Предрассветные обещания

      Адриан, почти незаметно для Жени, поселился в его квартире. Хозяйская одежда теперь висела у самой стенки шкафа, отдавая все место малой части рубашек и брюк Адриана. Зубная щетка, полотенце, новенькая личная кружка…       Женя, порой с особым удивлением, осознавал, в каком положении оказался. Подолгу смотря на новую чашку, он думал, как все так сложилось. Но заканчивались эти мысли счастливой улыбкой.       Вся любовь обычно угасает в первую неделю совместной жизни, но они удивительно хорошо ладили в этом спонтанном сожительстве. Адриан не любил убираться, но любил готовить, с Женей ситуация была противоположной, что позволяло преодолеть большую часть трудностей. Каждый был по-своему вредным и надоедливым, но, поскольку оба они осознавали свои недостатки (исправлять которые, конечно, не собирались), упрекнуть друг друга в них не могли.       Впрочем, Адриану не нравилось только отсутствие письменного стола в его квартире, что не столь критично. В Женину уборку он старался не лезть, потому что самому убираться не хотелось, но тем не менее, Адриан с особым удовольствием наблюдал за ним. Было в Жениных действиях нечто параноидальное, завораживающее еще больше. За этот короткий промежуток времени он сумел побить свой рекорд по нарисованным Евгешам, уверенно захватывающим белую бумагу альбома.       На Адрианову страсть вести дневники не могло повлиять ничто. Поэтому почти в каждой новой записи уверенно вписывалось Женино имя. Вот что он писал после долгих наблюдений: «Идеальной может быть только пустота. Абсолютное ничто — мечта. Посреди безлюдного, полного жестокого ветра поля, обязательно будет собачье говно. Такие детали делают место изведанным, живым, наполненным суетой обычного мира. В идеальной, казалось бы, лишенной любого изъяна, Жениной квартире также была эта деталь. Он никогда не заправлял кровать. Сначала я счел это невнимательностью и забывчивостью, но, когда я сам заправил кровать, Геша подошел ко мне, и с абсолютно непонимающим видом спросил, зачем я сделал это. Мы смотрели друг на друга очень долго, пока он, выдохнув, не ушел на кухню. Больше к вопросу кровати не возвращались. Выходит, поделили. Кровать на мне.       Вчера я вновь наблюдал за тем, как он моет пол. Мыть его на руках каждые два дня я считаю излишним, а вспоминая свои полы, позабытые на долгие два месяца, считаю необходимым устыдиться. Но что-то необычное, такое знакомое увиделось мне в Гешеных действиях, то, с какой тщательностью он натирал их, больше походило на припадок, чем на излишнюю чистоплотность. Казалось, что, если он не отмоет эти несчастные полы, вся грязь, что скопилась, прости Господи, за день, поглотит его… Но, думается мне, что в Гешином взгляде, мировоззрении, что-то другое, не физическое, пачкает этот пол. На все мои расспросы он уверенно отвечал одно: просто не любит ходить по грязному. Пока я решил поверить».       С Жениной любовью включать с утра музыкальный центр Адриан также смирился. Все-таки, иногда он брал кассету без названия и аккуратно вставлял в проигрыватель, это была не легкая и незатейливая музыка, а неоклассика с элементами металла, которая звучала весьма интересно, голос вокалиста сразу влюбил Адриана в себя, отчего он чувствовал себя виноватым. После того, как Женя включил эту кассету в первый раз, он еще долго не мог отойти, в голове надолго засели мелодия и слова. Картинки постоянно мелькали в голове Адриана, как бы красиво могли смотреться клипы…Эта изысканность, смешанная с печалью, заставляла трепетать.                     