Вновь оживём

Не переношу дождь. Проснуться во второй половине дня, слыша отрывистые, грубо стучащие по стёклам и подоконникам порывы ливня — явно не то, в чём я сегодня нуждаюсь. Перекатываясь с края кровати на середину, утыкаюсь лицом в одну из триллиона подушек, прижимая ещё парочку к ушам, чтобы хоть немного заглушить шум в ушах. Затемнённые шторы в спальне полностью поглощают свет, но не звук. Конкретно сегодня я ненавижу дождь. Начиная даже со вчерашнего вечера. Господи, хоть бы это всё оказалось сном. На секунду задумываюсь о том, как же мне удалось прожить столько лет в Уэлче без недовольства этими стуками капель дождевой воды по облицовке дома — там не было никаких плотных занавесок, зато дожди были — чаще, дольше, противнее, чем здесь. Многие полагают, будто, выбравшись из нищеты, ты навсегда начнёшь ценить любой комфорт — и это правда. Остальные уверены, что с повышением уровня жизни растут и потребности — и это тоже не ложь. А ещё есть люди, которые остаются довольными положением дел и не стремятся вовсе что-то изменить. Точнее, они готовы менять жизни других, но не свою — имя конкретно такого человека в эту секунду появляется на экране телефона, и я вижу его, как только вибрация кованого металлического столика сотрясает пол, отчего приходится посмотреть в его направлении, приподняв голову из моего шумоизолирующего убежища. — Доброе утро, пап, — провожу свободной от телефона ладонью по лицу, будто это действие поможет прогнать сонную дымку. — Утро? На заднем плане шуршат бумажные листы: я знаю, что в этот самый момент он сидит в своём классе и пытается освободить заваленные конспектами и тетрадями часы, которые я подарила ему на один из дней отца в свои тринадцать на сэкономленные деньги, когда получила первую оплату за то, что помогла миссис Тинк с выгулом её собаки; её невозможность передвигаться из-за перелома ноги помогла мне купить эту мелочь. А вообще, радоваться чужому горю не очень хорошо. — Да, утро. Как твои дела? — Ты заболела? — интересуется он; в моей голове тем временем рисуется изображение залома между его бровей: тот появляется в моменты разочарований, печали и беспокойства. — Наверное, хорошо, что я не позвонил раньше… Если ты болеешь, то стоит дать себе отдохнуть, моя девочка, ты же знаешь? — Нет-нет, пап, — встаю с кровати и бреду в сторону ванной комнаты, которую мне, к слову, не приходится делить с моим рыжеволосым соседом; хотя всё ещё существует вероятность, что он утонет в моей ванной: я ещё не решила, стоит мне его убивать или нет. — Вернулась домой только под утро, поэтому долго отсыпалась. Ади сегодня работает один. Хоть бы не спросил, почему, хоть бы не спросил. — Не думаю, что хочу знать, чем ты занималась так поздно?.. Уверена, он хочет и одновременно боится. Хотя не представляю, с чего бы ему это делать — многие вещи пришлось пережить за последние годы, и с каждой проблемой — какой бы сложной она ни казалось — я справилась самостоятельно. Отъезд так далеко от дома стал самым тяжёлым шагом — самым длинным и тревожным, — тем более, что я никогда его не планировала. — Да так, встр… — намазывая щетинки пастой и удерживая телефон у уха плечом, я застываю, как будто нырнула в мгновенно схватывающийся цемент. — Па-а-ап… — Мм-х-м, — он прочищает горло. — Что, милая? — Это ты ему сказал? «Ему» — это потому что мы не произносим его имени. Плевала я на воинственную Гермиону: «Страх перед именем только усиливает страх перед тем, кто его носит» и бла-бла-бла. Это не страх. Это ненависть. Яркая, горящая в моей душе с такой силой, какой я раньше не испытывала на себе. После отъезда Люцифера — или куда он там нахрен делся — я превратила наш дом в церковь, где единственной заповедью было «Не произносить имя Дьявола вслух». — Кому, дочь? — Не делай вид, будто не понимаешь о чём я, Пол Джозеф Уокер! — папа терпеть не может, когда я называю его полным именем; а