Вновь оживём

Чикаго почти столь же тёмен и мрачен, что и Уэлч — он в разы больше и так же более устрашающий; так кажется, потому что даже на окраинах затянутое облаками небо скрывается за высоченными многоэтажками. Я добиралась через эти районы, чтобы в конце концов выйти перед сияющим, словно отполированным банкнотами зданием в центре города. Мне были даны чёткие инструкции по телефону — хотя до сих пор не понимаю, зачем всё же решила им последовать. Папа заменил мне всех — когда начались месячные, отвёл в аптеку и рассказал о гигиенических средствах; когда в двенадцать или тринадцать я мучилась проблемой выбора одежды, притащил какую-то книгу знаменитого дизайнера и выложил целую стопку глянцевых журналов. Я могла поговорить с ним о чём угодно и знала: никогда мне не потребуется чьего-то ещё мнения для того, чтобы сделать выбор. Винчесто — поверенный Ребекки — позвонил на номер отца около двух месяцев назад. Когда это произошло, я пришла в ярость, а папа только и спросил: «Ты хочешь с ней увидеться?». Нет, не хочу — не хочу до сих пор, а оттого тем более сложно понять, какого чёрта здесь делаю. Если бы билет не был куплен принимающей стороной, вероятность поездки ушла в минусовую плоскость без дальнейших раздумий. Со мной был один рюкзак, набитый сменной одеждой на несколько дней, и на этом всё. Заходя в здание, я оглядываюсь по сторонам, рассматривая каменные полы и глянцевые стены; за длинной стойкой сидят несколько человек, уткнувшихся в компьютеры — подхожу к самой взрослой из них только потому, что в выражении лица женщины не чувствуется чрезмерной грубости и отрешённости. — Добрый день, я… — она сразу же отводит глаза от монитора и переводит на меня. — Мне назначена встреча. — Назовите имя и фамилию, мисс, — её пальцы тут же напрягаются, будто готовые мгновенно начать набирать слова на клавиатуре. — Вики… Виктория Уокер. Белки глаз виднеются теперь куда больше за прозрачными окулярами, но женщина — Венди, судя по бейджу — лишь впечатывает моё имя в компьютер. Проглядев страницу, вновь обращается ко мне: — Слева расположены лифты, выбирайте любой и поднимайтесь на сорок третий этаж. Мистер Винчесто уже ожидает. Не думая, лишь кидая «спасибо», прохожу к указанным кабинкам. Комфорта в этой металлической коробке ноль процентов — есть чувство, будто она способна вылететь высоко в небо при такой скорости движения. На первом же толчке хватаюсь за поручень у дальней стены. Вот сейчас начинает подташнивать и мутить. Какого хрена я приехала? В глубине души знаю, почему я здесь. Потому что было бы глупо отказаться от поездки в большой город. Потому что было бы глупо выбросить в мусор возможность посмотреть в глаза женщине, которая смогла бросить папу — многие не любят детей, здесь я её не виню, возможно, она одна из таких. Потому что было бы глупо не постараться наполнить свою голову новыми образами — способными отвлечь меня от всего, что скопилось в моей памяти за девятнадцать лет, — и увидеть что-то необычное, не приевшееся взгляду. Выйдя из лифта, я останавливаюсь на долю секунды, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, прежде чем начать двигаться вперёд. Помещение большое — похожее на открытый офис — сквозь стеклянные двери вижу просторный зал с огромным столом посередине и задвинутыми под него стульями. Кабинеты закрыты, однако через полуопущенные жалюзи легко разглядеть сидящих внутри людей — они одеты плюс-минус одинаково: костюмы, галстуки, юбки до колен, белые блузки. В общем и целом — скучный серый мир. Вот уж новизна, действительно. Мужчина с удлинёнными чёрными волосами, тщательно уложенными и заправленными за уши, в тёмно-графитого цвета костюме, разбавленном белыми полосками, окликает меня по имени. Встречается со мной взглядом, подходит и протягивает руку: — Меня зовут Винчесто, — выражение на его лице почти ошеломлённое, удивлённое; он выглядит на возраст моего отца, однако более лощёным и выскобленным. — Это имя или фамилия? — лямка рюкзака скатывается с плеча, и мне приходится едва ли не подпрыгнуть, чтобы вернуть её на место. — Знаете, Виктория… — он улыбается и оглядывается, прежде чем продолжить: — Давайте пройдём в мой кабинет. Мы двигаемся, каблуки его вычищенных ботинок стучат по полу, тогда как моих шагов практически не существует. Его рабочее место аккуратно и выстроено так, будто обязано соответствовать заведённому порядку. Ноутбук стоит чётко