Предрассветные обещания

      Адриан лениво стирал ручку, испачкавшую мизинец, о страницу тетради, это бесполезное действие он проделывал, пока Коля его не прервал своим появлением.       — Привет! — он инстинктивно приподнял брови и широко улыбнулся.       Коля был из тех, кто рано вырос физически, поэтому сейчас почти не изменился. Короткостриженые каштановые волосы, жесткость которых видна невооруженным глазом, начинали лезть в глаза. Нависшее веко, короткие прямые ресницы и темная радужка глаз. Он весело бросил рюкзак на пол, при наклоне было особенно заметно, что в рукавах рубашка ему уже мала, но никто не придавал этому значения.       — Здравствуй, — устало произнес Адриан, так, словно за это утро успел поздороваться уже со всей школой.       Но, как всем известно, с Адрианом никто здороваться не стал бы.       Он же, в отличии от Коли, только-только вошел в свою фазу активного роста. Припухлость, свойственная детям, давно спала, резко подскочил рост. Нос, сломанный когда-то, больше не был ровным и утонченным, а сросся криво, с заметным горбом, что пока не гармонировало с его подростковой внешностью, наоборот, придавало зрелой искушенности. Светлые, слегка вьющиеся волосы немного отросли и доставали до плеч. Горделивая прямая спина, тонкие губы и усталый взгляд светло-голубых глаз, почти прозрачных, наделяли его статью утонченного аристократа, которому не пристало находиться в подобном месте.       — Давно тебя в школе не было, — сказал он, поворачиваясь к Адриану и кладя голову на скрещенные руки.       — Ага, в «Артеке» был. «Артековец сегодня — артековец всегда!»       — Правда?       Коля привстал, навострил уши и, кажется, весь стал вниманием.       — Как тебя взяли? А как там? А фотки есть?       Адриан хитро ухмыльнулся, словно хищник, играющий с добычей.       — Да вот мне делать нечего, по лагерям разъезжать. Был я… — он призадумался, но все же решил остановиться на полуправде. — в больнице был.       — Тьфу-ты. Вот двоечник, вот выдумщик. Не дам контрольные списывать.       Адриану вдруг что-то пришло в голову, он слегка выгнулся в спине, поставил локоть на край стола и подбородком уперся в аккуратный кулак.       — Ну чего ты, в самом-то деле… — протянул он, второй рукой едва касаясь пальцев Коли.       Коля странно поежился, в глазах его промелькнула растерянность.       — А почему лежал? Все сейчас хорошо?       — Возможно.       Адриан нахмурился и отвел взгляд, услышав наконец голос разума. Коля был единственным человеком, который с ним общался, единственным, кто терпел его странные выходки. Возможно, произошло это потому, что тот перевелся в их класс позже и по вине излишней застенчивости не сразу сошелся с одноклассниками, избегающими Адриана. А сейчас, когда они сидят за одной партой уже несколько лет, Колю едва ли могли взволновать сплетни.       Он и сам видел странности своего друга, но, отчего-то, не прекращал с ним общение. Что-то определенно в Адриане Колю манило, но он не мог понять что. Несмотря на все сложности, им было легко поддерживать поверхностную дружбу, довольно приятную и легкую, от которой тяжело отказаться.       Что же до Адриана… он был не в том положении, чтобы выбирать людей в свое окружение. Только один человек оказался способен поддерживать с ним общение относительно долгое время. Все остальные постепенно уходили из его жизни, не желая оставить даже память о себе.       А впрочем… Адриан коснулся горбинки на носу и, успокоившись, грустно улыбнулся.       Снова ему вспомнился далекий, недосягаемый образ. Ему Адриан тоже не нравился как любовник, и что? Это совершенно никому не мешало.       Он снова перевел взгляд на занявшегося своими делами Колю.        Долго сверлил его взглядом полуприкрытых глаз, чтобы, как только на него посмотрели, отвернуться.       Нет! Он не может так сделать. Все еще недостает сил, открытости и отваги…       Его зеленый естественный, смелый.       У Адриана — незрелый.       