассматривал каждое Женино действие с особой внимательностью. Да, возможно, Сирену забили и спрятали где-то глубоко внутри, но Адриан успел перенять некоторые ее черты, не страшно, если Женя потерял и забыл их. Можно разделить это на двоих.       Смотря на него такого сейчас, Адриан может говорить, мыслить спокойно и искренне… Такой удивительный, родной и домашний, привязанный… Но Женя не переставал от этого внушать некоторый трепет и даже страх. Страх быть отвергнутым.       — Нектарин не твердоват? — спрашивает он, взяв один из Жениных рук.       — Самое то, постоит пару дней и такой сладкий и спелый будет, — говорит, вернув нектарин в пакет. — Всему ведь свое время надо, свой сезон, а что-то, вот, настоятся должно.       — Что-то настаивается дома, в тепле и заботе, а что-то отправлено настаиваться во взрослый мир.       Женя рассмеялся негромко, поделился веселым взглядом с Адрианом, бессильным скрыть некоторую обиду.              По дороге к Жениному дому, который Адриан в последнее время приловчился называть просто «дом», было слишком людно, чтобы продемонстрировать хоть какой-то намек на привязанность.       — Эх, взял бы квартиру где-нибудь на правом, на самой окраине… Там и людей поменьше…       — Я к центру привык, люблю его.       «А я тебя».       — Может мне сегодня приготовить, что ты вечно?       — Кухня-то моя. Или тебе суп мой надоел уже?       — Никогда, — уверенно отвечает Адриан, растворившись в бытовом разговоре.       Снова Женина аккуратная квартира, в которой он чувствовал себя роднее, чем дома. Хотя оно и понятно, его квартира была наполнена неправильным, искусственным Женей, в ней их было много, но здесь один настоящий, который затмевал любое его творение. Адриан только начал узнавать свою первую любовь снова, каждый недавний (а тем более старый!) портрет не мог отразить всего очарования, открывавшегося автору с каждой новой встречей с музой.       Адриан послушно съедает суп, апельсин и по своему собственному желанию пару мандаринок. Идя по коридору, где Женя внезапно выключил свет, встречает ее — Диву, черную кошечку с одним глазом. Вот и кошка. Как положено.       — Не замечал раньше, — говорит Адриан, замерев играя с кошкой в гляделки.       — Она в зале спала… А на кухне же миски стоят, лоток в туалете… Вроде и так ходил, и душ принимал.       — Как-то не заметил. Все о тебе думал, куда до лотков…       — Она незнакомцев царапать может, боится, да и не любит людей, аккуратнее.       — Я тоже, знаешь ли, животных не очень люблю, — Адриан приседает, протянув Диве руку. — Ну что, нелюбовь?       Кошка не согласилась, потеревшись мягкой, усатой щекой о его ладонь.       — И как это понимать? — усмехается Адриан.       — Это взаимная ненависть, такая, что аж до любви, — Женя садится рядом, гладит Диву в своей привычной, самой приятной манере. — Я ее в прошлом году на улице подобрал, она такая маленькая была, ободранная, глаз кто-то выцарапал, он гноиться начинал… Ужас такой, бедняжечка! — он положил голову на Адрианово плечо и прикрыл глаза. — Но сейчас ей лучше, смотри какая выросла статная, пушистая… — Женя зевнул, широко-широко раскрыв рот. — Пойдем.       — Ты замечательный, — только и сказал после долгих, неясных раздумий Адриан. — Но мне, вообще, помыться хотелось.       — М-м… да, что-то и я планировал… Я тебе пижамку купил, кстати, — лениво протянул он, нехотя поднимаясь.       — Спасибо.       