сейчас это единственное, чем есть вариант его выбесить. — Ты всё это время был с ним на связи?! За визгливым вопросом следует тяжёлый вздох. Знаю, что веду себя истерично и глупо, но в последнее время будто каждый из существующих в моём крохотном мире людей старается изо всех сил, чтобы меня вывести из равновесия или расстроить. Я не тот человек, который будет считать про себя до десяти, делать ровные вдохи и выдохи, после чего улыбаться и делать вид, что мне всё это приснилось. Мне приходится делать это на работе, когда периодически появляется какой-нибудь идиот-посетитель, жалующийся на наличие молока в омлете. Я поступаю так, когда папа в очередной раз ворчит в ответ на моё предложение покинуть уже Вирджинию и переехать поближе ко мне в Бозмен. Чего я не собираюсь терпеть — это вот таких вещей. Папа знал лишь часть того, как тяжело я переживала исчезновение нашего странного соседа. Он слышал каждую мою ночную истерику, когда слёзы начинали течь, стоило мне выключить в спальне свет и улечься на кровать — наутро после этого он готовил любимый завтрак, демонстрируя свою осведомлённость и выражая молчаливую поддержку. В свою очередь мне точно так же была очевидна папина озабоченность случившимся. — Это не так, Вики, — папин голос громок, твёрд и почти груб, что приводит меня в замешательство; никогда не слышала подобного тона от него — учитель в душе и реальности, он не позволял себе не то что кричать на меня, а даже грубить, чего я так же старалась не делать и в его сторону. — Точнее… Я не говорил Люциферу, где именно ты находишься, но в последний раз, когда он приехал в Уэлч… — Он был там? — щётка, которая яростно тёрла зубы с моей подачи, почти отскакивает от керамического покрытия раковины, куда выпадает вместе с моими словами. — Почти сразу после того, как я вернулся из Бозмена в тот, первый раз. И он бывает здесь раз в полгода. Папин визит в Монтану состоялся в момент открытия закусочной — середина августа, почти три года назад. Мы с Ади уже обосновались в Бозмене, довольно быстро нашли помещение под съём и приступили к ремонту — мы хотели открыться в сентябре, чтобы попасть ровно к началу учебного года в университете, но папин отпуск выпадал на лето. Мы ускорились настолько, насколько было возможно, чтобы успеть всё подготовить и не опозориться. Важность присутствия папы на этом мероприятии была колоссальной — я мечтала, чтобы он увидел это. И день открытия имел ошеломительный успех на пятьдесят процентов оттого, как много сил и вдохновения мне придало папино плечо рядом. Моя одержимая идея о его переезде сюда эгоистична — мне хочется сделать всё возможное и невозможное для человека, который подарил мне столько счастья. Мне многое пришлось пройти для того, чтобы начать своё дело; я вытрясла из себя последние силы и всё самообладание, и не хочу вспоминать ни единый момент из времени, что соединяло отъезд из Уэлча с прибытием сюда. — Я скучаю, пап. — Я тоже скучаю, милая. После маленьких эмоциональных реплик воцаряется тяжёлое и грубое молчание. Оно колючее и холодное — я слышу в нём немые просьбы, наши вопросы и ответы. Мне одновременно хочется вскрыть эти нарывы, освободиться от тянущей боли и вместе с этим дать им возможность загноиться до того состояния, чтобы единственным выходом стала ампутация. — Ты простил его? — сама не знаю, зачем слова покидают рот. — А я должен его за что-то прощать? Обычно мне нравятся все эти философские ответы вопросом на вопрос, но… он это серьёзно? — Ты это серьёзно? — Абсолютно, — он молчит ещё некоторое время, прежде чем решает успокоить моё горящее в груди непонимание: — Он взрослый человек, Вики. Он был им десять лет назад и даже гораздо раньше. Неужели я давал тебе повод думать, что злюсь? Папа никогда не злился. Точнее, может, и злился, но не уверена, что существует человек, который видел его в этом состоянии. Он… — Переживал ли