И сколько бы Адриан ни пытался подражать ему, чего-то постоянно недоставало. Что-то было не так. Может, то, как он пытался подать себя, а может проблема была более глубока и заключалась в его изначальном отсутствии интереса к настоящей личности Жени, что и не дает ему сейчас отыскать свой естественный зеленый.       Понять Адриан ничего не мог, да и не хотел. Еще раз взглянув на Колю с некоторым разочарованием, он сказал:       — А я домашку сделал.       Коля посмотрел на него серьезно нахмурившись, потом посмотрел в окно за Адрианом.       — Вот почему сегодня так солнечно… Адриашка с домашкой подружился.       Адриан оскорбленно выдохнул и отвернулся, слегка оттопырив нижнюю губу, он грубым движением подтолкнул тетрадь к Коле.              Влиться в учебу после двухнедельного перерыва, особенно, если никогда в нее по-настоящему и не вливался, весьма тяжело. Глаза слипались, голова невольно тяжелела…       Почти все шесть уроков Адриан проспал, несмотря на довольно убедительные речи Коли, утверждавшего, что в выпускном классе всем обязательно надо взяться за голову.              Дома тихо. Родители работают, у Генриетты куча подружек, с которыми можно провести этот день. А ему и с собой хорошо.       Долго простояв напротив холодильника, он выложил имеющиеся продукты и направился в родительский кабинет, ужасавший его раньше макетами скелетов и органов. Но то было раньше, сейчас Адриан и сам, бывало, с большим удовольствием рассматривал предметы в кабинете, доставал диски с записями вскрытий… Родителям казалось, что он обязательно пойдет по их стопам, несмотря на отсутствующие успехи в учебе. А Адриан только черпал вдохновение для своих странненьких рисунков.       Постояв недолго возле стеллажа, он взял поваренную книгу, устроившеюся возле какого-то пособия для студентов-медиков, сразу же открыл и, ища подходящий рецепт, на ходу возвращался на кухню.       Если Адриан не сотворит из имеющихся продуктов что-нибудь съедобное, этого не сделает никто.       Когда же все необходимые дела были сделаны, он наконец снова польстил комнату своим присутствием. Темная лакированная мебель, какая часто встречалась в квартирах, словно заигрывая, сверкала на солнце. Зеркало в полный рост в резной деревянной раме встречало хозяина комнаты отражением безразличного лица. На столе вперемешку находились бумажки с красками и карандашами, остатки мотков пряжи окружили застывающие фигурки из глины. Адриан не удостоил беспорядок на столе вниманием, пошел прямо к зеркалу снимая с себя домашнюю одежду по пути.       Наконец, остановившись перед ним без единого кусочка ткани, он сначала долго разглядывал свое отражение, после чего аккуратно провел по зеркалу рукой. Адриан, безусловно, был красив. Идеальные длинные линии, горделивый взгляд. Да как он мог сам не стать объектом своего обожания. Он вытянул руку, ласкающую отражение, затем резко одернул ее, касаясь пальцем губ. Постепенно он становился таким, каким мечтал бы видеть себя тогда.       Его бездумное подражание привело к искреннему поведению. Он медленно повел рукой от губ вниз, остановившись на худой вытянутой шее, приласкал каждый ее изгиб, с особым обожанием рассматривая себя. Рука продолжала скользить все ниже. По твердой груди с алеющими по бокам сосками, по ребрам, по аккуратному животу, с едва-едва проступающими кубиками, появившимися от ежедневных зарядок, дававшихся Адриану с трудом. Наконец, достигнув мягкого пушка на лобке его рука остановилась.       Адриан немного нахмурился, но сразу отбросил лишние мысли, разрешив полную свободу действий. Опершись правой рукой на раму зеркала, он нежнее повел вниз левой, не собираясь отходить от зеркала ни на шаг. Интуитивно двигаясь, он старался не закрывать надолго глаза, наблюдая за каждым своим внешним изменением.       Ему никому не нужно нравится, чтобы обожать себя. В отличии от Жени, который, казалось, питался восхищенными взглядами окружающих. Но даже сейчас, когда он сбежал от Адриана, Женя не мог избежать его мыслей, его неправильной влюбленности.       В каждом действие Адриана все еще смутно можно было разглядеть Женю. Это пока. С каждой минутой Жени в нем все меньше и меньше. Если он вообще был.              