В прошлый раз ему досталась футболка с длинным рукавом, в этот не повезло. Короткий. Адриан отвык излишне оголять руки, мало кто не смотрел на него после такого с презрением или отвращением. Хоть на других ему было более-менее все равно, на Женю хотелось производить самое лучшее впечатление, и ни в коем случае не дать ему заподозрить у себя какие-либо отклонения. Чудом в прошлые разы Адриану удалось скрыть чарующие узоры, вырезанные на правой руке. Кругловатые вензеля вытекают один из другого, это не выглядело перегружено, наоборот, он смог найти ту самую золотую середину… Вот только красоту в этих шрамах видел лишь он, и то лет восемь назад, когда так старательно пытался болью заглушить нескончаемый поток разбушевавшихся мыслей, которые, к удивлению, погасила не быстро прошедшая боль, а затуманенный взгляд, разглядевший в порезах искусство, опытная рука, начавшая не бездумно резать, а любовно вырезать. Тогда он познал новую крайность, на которую способен, новое искусство, которое сможет сотворить. Новая страсть проснулась в нем, новые вкусы, неизбежная смена художественного стиля и любимых художников. Тьма показала себя, начала постепенно затягивать. Адриан сопротивлялся. Только чтобы быстрее погрязнуть, погрузиться на самое дно и разглядеть его, а после описать в своей тихой мастерской, куда помимо него входил только один человек — его муза.       Неуверенно выйдя из ванной, Адриан остановился в дверном проеме спальни. Женя ждал, из последних сил сидя на кровати, пересиливая себя, чтобы не упасть на мягкую подушку.       — Странно это как-то, — говорит он, не оборачиваясь. — Устал как-то… неправильно это, — продолжил Женя с легкой паникой в голосе.       — Почему же?       Женя молчит.       — Плоховато как-то…       Адриан забеспокоился, позабыл о шрамах, подошел поближе, спросил, волновался…       Женя в своем беспокойстве не обратил внимания на его руки, сказал, что в душ идет и ушел.       В еще не остывшей ванной он достает телефон и набирает знакомый номер.       — Алло? Здравствуй! — появляется в тишине радостный голос.       — Привет, пап… Знаешь, мне как-то плоховато.       — Тьфу-ты! Женьк, тебе всегда как-то плоховато, смирись. Здоровый лоб, тридцать лет, а папке по такой фигне звонишь.       Женя улыбнулся, получив то, чего ему так не хватало. И пусть здоровый лоб, пусть тридцать, а успокоиться мог только так. После этого они еще немного поговорили и Женя, наконец, помылся.       Мало кто мог так же отреагировать, мало кто мог понять. Даже Владимир до конца не понимал. Казалось бы, такая ерунда, естественная ерунда, а доводит до самых сложных состояний, до желания выйти на балкон и совершить грех. Какой нормальный страх, не доведенный до абсурда, способен заставлять вредить себе, не случайно, забывшись в панике, а вполне осознанно лишать себя всяких удобств… Он не покидает ни на минуту, нависая, преследуя постоянно, подстраивая под себя все действия носителя.       — Ты как? — беспокойно спрашивает Адриан, поднимаясь с кровати при свете одной только луны.       — Все нормально, действительно просто устал, — прошептал Женя, думая, как в будущем объяснить ему разницу между «мне как-то плоховато», «мне что-то плоховато» и «мне плохо».       — Жень.       — А? — он тянется за объятиями, валит на кровать.       — Я не хочу тебя Женей звать, как все. Я не все…       — Как меня тогда называть? — он устраивается поудобнее, натягивает одеяло до самой головы, чтобы и Адриану стало тепло.       Адриан не посмел сказать, что ему было жарко.       — А как можно?.. Жеша, Женяша?.. Нет, все на эту твою «Ж».       Он поворачивается, проводит по Жениной щеке, уводит руку дальше, зарывается в густые волосы, думает, смотрит на мирные, закрытые веки, прямые ресницы…       — Ты же, все-таки, Евгений.       — Евгений, Евгений…       — Будешь Евгеша.       — Как скажешь.       — А еще я хочу тебя, — решает воспользоваться моментом Адриан.       — М-м…       — Ты сильно устал?..       Женя открывает недовольные глаза, долго смотрит на Адриана, нависшего над ним. Он так старательно избегал близости, что упустил момент, когда и сам начал терять обладание. Уставший мозг не мог придумать никакой отговорки, не мог сослаться на эту самую усталость.       В этот момент Женя почувствовал себя настолько слабым и беспомощным.       