В наполненной солнечным светом гостиной Адриан сидел со спицами в руках, быстро что-то вязал и напевал песню с кассеты без названия. Туда не пускали раньше, потому что прямо напротив дивана и стены с ковром, находился старый и страшный «Променад по разрушенной жизни», взгляда на который Адриан старательно избегал. Будь его воля, он бы снял «Променад..» немедленно и спрятал в самый дальний и темный угол, но Жене нравилось. В триптихе он видел не только-только формирующийся стиль молодого художника и несмелые шаги, а приятные, противоречивые воспоминания, которые Адриан игнорировал, ведь вещей, напоминающих ему об их совместном прошлом у него навалом. Когда Адриан собирался перевернуть вязание, на моток напала Дива, которую он поторопился прогнать, чтобы защитить пряжу, эти действия призвали сонного Женю. С редким выражением недовольства, он посмотрел на них и долго молчал, стоя в коридоре.       — Ты чего так рано встал? — спрашивает хриплым голосом.       Адриан слегка удивленно поворачивается в его сторону и с минуту собирается с мыслями, прежде чем ответить:       — Такая идея в голову пришла, никак не мог снова заснуть.       — Вот дела, то к обеду еле просыпаешься, то в семь утра досуг устроил, — Женя сел рядом и положил голову ему на плечо, насильно приласкав недовольную Диву. — Режим сна очень важен. Нельзя так безответственно к этому относится. Еще раз увижу, что нарушаешь — начну контролировать.       Адриан ненадолго остановился, чтобы осмыслить его слова. Дотошный. Очень. И надоедливый. Но кто без недостатков? Вечные претензии раздражали, но что-то в них было заботливое, такое, что тяжело долго обижаться.       — Ученики, тебя, верно, недолюбливают, — сказал он, продолжив вязание.       — С чего бы?       — До всего докопаешься.       — Зачем? Это не тот уровень отношений, чтобы заботиться о чем-то кроме их игры и школьной жизни. А ты мой возлюбленный, как можно не беспокоиться о тебе? — Женя зевнул и закрыл глаза, прижимаясь поближе. — Ты в кровать вернешься?       — Семь часов, говорят, достаточно для сна.       Промычав что-то нечленораздельное в ответ, Женя снова некрепко уснул.       Адриан никогда не считал, что ответ может быть невпопад. Никогда не поздно ответить, если мысль пришла (или дошла), поэтому через некоторое время он обиженно проворчал:       — Сидя спать тоже вредно.       — Там без тебя холодно.       — Ты укрываешься двумя одеялами, не может быть, чтобы летом под ними было холодно.       Женя приоткрывает один глаз и пристально на него смотрит.       — Холодно.       — Я тебе шаль вяжу.       — О, правда? — Женя резко открывает второй глаз и приподнимается, чтобы внимательнее рассмотреть вязание. — Здорово, — говорит, поглаживая кончик пальцем.       Адриан кивает, останавливается и кладет Женину голову обратно себе на плечо.       — Спи давай.       — А-а, мне теперь и не хочется, — протягивает он, с усердием подавляя зевок и прижимая недовольную кошку поближе к себе.              Оживленная и расслабленная атмосфера художественной школы на некоторых может действовать успокаивающе. Но Женю это напрягало еще больше. Мало того, что ничего не получалось, так еще и не ругал, не высмеивал никто. Как можно так учиться? Ему бы стало гораздо легче, если бы Адриан, увидев его художественные потуги, рассмеялся и несколькими красочными эпитетами дал понять, какое он ничтожество. Женя бы расстроился и разозлился, тогда, может, что-то и вышло. С другой стороны, Женя не мог хотеть, чтобы то, что он представлял в своих мыслях, сказал реальный Адриан. Настоящий, не воображаемый, так не может сказать, да и не скажет, что не могло не радовать.       Другие что-то весело обсуждали, заставляя Адриана смеяться, а Женю ревновать. Но сильнее его ревности было только желание добиться приличного результата, потому что лучший точно не светил.       