Вечером все собрались за столом, уже не нахваливая кулинарный гений Адриана, который давно расхвалили.       — Ты обещал связать мне принцессу. Помнишь? — обратилась к нему Генриетта с набитым ртом.       — Генка, тебе куда принцесс уже? Засмеют девчонки.       — Обзавидуются! — прикрикнула она.       Все здесь были безумно громкие для тихого Адриана. Только он был непривычно тихим для этой семьи. Отец говорил низким, раскатистым, словно гром, голосом, никак не сдерживаясь, а мама была и его громче. Кто осмелился бы соревноваться с ней в командном тоне, испугавшись конкуренции, трусливо сбежал бы с поля боя.       Не выдерживая их галдежа, Адриан тихо, почти шепотом, чтобы прислушивались, сказал:       — Сходим за пряжей, выберешь цвета.       — Ой, вам денег надо? — перейдя сразу к сути спросила Сесилия.              Поздняя осень еще обладала оранжевыми красками, которые не успел сместить холодный серый. Генриетта весело шагала вприпрыжку держа за руку Адриана, с искрой в глазах смотря по сторонам.       — А я теперь в больших тетрадках пишу!       — Я знаю.       — А еще мы с девочками сегодня кукол нарисованных делали! Показать тебе потом? Показать? Показать! Я такую нарисовала принцессу. И еще несколько платьев ей, и красненькое, и розовое, и зеленое. Ты, это, Дриаш, поможешь ей еще придумать? Вот мне пышненькие нужны, а то у меня они не такие выходят…       — Помогу, — монотонно ответил Адриан, казалось, не сильно следя за ее словами.       — И у меня будет несколько разных принцесс! Давай сейчас такую же, как моя рисованная?       — Давай.       Они подошли к кирпичному пятиэтажному дому, на первом этаже и в подвале которого находился магазин рукоделия. Весь его вид вдохновлял швей и вязальщиц: снаружи словно провинциальный домик из средневековья, с серым кривым кирпичом и деревянным козырьком, за витриной чучело совы, манекены дам в роскошных платьях… Дамы были разные: от крестьянок до дворянок, от дам с сумочкой, до дам с колясочкой, в шляпке и без. Адриан подолгу мог рассматривать только витрину. Но внутри все пропиталось хамством.       Они, минуя самые крупные отделы подошли прямо к лестнице. Света не было.       — Прошу прощения, — сказал Адриан, обращаясь к кассирше за прилавком напротив. — Позовите в отдел пряжи кого-нибудь, пожалуйста, — с ними необходимо быть максимально вежливыми, чтобы ни одно твое слово не спровоцировало.       — Девочки, — закричала женщина. — Кто есть собирается, спуститесь вниз!       Через некоторое время к ним подошла женщина средних лет, с едва виднеющейся сединой. Жилистую шею украшали длинные красные бусы, а обвисшую грудь прикрывал фиолетовый свитер.       — Пойдемте, — пробубнила она, лениво указывая вниз.       Адриан нисколько не уступал ей в надменности. И от этого мог больше раздражать. Однако он четко знал, за чем пришел и ни на секунду не заминался, отчего не раздражал.       Через пятнадцать минут они поднялись к кассе с исписанной бумажкой.       С недавних пор темнота приходила к ним гораздо раньше. Редкие фонари загорелись, освещая сырые осенние улицы. Они прошли многочисленные фонтаны, которые никак не хотели заканчиваться. Наконец, Генриетта остановилась возле бывшего особняка Гадалова, по-летнему желтого, в осенней пасмурности. Сейчас все здание занимал магазин детских вещей, где можно было пропадать часами из-за разнообразия товаров, или из-за того, что попросту заблудился. Например, случайно спустившись в подземный тоннель, связанный с соседним особняком, но о таких случаях ни Адриан, ни тем более Генриетта, не слышали.       — А мне тоже что-нибудь интересненькое сошьешь? — спросила Генриетта, помотав головой в стороны, чтобы опомниться от очарования детского дворца.       — Сошьешь, сошьешь. Если хорошо себя вести будешь.       — Ты с ума сошел? Я же такая послушная, хорошая, добрая, приветливая, красивая…       — Чего остановилась? Давай дальше, сама себя не похвалишь…       — Да-да. Я думаю, — она покрепче сжала руку Адриана, словно он собирался убежать куда-то. — А, точно, у нас сейчас некоторые девочки в мальчиков влюбляются и даже… наклонись поближе! встречаются с ними! А я нет! Молодец же?       — Это да. На мальчиков девочкам вообще не смотреть лучше… Неестественно. Да и они же все дураки.       — Но ты тоже мальчик.       — Я твой брат. Это другое.              Дома оказалось непривычно тихо. Они переглянулись.       О! Теперь, прислушавшись, смогли расслышать тихий разговор родителей. Такой непривычный для них. Оба привыкли громко разговаривать и еще громче спорить. Спором, впрочем, они вероятнее всего демонстрировали друг другу свою любовь.       Адриан бросил Генриетту в коридоре, закрывшись у себя, желая поскорее уединиться. Он тяжело вздохнул и уселся за стол разбросав пряжу по и так заваленному столу. Отыскав в бардаке тетрадь со схемами, Адриан, успокоившись, приступил к выполнению обещания.       Когда долгое время занимаешься чем-то, процесс доходит до автоматизма, теряется контроль над собственным телом, позволяя душе бродить по сознанию.       И Адриана снова уносит к нему. К этому естественному и жестокому зеленому. Он чувствует, что где-то сбился с его пути, но каждый раз, когда Адриан задумывается об этом, не может найти хоть что-то плохое в немного иной тропинке. Хочется посмотреть и на него иначе. Но очень это тяжело, когда не в силах вспомнить более мелкие детали, да даже имя ни на секунду не смогло задержаться в памяти «влюбленного».       Тяжело сказать, сколько времени Адриану потребовалось, чтобы узнать всю правду его имени. Это произошло в более осознанном возрасте, когда постепенно начинаешь понимать самого себя. Не то чтобы Женино имя было скрыто за семью печатями… Его даже не пришлось искать Адриану самостоятельно. Все было куда проще, всего три слова.       Адриан только-только окончил училище, был наполнен стремлением к истинному искусству и временно позабыл даже о самом себе. Что, как оказалось, пошло ему на пользу во всех сферах.       Он часто говорил, что они с Адой из тех, кто сидит в партере. И Адриан сидел.       В тот день была премьера «Обручения в монастыре» Прокофьева. Адриан в своей идеально выглаженной рубашечке размеренным широким шагом прошел в зрительный зал. Повсюду блеск, от разноцветных, переливающихся в свете ламп кулис, до лакированных деревянных стен. Посреди партера несколько людей в простой черной одежде возились с камерой, где-то беседовали дамы в роскошных, также ярко блестящих платьях, полноватые мужчины в дорогих, но скучных костюмах стояли рядом, с другой стороны Адриан зацепился глазом за джинсы с футболкой, джинсы с водолазкой… Джинс было много.       Все в театре напоминало о нем. Даже эти джинсы.       Адриан не мог вспомнить, когда этот разговор произошел, но точно мог запомнить Женины слова, низкий голос с легкой, усталой хрипотцой и свой, казавшийся ему звонким и нелепым.       «Сейчас совсем забыли о театральном дресс-коде…»       «Думаешь? Не замечал как-то. Я тоже в театр не наряжаюсь. Если что-то происходит нечасто, то все сразу нарядные… А в первый раз я оказался в театре в два года и с тех пор бывал здесь очень часто. Когда ты приходишь сюда минимум раз в неделю, желание наряжаться само отпадает, это больше не редкое событие, а обыденность…»       «В оркестре, я видел, все в костюмах, тебе предстоит наряжаться».       «Наряжаться стоит, если смотрят на тебя. Это уже совсем другое. Когда ты приходишь на спектакль, то познания в музыке совершенно не зависят от количества времени, которое ты потратил, крутясь перед зеркалом. Все равно сидеть в темноте…»       Прибившись к бортику перед оркестровой ямой, он продвигался вперед. Шел Адриан все также размеренно, пока его взгляд не упал вниз. Одно из мест в ряду вторых скрипок заставило остановиться. Дамы, казалось, слились своими платьями в одно большое пятно, которое окружало кольцо мужей, джинсы стали единым потоком, что вот-вот бы накрыл, как цунами.       Длинные черные волосы в аккуратной косе, уставший вид, унылый костюм. Это был он, немного другой, с потускневшим взглядом и приспущенными уголками обворожительных губ, шепчущих ноты, словно заклинание, но все еще       

он.