Хотелось твердого «нет», но выходили только хрупкие и ранимые, дрожащие слова:       — Давай хоть позже… Не вот так сразу…       Несмотря ни на что, он почувствовал, что действительно готов сделать это с Адрианом. По собственному желанию, не от страха, не от неизбежности…       — Только вот… — прервал его размышления Адриан. — Знаешь, я категорически против анала. Ни тебе, ни мне.       Женя смотрит на него слегка удивленно, расслабляется, расплывается в улыбке и размякает в объятиях.       — Как ты так?       — Это же совсем не любовь, не забота. Мне не хотелось бы подвергать опасности любимого человека, вредить ради минутного удовольствия…       Женя не заметил в его словах признания, зациклившись на своей собственной удачи и радости.       — Знаешь, как тяжело таких встретить?       — Любящих?       — Против анала.       — Это синонимы, — говорит Адриан, сильнее наваливаясь на него, желая еще больше сократить между ними пространство, которого уже давно не осталось.       У Жени на глазах выступили едва заметные слезы, которые тяжело было скрыть от него, но не успел Адриан спросить, успокоить, как Женя заговорил:       — Давай ты меня первый поцелуешь, у меня только мелочь в кошельке.       Адриан усмехнулся, наклонился к нему еще ближе и поцеловал. Первый. Ненадолго прервался, не ожидая такой отдачи, такой страсти от давно жалующегося на свою усталость Жени. Вот так. Все оказалось просто, легко, он столько фантазировал об этой ночи, реальность оказалась гораздо спокойнее и вместе с этим более яркой, чем та, в мире грез.       Женя тянулся к нему навстречу, лениво, но с явным вожделением, руками забрался под футболку, заставляя вспотевшего от жары или желания Адриана слегка вздрогнуть.       — Ты же устал, — нежно протянул он, пытаясь стянуть с Жени штаны.       — Устал, — повторяет, проводя по его правой руке.       Женя не стал ничего больше говорить или спрашивать, только приблизился к самому глубокому шраму и поцеловал. Адриан замер, не смог скрыть своего беспокойства, которое не успел развить, потому что Женя резко подмял его под себя, с такой невероятной легкостью, что сразу и не верилось.       Его ласки не были ни грубыми, ни поучительными, ни даже страстными. Наоборот, такие мягкие, тягучие, которые могли передать только нежность и уважение. Легкий, несерьезный смешок прерывает обмен хрупкими касаниями и заставляет перейти к более увлекательным действиям.       — Сними, — приказывает Женя, задирая новую футболку.       — После вас, — дразнит, целуя внутреннюю сторону ладони.       Женя лениво улыбается, садится на Адриана, проведя рукой по спрятанной под хлопком груди. Медленно, словно испытывая, снимает футболку, оголяя верхнюю часть тела, штаны его давно валялись где-то на полу, он немного двигает бедрами, пробуждая большее желание, все еще настойчиво требует от Адриана раздеться.       Только лишившись всей одежды можно чувствовать каждый кусочек чужого тела, настоящее единение. Адриан каждую минуту считал важным окликать себя мысленно и радоваться от осознания их близости. Он не просто владел его физическим, но и чем-то внутри, душой, всем Жениным нутром. Такое приятное чувство. Адриан прижимается ближе, позабыв обо всех своих мыслях, которые выбивали из головы нежные и иногда слишком громкие для него Женины стоны.       Сверху на спину давит тяжелое одеяло, снизу податливый и такой любимый Женя, что цепляется за него с особой силой. С ним все было приятнее. Никогда бы Адриан не подумал, что настолько сможет раствориться в связи с кем-то, в ком-то. И давно не ожидал такого со своей первой и, как оказалось, единственной любовью.       