Поначалу Женю еще пытались разговорить, но общение через пожирающую изнутри зависть ему тяжело давалось. Были бы его художественные навыки чуть-чуть лучше, он, не сдерживаясь, шутил бы со всеми и, возможно, выдумал бы какую-нибудь незамысловатую историю, чтобы разыграть с Адрианом. Но все Женины силы уходили на попытки справиться с холстом и красками.       Мазки кривые, цвета несмелые, построение хромает… У него все хромало, если выражаться мягко.       — Геш, зато ты музыкант хороший, — сказал Адриан, опершись на спинку его стула, после того, как долго разглядывал работу. — Действительно, иногда бывает, что не лежит к этому душа… подольше посидеть надо и все получится.       Женя посмотрел на него исподлобья и не решался ничего ответить. Тогда Адриан, почувствовав вину, незаметно поиграл пальцами с кончиками его волос и наклонился.       — Ничего страшного, вечером я дам вам дополнительный урок, Евгений Владимирович.       Почувствовав, как загорелись его уши, Женя поспешно провел пальцами по волосам, прячась за ними, как за шторкой. Конечно все видели, что Адриан сделал нечто двусмысленное. Точно видели! Как Женя мог пережить такое?       Оказалось, очень легко. Успокоившись, он снова столкнулся с холстом, который быстро заставил позабыть о том, что произошло недавно. Женя, наоборот, вспомнил, каким дураком он становится рядом с Адрианом и как он ведет себя при нем, что совершенно не соответствует его обычному поведению.        Вот ситуация: все также в этой студии, на второй день курса, Женя вспомнил, что ушел ничего не оплатив, в отличие от остальных. Стоя напротив Жанны, он неторопливо доставал кошелек, но подошедший Адриан заставил остановиться. В произошедшем не было ничего странного, Женя мог, совершенно не теряя лицо настоять на своем и, в конце концов, подать голос. Но он не сделал абсолютно ничего. Именно поэтому Адриан начал спорить с Жанной, уверяя ту, что брать с его возлюбленного деньги — настоящее кощунство. Но эту низенькую, и с виду совершенно невинную девушку оказалось нелегко прогнуть. Тогда Адриан, обойдя стол и притянув Жанну к себе за плечо, повернулся к Жене спиной и сказал ей:       «Посекретничаем, — после этого он понизил голос. — Давай честно, мне совесть не позволит брать деньги с ученика, которого я не смог обучить. Мы с тобой, разумеется, полагали, что таких нет. Но… в жизни всякое бывает».       Адриан ненадолго задумался, ему совершенно не хотелось хоть как-то задеть Женю, даже если он этого не услышит.       Но тут Адриан бросает на него короткий взгляд и вспоминает.       У Жени острый слух, а слегка поджатые губы говорили сами за себя.       Сам Женя больше беспокоился о том, что не мог произнести ни слова, в обычной ситуации он бы нашел столько всего, от слов до действий. Но с ним не мог.       Пока он размышлял, уставившись пустым взглядом на стол, Адриан подошел к нему с уличенным и извиняющимся взглядом и тяжело вздохнул.       «А впрочем…» — протянул он, доставая свою карту и вставляя в терминал, но так и не закончил.       Тогда они только попрощались с Жанной и вернулись к нему в молчании.       Женя не планировал долго обижаться, это вышло неосознанно, он шел и все не мог перестать думать об этой и других похожих ситуациях.       Сначала он даже не понял, что Адриану показалось, будто Женя обижен. Но, как только осознал это, не поспешил прояснить ситуацию. Ему понравилось, как Адриан с виноватым видом поглядывал на него и пытался загладить вину.       Поэтому Адриана «простили» часам к одиннадцати ночи, когда желание вытеснило злорадство.       — На самом деле, я вижу прогресс, — сказал Адриан в конце занятия.       — Ага, — пробормотал Женя, уставившись на свою работу пустым взглядом. — Знаешь, я, кажется, совсем не люблю рисовать.       — Бывает. Не страшно.       Женя резко встал и принялся убирать свое место.       — Но, когда ты меня рисуешь, мне нравится. Можешь всяко порисовать… — прочти прошептал он, проходя мимо.       Адриан повернулся и завороженно посмотрел ему вслед, с трудом оторвав взгляд, услышав, как кто-то к нему обратился.       По дороге они снова зашли в магазин.       — Сегодня хочу гуляш.       — Долго…       — Куда торопиться?.. А еще я хочу шоколадку.       — Вредно…       Женя не смог не расстроиться. Так он не любил, когда что-то не получается.       — Ваше величество, — с напускной раздраженностью проговорил Адриан. — Над нами небо черное, а вы еще заботитесь о вреде шоколада.       Не ответив ему, Женя взял с нижней полки самую дорогую шоколадку, повертел, прочитал состав, посмотрел на срок и небрежно бросил в корзину.       Вечер был мирный, Женя спокойно напевал трио «Не томи, родимый» из оперы Михаила Глинки. Снова его пугающий диапазон. Конечно, это не колоратурное сопрано, но то, с какой легкостью он брал довольно высокие для мужчины ноты, не могло не поразить Адриана.       Навязав свою помощь, Женя неохотно топтался рядом у плиты, ногой поглаживая лежащую возле раковины Диву. Спокойствие нежно окутало квартиру, заботливо успокаивая, заставляя позабыть всю мирскую суету.       Но вот наступила ночь. Тишина не могла полностью захватить большой город, но смогла их маленький двор. Адриан долго ворочался, никак не найдя в себе силы комфортно улечься. Все время у него то что-то болело, то где-то натирало, то жар, напавший на него из-за второго Жениного одеяла, вызывал излишнюю потливость, от которой он также не мог уснуть.       — Сейчас встану… — Женя задумался, подбирая подходящее слово, и, после раздумий, лаконично закончил: — наказывать буду.       Адриан опешил, не зная, как отреагировать на такое заявление. Тон его показался угрожающим, поэтому на какое-то время движения прекратились.       Но вот он услышал, как Женино дыхание замедлилось, как ослабла рука, лежащая поперек его живота. И снова Адриан вернулся к своим мыслям, и снова ему стало неспокойно.       Он выдохнул.       Аккуратно стянул с себя одеяло, стараясь не побеспокоить Женю. Так же аккуратно убрал с себя его руку и встал.       Очень хотелось закурить.       Только эту мысль Адриан смог сформировать нормально. Остальные беспокойно бегали в сознании, никак не превращаясь во что-то цельное. Постоянный шум в ушах, сбивчивые слова, обрывки которых долетали до его уставшего мозга, — все это навалилось сразу, не давая продохнуть. Он слишком долго терпел.       Адриан еще какое-то время постоял возле кровати, прежде чем надеть кофту и тихо выйти на улицу.       Женя, которым полностью владела паранойя, спал весьма чутко. Ни одно движение Адриана не скрылось от него. Полежав немного, он повернулся и уставился в потолок. Потом прошелся по квартире, разбудив Диву.       Адриана нигде не было. В этот момент он почувствовал некоторое беспокойство. Жене показалось, что если он не выбежит искать его прямо сейчас, то Адриан раствориться в предрассветной тьме, исчезнет, словно наваждение.       Женя стоял посреди гостиной, не зная, что делать и куда себя деть. В лунном свете медленно вальсировали маленькие пылинки, подгоняемые ветром с открытого окна балкона.       Беспокойный, Женя вернулся в спальню, быстро натянул на себя спортивные штаны, в каких только мусор выкидывать, футболку, по ошибке купленную на два размера больше и выбежал за дверь, быстро перепрыгивая через ступеньки, не в силах дождаться лифта.       Выйдя на улицу, Женя поежился от прохладного воздуха, проникшего в легкие. Он так торопился, что потратил вдвое больше сил. Тяжело вдыхая, Женя осмотрелся.       Нашелся.        На маленьких, слегка поскрипывающих качелях, сидел Адриан с сигаретой во рту. В темноте он смотрелся очень гармонично, они почти сливались воедино. Еще не скрывшаяся луна любовно подчеркивала его, не давая с легкостью отвести взгляда.       