я? Несомненно, — папа выдыхает. — Парню тяжело приходилось с рождения, Вики. Знаешь, почему мы не переезжали из того района? Я не знала даже, что у нас когда-то существовал такой вариант. После моего отъезда из города папа переселился в дом поменьше и ближе к школе — это единственное, на чём мы сошлись. Мне не хотелось, чтобы он тратил на уход за домом больше необходимого, и убедила его в том, что никогда не вернусь туда, поэтому его нахождение там стало необоснованным. — Ты никогда не говорил, — объясняю, ставя разговор на громкую связь и расплетая собранные в косу волосы. — Сначала ты была слишком мала, потом слишком занята топтанием по следам этого мальчишки, — смеётся он в трубку, и этот звук разлетается по кафелю, отскакивая от стен. — Ну, а в последние годы здесь… Сама понимаешь. Ага, понимаю. Я выделила для себя некоторое время, чтобы пострадать, а после этого отгородилась такими стенами, какие только могла построить. Никаких воспоминаний, никакого фантомного присутствия третьего человека за нашим обеденным столом. Я возненавидела «У Джона» за то, что всегда, глядя на место перед собой, видела там Люцифера, одетого в свою поношенную тканевую куртку, солнечные очки, отбрасывающие волосы со лба, а ещё эту жуткую кровоточащую рану под его глазом. Мне нравилось видеть заволочённые тучами вершины гор, потому что казалось, будто там никогда не было солнца — и мне никогда не хотелось съездить туда, чтобы погулять по тропам. Выглядывание из окна его машины по пути на работу и обратно сменил сон в пропахшем временем автобусе. Я никогда больше не включала ESPN и видеть не могла бейсбол в любом его проявлении — хватало одной биты или маленького мяча в кожаной перчатке. Мне отчаянно необходимо было забыть обо всём этом, иначе существовала вероятность, что дожить до отъезда из города попросту не успею — умру от разбитого сердца. И это не драматизм. — Кх-м, — я кашляю, потирая грудь. — Значит, ты знаешь, что Люцифер здесь? Имя выходит каркающим и некрасивым. Так ему и надо. — Он звонил пару дней назад. — Вы теперь ещё и по телефону болтаете? Прекрасно. — Если я и говорю, что мне не за что было его прощать, это не значит, будто он не извинялся. И тогда я объяснил, что моё прощение не поможет ему чувствовать себя менее виноватым. Думаю, он и сам это знал. — Значит, он всё тебе объяснил? Где был всё это время и рассказал об остальном? — Да. — И… — замолкаю, надеясь, что папа выложит мне всю информацию, но потом быстро вспоминаю, от кого унаследовала своё коварство: — …ты не собираешься мне помогать, да? — Люциферу ведь я так и не помог тебя найти, — смеётся он в трубку. — И это ответ на твой вопрос. Если он и выяснил что-то, то только собственными силами. Как будто не было достаточным поболтать с кем-нибудь из школы или спросить любого человека на улице, куда уезжает Пол Уокер — любимый учитель всех ваших детей — в своём этом чёрном костюме. Ему, наверное, выложили любую информацию как на духу. — Может, перестанешь сбегать? — папе не нужно объяснять ни одного слова; сбегать от воспоминаний, сбегать от маячащих на горизонте объяснений. — Если не хочешь делать это для него, то сделай для себя. Если ты нашла в себе силы даже простить Ребекку, то тебе многое по плечу. — Это другое, — отрезаю, укладывая на полку щётку для волос. — И вообще… — Кто такая Ребекка?