Усталость из Жени не могла выбить никакая страсть, только чувства, накрывшие его с головой, ненадолго притупили ее. Адриану хотелось отдавать, и принимать его любовь тоже хотелось. Пугающие, позорные чувства переросли в ту истинную близость, которая означает не только физическую связь. Нет, секс — это про простое, животное удовлетворение, утолить такую страсть можно быстро, особо не стараясь. В близости же больше чувств; чувств, которые сливаются с физическим, перерастая в нескончаемое удовольствие от единения с желанным человеком, которому готов отдать всего себя, со всеми слабостями и недостатками.       Дождливое утро будило грозой. Адриан в сонной неге расслышал шорох, почувствовал, как изнуряющая жара проходит, оставляя после себя приятную прохладу. Такую пустую и печальную. Он долго пытается открыть глаза, упорно не желающие смотреть на утро. Наконец, смог. Женя, обнаженный, сидел на краю кровати и, не шевелясь, наблюдал за каплями, стекающими по стеклу. Обворожительный, нежный и одновременно сильный, с которым легко расслабиться, стать настоящим, ранимым и честным.       Адриан приподнимается, обнимает его сзади и тянет на себя.       — Ты чего так рано?       — Полдесятого уже, — хрипло отвечает Женя.       — До десяти давай хоть.       Недовольно выдохнув, Женя поворачивается к нему лицом. Спокойные глаза, в глубине которых все еще можно разглядеть искру, завораживают, мешая снова уснуть.       Адриан все же закрывает глаза, но сон окончательно пропадает.       — Эй, — возмущается Женя, подперев голову рукой, а пальцем другой снова начал водить по шрамам. — Я тогда, конечно, не стал спрашивать, что атмосферу портить… Да и если захочешь, то сам расскажешь, но… ты уже хочешь?       — А что там говорить? — Адриан приоткрывает один глаз, и в расплывшемся пятне пытается разглядеть Женю. — Хотелось просто порезаться, чтоб легче стало, как и все, но просто порезы — это так скучно и совершенно не красиво.       — А так красиво?       — Лучше так, чем неуверенные и прямые.       Женя не стал продолжать, только коротко улыбнулся и положил беспокойную руку Адриану на грудь, следя за ровным сердцебиением.       — Ты мне нравишься.       Услышав это, он открыл и второй глаз, с некоторым разочарованием смотря на расслабленного Женю.       Адриан кивнул, не в силах сказать такое же простое и неглубокое «нравишься».       — Евгеша, а ты меня не бросишь?       — Чего вдруг? — он нахмурился.       — Бывает так, находят себе в жопу на стороне.       Женя рассмеялся, не в силах промолчать, сказал:       — Ты и правда дуреешь. Да кому со мной в жопу надо? Все только от меня хотят и никак не думают, что я их тоже могу.       — А ты можешь?       — Не-а, я с тобой уже.       — Я не дам. Даже тебе.       — И ладно, — Женя устает держать голову на руке и устраивается на плече у Адриана. — Знаешь, а я с тобой согласен. Никогда раньше не задумывался о таком, казалось, что анал — это само собой разумеющееся, ты не можешь дать другого, а другого-то никому и не надо. Везде только так и происходит, в итоге ты затачиваешься только на такое получение удовольствия…       Адриан прижал только его поближе к себе, не говоря ни слова и снова попытался уснуть. Не получилось.       В десять Женя окончательно поднимает его, заставляет сидеть с собой на кухне, пока выбирает кассету.       — Суп доедим, и ты будешь готовить.       — Кухня же твоя.       — Тунеядец.       Адриан с укором смотрит на него, но вместо очаровательного возлюбленного в его поле зрение попадает название кассеты.       — Ну нет, только не это!       — Только это.       — Чайковского бы включил, всяко пользы больше.       — Чайковский только на пластинках, только в зале.       Несмотря на все свое несогласие, Женя смягчился и вставил в проигрыватель другую кассету, которая начала проигрывание с середины.

Мне теперь морской по нраву дьявол. Его хочу любить.

      Женя воодушевился, пританцовывая и подпевая ходил по кухне, налил две полные кружки теплой воды, одну поставил перед Адрианом.       — Дьяволу морскому свезем бочонок рому, ему не устоять! До дна.