Он был слишком высоким для детской качели, его крупная фигура смотрелась жалко и нелепо.       Женя впервые увидел, как Адриан сгорбился.       Не было у Адриана этой привычки высоких людей — горбиться, чтобы расслабить спину и быть на одном уровне с окружающими. Совсем наоборот, ему нравилось быть выше, мнить себя лучше…       Но теперь он скривил спину, едва помещаясь на качели. Опущенная голова его заставляла Женино сердце грубо заколотиться.       Он молча подошел к Адриану, не заговаривая первым.       Просто стоял.       Стоял с понимающим молчанием.       Молчанием, вызванным отчасти тем, что Женя просто не знал, что сказать. Не знал, как заговорить.       Нос ударял горький, неприятный запах крепких сигарет.       Адриан не посмотрел на него, только запрокинул голову, смотря на светлеющее небо.       — Я проходил возле баков… — с трудом начал Адриан, тяжело формулируя предложение. — Там была стайка птиц. Слышишь, они сейчас чирикают?.. Или это другие, я совершенно не понимаю. Представляешь, они пели для умершей птички. Никогда такого не видел. Все такое… И я никак не мог отличить их обычное пение от этого, — он усмехнулся и снова посмотрел на землю. — Не знаю, что хочу этим сказать. Просто вдруг так больно стало. Кажется, опять в дурку пора. Какой это уже раз? Сколько не бегал по врачам, ни один не помог. Люди слишком много берут на себя, говоря, что познали нутро других. Как? если они даже свое не смогут.       И снова молчание.       Женя уставился не него, не в силах отвести взгляд.       Он совершенно не знал, что ему ответить.       Действия говорят порой больше слов? Но Женя не знал, как ему действовать.       После долгой заминки, он, наконец, подошел ближе и положил руку на плечо Адриана.       — Ты думаешь, я откажусь от тебя? — от долгого молчания голос охрип, холодная рука, столкнувшись с теплом Адриана не могла не сжаться сильнее.       — Наверное. Я бы так и поступил. Слишком много хлопот.       Женя опешил, убрал руку, но не отступил. Он легко коснулся подвеса и качнул Адриана.       Только Женя собирался что-то ответить, как он продолжил:       — Мне же, понимаешь, рестораны нужны, музеи, подарки… А ты… ты боишься.       — Можем, как-нибудь и в ресторан, — промямлил Женя. — Но я все равно не стану от тебя отказываться из-за таких пустяков. Все мы со своими закидонами.       Адриан потушил окурок о нижнюю часть сиденья и боязливо протянул его Жене.       — Выбросишь, пожалуйста?       Пока он отошел до урны с очень недовольным видом, Адриан не смог сдержаться и закурил еще одну сигарету.       Когда Женя вернулся с еще более недовольным видом, он мог только виновато посмотреть прямо ему в глаза.       — Не могу остановиться. Все носится и жужжит. И никак не заткнется, — Адриан откинулся на низкую спинку качели. — И все же. Даже на тебя мне потребовалось столько времени… Нам стоило встретиться позже, когда я бы уже поумнел. Отчего же нельзя родиться сразу полноценным? А так, выходит, что где-то я цельный уже есть, но, чтобы добраться до того места, находящегося где-то во Времени, сначала необходимо отыскать свои кусочки в других… — Он легко посмеялся, без наслаждения затянувшись. — Все наши мысли, нам, конечно, не принадлежат. Но я хотел не об этом. Я, скорее полагаю, что частички, которые мы находим в других людях и вкладываем в себя — уже часть нас. Геша, ты не согласен? Думаю, осознай я это тогда, не гнался бы так упорно за тобой, пытаясь примерить, словно костюм. Вот удивительно, но я ведь правда идиот.       