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Мне почти стыдно за то, какое наслаждение испытываю, глядя на эти широко раскрытые глаза и мечущуюся в панике Вики, быстро отключающую громкую связь хаотичными нажатиями на экран телефона и лепечущую что-то в духе: «Пап, я тебе потом перезвоню». Я смогу справиться с её гневом, который вот-вот закипит под этой бледной коже и отразится краснеющими щеками и раздувающимися крыльями носа. — Ты уже должен был уйти, — проговаривает она, выскальзывая из ванной мимо меня, забирая свежий аромат ежевичного шампуня. — Погода с ночи не сильно изменилась, — оправдание звучит глупо даже для меня, но если начал идти по этому пути, то придётся идти до конца. — Значит, не стоило тебе вчера выходить из дома, — Вики залетает в комнату и принимается заправлять свою кровать, подчёркнуто громко и яростно встряхивая обёрнутое в нежно-голубого оттенка ткань одеяло. — Из отеля, я здесь не живу. — Плевать мне, Люцифер! — она разворачивается и держит курс прямо на меня, подходит так близко, что едва не утыкается носом в мою грудь. — Я не хочу тебя здесь видеть, не хотела вчера, и не захочу завтра! — мне удаётся выдержать её противный визг только потому, что она заслуживает высказать всё это дерьмо вслух. — Дочитывай свои грёбаные лекции и уезжай обратно — туда, где ты живёшь, — теперь всё её лицо красное, румянец переходит на шею и почти ползёт по декольте, залезая под короткую футболку от растянутого хлопкового набора для сна. — Не доставай меня, не плети заговоры с моим единственным другом, которого я не побоялась завести через много лет после того, как ты-ты-ты, — каждое «ты» врезается в кожу острым ногтем, — оставил меня. — Во-первых, ничего я с твоим другом не плёл. Вики недоверчиво прищуривает глаза, но это чистая, мать её, правда. Лично я понятия не имел, что Мальбонте, который всё же обязательно получит свою порцию по лицу, расспрашивал что-то о планах Вики и Ади на вчерашний вечер; и не знал, что его вчерашняя «замечательная» идея пойти в бар была связана вовсе не с тем, чтобы отдохнуть и пропустить по стаканчику бурбона, а чтобы абсолютно случайно наткнуться там на этих двоих. Её тёмно-фиолетовое платье было до ужаса очаровательным. И я слова не скажу, если она обвинит меня в том, что апрельский ливень, начавшийся так внезапно и заставивший меня остаться ночевать в этом доме, был вызван мной же самим. Если бы умел, обязательно бы так и поступил. Неужели ей не понятно, что я сделаю всё возможное и невозможное? Я должен был уйти до её пробуждения? Конечно, блядь. — Во-вторых, откуда тебе известно про лекции? — Ну, думаю, ты уже знаешь, — она разворачивается и отходит к высокому шкафу с одеждой, достаёт свёртки нежно-розового цвета, напоминающие издали штаны и толстовку. — Я работаю в заведении рядом с кампусом, Люцифер. Люди всегда болтают, болтали и будут болтать. — Знаю, но ты можешь их не слушать или игнорировать, — опираюсь обратно на дверной косяк, ловя на себе злобный взгляд голубых прожекторов. — Ты легко умела отметать всякий бред из своей головы. Мне сразу вспоминается ублюдский Шон Роллинз — мужик совсем не мог заткнуться. Та злость, которую я чувствовал, слыша его очередное «Уокер» или «девка», или как бы он ещё не называл Вики, ничем не описать. Каждый раз, когда мне снова и снова приходилось использовать кулаки в то время, я вспоминал эту мерзкую рожу. Его и Уилли. — Я много чего делала раньше, чего не хочу повторять сейчас, — ворчит она из-за ширмы, сверху которой оказывается её пижама. Какого чёрта эта хрень такая плотная? Разве ширмы не должны быть витиеватыми и полупрозрачными? — Например, разговаривала с тобой. Это не должно быть больно, но всё же бьёт очень крепко и остро. Вики научилась управляться словами так филигранно, что очень сложно найти в голове способный побить её высказывания остроумием. И всё же у меня получается. — Влюблялась в плохих парней, — добавляю я. Она появляется из своего укрытия ещё более злой, чем минутами раньше, что, конечно расстраивает; и куда более одетой, что расстраивает ещё сильнее. Полотно расчёсанных волос растрепалось и намагнитилось от соприкосновения с тканью кофты. Белая кожа длинных ног теперь скрыта объёмными штанами. Мне больше нравились шорты на ней. — Мне нужен кофе, если ты не собираешься затыкаться, Люцифер. Молча, но всё же вместе мы спускаемся на первый этаж и бредём в сторону светлой и просторной кухни. Я располагаюсь на стуле у