      Женя.       Евгений.       Сирена.       Адриану хватило секунды, чтобы скрыться, как только милые сердцу глаза собрались заметить его. Недолго думая, он вышел из зала, чтобы подняться к ложам бенуара, откуда оркестровую яму видно гораздо лучше, чем с его места.       Определившись с местом, он, в своей самой вежливой манере, предложил поменяться билетами пожилой женщине в выглаженных черных брюках и темной рубашке в цветочек, больших очках, сильно увеличивающих ее глаза, создававших впечатление абсолютной доброты.       Вряд ли бы нашелся человек, не согласный обменять на удобное кресло в партере кресло на «балконе», откуда почти ничего не видно. Поэтому Адриан спустя короткое время уже удобно устроился на новом месте, положив голову на руки, устроившиеся на перегородке. С этого места его видно лучше всего. Он поднес к глазам бинокль и совершенно перестал следить за течением времени. Не заметил, как потух свет, как подняли занавес. Все это меркло перед ним. Когда он встал, когда снова сел, заиграл, а как перед этим разыгрывался… Разве в такой момент Адриана могли интересовать аплодисменты или сама опера. Он не мог даже толком вслушаться в музыку, которая неосознанно его захватила. Величественное начало, резвое и резкое. Может, это все ему казалось, но Адриан отчетливо слышал именно его игру. Игру, способную перекрыть даже сильные басы и сопрано.       И все же… Как Адриан мог забыть имя такого важного человека?..       Он думал об этом весь первый акт, почти весь антракт… Пока Женя в своей оркестровой яме не потянулся, не зевнул, широко открыв рот, во время паузы.       Тут что-то щелкнуло у Адриана в голове. И все прошлые и настоящие мысли смешались в одно готовое полотно, дающее ответ.       — «Старайтесь забыть о том, что вы видите перед собой, — о дереве, доме, о поле, о чем угодно. Просто думайте, что в этом месте — маленький синий квадрат, там — продолговатая розовая фигура, и продолжайте до тех пор, пока у вас не возникнет наивного впечатления от картины, которая находится перед вашими глазами», — едва шевеля губами прошептал он, словно это и был ответ на все его вопросы.       Верно, его никогда не интересовало Женино имя по-настоящему. Только то, что Женя может ему дать. Манера речи, поведение… Женя нужен был только для того, чтобы открыть Адриану эту его сторону. Сторону, от которой он пытался уйти, и неизвестно, повернулся бы он к ней лицом, зашагал бы назад, если бы не встретил Женю.       Адриан вдруг сильно покраснел, обильно вспотел, будто в зале было душно и жарко, а не холодно. Он наскоро вытер пот с носа. Тщетно. Он никак не мог его остановить. Так стыдно. Пожирающее все внутри чувство достигло своего пика. Вот так… как он. К живому человеку. И пусть все так делают. Адриану до «всех» дела нет.       Он откинулся на спинку кресла, посмотрел вверх, на темный потолок с посверкивающей люстрой. Не смог долго смотреть, опять в голову лезли те мысли. Чуть повернулся вбок, к экранчику, транслирующему виртуозные движения дирижера. Сейчас Женя также следит за его движениями. Наверное. Потому что может и просто смотреть в ноты, может просто играть. Адриан не мог знать, что именно хочет делать Женя, что он делает.       Он увидел в нем столько. Но при этом ничего. Ничего из Жени. Все из Сирены.       И это Адриана злило. Это Адриана устыдило.       Он снова приложил бинокль к глазам, снова устремил свой взгляд прямо на Женю. Адриан еще ни разу не посмотрел на сцену.       «Нет, все же, мы оба не правы…»       «Нет, я, верно, больше…»       «Нет, он во всем прав…»       «Нет, вообще ни в чем Женя не был прав…»       Из огромного разнообразия чувств, одолевавших Адриана в этот момент, он решил выбрать самый простой и понятный ему — обиду. Он не желал думать больше.       Боялся.       А теперь… Все закончилось… Все. Буквально.       Поклоны, дирижер, аплодисменты, свет, занавес.