Женя задумался, наклонился к нему, второй рукой опершись на колено Адриана, и сказал:       — Нет, не согласен. Все предрешено, мы не могли встретиться ни раньше, ни позже, — с каждым словом Женя наклонялся все ближе, пока расстояние между ними не сократилось до минимума. — Мусоль прошлое сколько хочешь, но жить-то ты все равно будешь в будущее.       Женя его поцеловал.       Глубоко.       Вот так. Просто взял и поцеловал на улице. Пусть и ночью, плавно перетекающей в раннее утро, когда ни один разумный человек не посчитает нужным выходить из теплого дома.       Его трусливый Женя.       Адриан на секунду опешил, но после сразу же подался вперед, не давая ему и шанса передумать. Он отвел руку с сигаретой в сторону, позволяя Жене еще приблизиться.       И в этот раз мысли остановились, перестали путаться. Как от никотина.       С характерным мокрым звуком Женя разорвал поцелуй, слегка нахмурился и вырвал у него из рук сигарету.       — Воняет ужасно.       Он засунул руку Адриану сначала в один карман, потом в другой, в поисках пачки. Покрутив небольшую коробочку в руках, он усмехнулся.       — Импотенция? Выбрал бы с другим.       — Там не выбирают, — проворчал Адриан, аккуратно поднимая на Женю взгляд.       — Не выбилают и не выбилают. А ты бы выблал, — он снова направился к урне. — Мне будет очень обидно, если ты станешь импотентом.       Вернувшись, Женя потянул его за руку на себя, поднимая.       — И что ты на холодном сидишь-то. Хочешь почки еще отморозить? То-то облокотился на железяку. Ну что это такое, обкурился еще, — он повернул Адриана спиной к себе, залез под футболку и с силой потер спину.       — Ты что делаешь такое?       — Спину грею. Совсем у тебя уже крыша едет. Пойдем домой, давай. Ночью не спишь, а завтра вставать рано, еще посмотрел бы в чем вышел! В пижаме на качели сесть. Сам дядька взрослый, должен понимать, что тут дети соседские и не только ногами стоят, а шляются они где попало. Сколько потом эту пижаму отстирывать? Новую сам себе купишь. И вообще! я от тебя такого не ожидал, курить он удумал! Ты, конечно, взрослый человек, но в моих глазах тебе вечно лет десять. Так десятилеткам-то сигареты в рот совать не принято. Мне, что же это, каждый день тебе шоколадки дорогущие покупать, лишь бы не скурился? — причитал Женя на обратном пути и никак не мог успокоиться.       — Ну все. Дальше ерунду уже выдумываешь.       — То есть, я, по-твоему, ерунду говорю только?       — Не то я имел ввиду.       — Ой, все.       Наконец, под возмущенные претензии Жени, они добрались до квартиры. Ночная прохлада не могла добраться до их узкого коридора. К тяжелым разговорам они больше не возвращались. Заставив Адриана раздеться, он со спокойной душей вновь улегся в кровать.       — Иди сюда, — сказал Женя, приподняв одеяло.       Адриан послушно лег рядом, но что-то в их положении сегодня было совершенно не так, как прежде.       Женя долго не мог понять, пока Адриан, едва сдерживаясь, чтобы не заснуть, чтобы успеть рассказать ему о чем-то важном, не прошептал:       — Геш, я люблю тебя.       — Угу.       Вот оно что. Женя привык жаться ко всем, словно прося защиты. Он не помнит, когда последний раз хоть кто-то также прижимался к нему. В этот раз, Адриан, который даже во время сна смотрел на него сверху вниз, прижался лицом к его груди.       Так беззащитно и доверчиво.       Женя покрепче прижал Адриана, поглаживая его по голове.       Когда его беспокойство улеглось и сон смог достичь Адриана, Женя ненадолго замер, уставившись в окно перед собой, он всегда был плаксой. Просто сейчас плакать нельзя. Действительно, ему уже почти тридцать. Как Женя мог позволить себе слезы? Особенно по такому пустяку?       Но вот одна предательская слезинка смогла пробиться через его самообладание, и стекла вниз по щеке, впитавшись в подушку. Женя слегка наклонился к Адриану и поцеловал его в лоб.