стены, а она продолжает вальсировать между островком и тумбами, вытаскивая кружки — две, спасибо, Господи — и запуская кофемашину. — Ты не любила кофе, — услужливо напоминаю, стараясь возобновить разговор и вновь разжечь тот огонь, что постепенно поугас. — Кофе в «У Джона» был похож на… — она морщится и высовывает розовый язык с характерным звуком. — И это старая история. Всё вокруг нас с ней — это старая история. И это не изменится, пока прошлое не перестанет быть прошлым. — Я должен расск… Её челюсть сжимается, напрягается, расслабляется, и цикл повторяется. Вики отворачивается к кофемашине и мотает головой, заставляя свои волосы сиять мелкой рябью. — Думаю, тебе стоит прислушаться к Полу, Вики, — поднимаюсь и иду ближе к ней, желая забрать маленькую чашку с американо. — Я вижу, что тебе хочется знать всё. Позволь рассказать, — её плечи немного подрагивают, словно ей необходимо избавиться от лишней ткани на теле, будто даже этот вес с перебором давит на хрупкую фигуру. — Ты можешь продолжить жить дальше с этой информацией, и я пообещаю тебя никогда не беспокоить. Проговаривая последние слова, по-детски скрещиваю пальцы на свободной руке. Этого ей знать не обязательно, но чёрта с два я её оставлю тогда, когда только нашёл. Она вновь поворачивается, держа в руках прозрачный стакан со слоёным напитком, от которого пахнет на всю комнату лесным орехом. — Во-первых, я тебе не верю, — делает глоток, прикрывая глаза, и не успевает спрятать блаженную улыбку. — Во вторых, никогда не подслушивай чужие разговоры. Это некрасиво. А в-третьих… — она падает на высокий стул, отставляя стакан на столешницу острова и убирая платиновые пряди волос за уши. — …я не готова принять твою историю. Пока что нет. Занимаю место напротив неё и продолжаю понемногу отпивать кофе в ожидании следующих слов. — Я злюсь, ясно? Папа и понятия не имеет, как сильно твоё исчезновение сказалось на мне, — её тонкие и чуть неровные пальцы обхватывают стекло в поисках тепла. — Ты тоже не знаешь. Никто не знает. И я бы спокойно продолжала жить безо всей этой драмы, понятно? — после сделанного наспех глотка она вновь начинает говорить почти не останавливаясь: — Половину прошедших лет я почти не помню, потому что не хотела их запоминать. Потому что ничего яркого в них не было. Я продолжала работать в той закусочной и выслушивать каждое утро дерьмо Шона, пока он не сгорел от цирроза. Я даже встречалась с Беном Баннерджи несколько месяцев перед выпускным и с ним же там появилась. Стала проводить больше времени с Милли и её мальчиками, когда они были не у бабушки с дедушкой во Флориде. Пришла к ней в парикмахерскую через несколько недель, когда… В общем, волосы стали такими отвратительно короткими. Догадываешься, почему? Я любил трогать её волосы. Они казались мягкими и шелковистыми, как ангельские грёбаные перья. Даже тогда мне казалось, что я не видел ничего более невероятного. Струящиеся и переливающиеся жемчужным блеском в редких солнечных лучах, они были прекрасны. Наверное, когда ей было лет двенадцать, в шутку предложил никогда больше их не стричь. Она не трогала их почти четыре года и воевала с Милли, которой эта ноша казалась слишком непосильной. — Ты снова их отрастила, — киваю на съезжающие по плечам пряди; они практически той же самой длины, что были перед моим отбытием из Уэлча. — Потому что сама этого захотела, — Вики расправляет сгорбленную спину. — Но продолжала ходить к Милли, пока не уехала. В первый раз я справилась сама, — её взгляд перестаёт быть осмысленным и утыкается, фокусируется на разводах дерева столешницы. — Она рыдала вместе со мной, пока я держала ту косу в руках. Впервые за время с моего появления в этом доме он больше не кажется мне таким приветливым. Бежевые стены будто потемнели, любой свет перестал пробиваться через окна; любая мягкая мебель за моей спиной должна теперь превратиться в камень. Нет, желание объяснить все важные вещи никуда не делось, но теперь есть чувство, что весь апрельский ветер прорывается сквозь стены, а ливень за окном настойчиво просачивается в самые маленькие щели и со сверхскоростью затапливает пол. Ещё чуть-чуть, и ледяная вода покроет нас с головой, заставит захлёбываться и тонуть в себе. Когда вижу, что не один покрываюсь мурашками — замечаю, как Вики натягивает на ладони рукава, — встаю со стула, стремительно обхожу края острова и дёргаю её к себе, почти насильно удерживаю рядом, пока, спустя всего секунду сопротивления, она сама не начинает прятаться от этого холода в моих объятиях. Она зарывается всё глубже, пока сквозь тонкую ткань не ощущаю тёплые выдохи, греющие кожу. Её руки, зажатые между нами, подёргиваются, и я игнорирую так быстро наступившее желание убраться подальше от меня, прижимая всё ближе — до тех пор, пока Вики не шипит. Она дёргается всё резче, пока не вынуждает меня ослабить скованные вокруг неё конечности. И я готов снова предоставить ей пространство, но вдруг её тело прижимается теснее к моему, а холодные ладони оказываются на шее — это прикосновение больнее, чем долбящие чувствительную дерму иглы с чернилами, — приподнимаясь на носочках, Вики вжимается ещё крепче, тянется выше, утыкаясь подбородком в плечо. Это ощущается почти странно, на грани с чем-то ненормальным — мы никогда не были так близки. Её волосы пахнут ежевикой — свежо и сладко, — этот аромат накрывает похлеще, чем… что угодно. Она так устала сопротивляться, что мне снова почти стыдно за то, с какой силой этого добивался. Мы остаёмся в таком положении на долгих несколько минут, дышим в один такт друг с другом; я хочу быть тем, кто способен отмотать время назад и врезать самому себе в прошлом, чтобы не дать совершить двадцатиоднолетнему мудаку херову кучу ошибок. Возможно, всё было бы куда лучше. Хотя… — Вы хотя бы продали эту гриву? — желая растрясти скопившийся вокруг нас плотный воздух, задаю вопрос, дёргая за небольшую прядь волос у её поясницы, отрывая ладонь от открывшейся полоски тёплой кожи. — Наверное, на эти деньги ты и открыла своих «Кошек и Лис»? — Я догадывалась, что ты спросишь, — Вики отстраняется, и, спасибо большое, я не вижу на её лице прочерченных дорожек слёз; сегодня этого было бы слишком много. — Да, мы продали, но деньги я отложила на выпускное платье. Ненавижу Бена Баннерджи — кем бы ни был этот парень — за то, что видел платье вживую. Мне досталась одна только фотография, которую взглядом выловил в новом доме Пола Уокера — она в рамке стояла едва ли не единственным напоминанием о Вики в новых стенах. На ней она обнимала Пола и улыбалась почти счастливо — широко и довольно, но это обманка. Когда ей весело по-настоящему, глаза светятся иначе и морщится нос. Знаю, потому что когда-то был тем, кто за секунду заставлял выглядеть её именно такой счастливой и довольной. Платье было красивым — серебристым, поблёскивающим, облегающим изгибы талии и бёдер. Волосы казались просто убранными в гладкую причёску, но теперь известно, что сооружать её было попросту не из чего. Я помню, насколько она выглядела на этом снимке неестественно взрослой — конечно, красивой, — но при этом не соответствующий восемнадцатилетней девчонке серьёзный взгляд заставлял призадуматься, точно ли это не было фотографией с выпуска из колледжа. Свой школьный выпускной я благополучно пропустил, потому что зарабатывал деньги. Но в планах было сводить туда Вики — сомневаюсь, что тогда нашёл бы пригодный костюм, но точно постарался сделать для этого многое. — Деньги на кофейню у меня не оттуда, — её лицо теперь снова кажется неприступным: почти никаких эмоций, отсутствие любых подсказок, никаких намёков. — Я уехала из Уэлча через год после окончания школы… В Чикаго, — Вики отстраняется, вновь приближает губы к стеклу стакана. Ты спрашивал, кто такая Ребекка. Ребекка Уокер — моя мать.