в параллель с длинным краем стола, канцелярские мелочи собраны в органайзере, слева от ноутбука в одну линию раскрыт ежедневник с исписанными ровным почерком страницами. Винчесто указывает на единственный стул, стоящий перед столом, а сам располагается на офисном кресле. Он складывает пальцы в треугольник и упирает указательные в бородку под нижней губой. Одна из прядей волос выскальзывает из общей массы и спадает с высокой скулы. — Как сообщил ранее в нашем телефонном разговоре, Виктория, я занимаюсь завещанием Ребекки, — между бровями пролегает складка. — За последний месяц её состояние ухудшилось. Значительно. Мне не нравится это слышать, правда. Сострадание во мне присутствует, однако… Я ведь даже её не знаю. Болезнь — настоящая сука. Рак хуже всех. — Я не могла приехать раньше, — лишь на пятьдесят процентов вру, надеясь, что Винчесто не станет давить на чувство вины. — Понимаю, — смиренно кивает. — Сейчас она находится в онкологическом отделении одной из клиник города. Пару недель назад обнаружили метастазу, которая делает невозможным и бесполезным дальнейшее лечение. — Послушайте, — прерываю его, громко сглатывая пересохшими стенками горла. — Не хочу показаться циничной, но разве адвокат не должен связываться с наслед… Ну, Вы знаете, о чём я, только после… — Смерти, да, Вы правы. Тишина противно оседает на плечи, забирается в уши и щекочет внутренности колючими щупальцами. Мне не хочется быть правой. Не в этом случае. Мне вообще не хочется быть здесь и делать вид, что… Ох. Мои глаза находят чёрно-белое изображение города под стеклом на стене — я принимаю любезное предложение обстановки переключить внимание. Попадание из маленького серого мира в большой — отстой. Ещё больше неоднозначных выборов и действий. Слишком много сомнений и неуверенностей. — Мы с Ребеккой добрые друзья, — продолжает он через время; я по-прежнему пялюсь на стену. — Мы знакомы много лет, пожалуй, даже слишком много. Однако она не упоминала о Вас раньше. Фырканье вываливается абсолютно неконтролируемой реакцией. Это и правда забавно, а ещё нисколько не удивляет. Было бы здорово, если бы факт безразличия моей матери ко мне причинял боль. Заместительная терапия, если хотите. — Ей осталось очень недолго, Вики. — Хотите, чтобы я с ней встретилась или что? — Она не знает, что Вы здесь, — а вот это обескураживает, и я не могу удержаться от взгляда на Винчесто; уголки его губ слегка приподнимаются вверх. — Решили сыграть в ведущего одной из этих телепередач про найденных родственников? — спрашиваю, укладывая руки на грудь. — Я как-то видела выпуск, когда обнаруженный не хотел быть обнаруженным. Неприятная ситуация оказалась. — И поэтому, если Вы откажетесь её навестить, мой рот останется запечатан, — желваки челюсти напрягаются, когда он лезет в выдвижной ящик стола. — Её воля в любом случае будет озвучена для единственного человека, который упомянут в завещании. Для Вас. Я оплатил проживание в одном из отелей на ближайший месяц. Вы можете остаться или уехать обратно — билет с открытой датой также приобретён. Подробности о месте её пребывания указаны здесь, — он протягивает через стол белый конверт. — Я бы посоветовал остаться, поисследовать город. Воспринимайте это как отличную возможность расширить кругозор. Я гипнотизирую бумагу взглядом. Я хватаю конверт.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

Спустя неделю мои ноги в новых кроссовках — подарок адвоката Ребекки, щедро оплаченный чёрной кредитной картой, вложенной в тот же конверт и отмеченной стикером «пользуйтесь» — бесшумно дотрагиваются белого больничного кафеля. Меня тошнит. Здесь пахнет одной только хлоркой и какими-то дезинфицирующими химикатами, пытающимися прикрыться ароматом цитруса и сильно ошибающимися, что это может помочь. А ещё смертью. На моих плечах накинутый сверху куртки невесомый халат, сейчас чётко ощущающийся десятитонной тканевой завесой. Съеденный один кусок пиццы просится назад с завидной настойчивостью. Кислота обжигает горло. Мне здесь не нравится. У стойки медсестра назвала номер палаты — пятьсот шестнадцать — и сказала, что моё имя внесено в список возможных посетителей. Видимо, Винчесто действительно обо всём позаботился. Пересохшие от невозможности проморгаться глаза отслеживают цифру три, четыре, пять… И шесть. Дверь закрыта. Я мечтаю, чтобы Ребекка действительно спала, как и сказала медсестра. Металлическая дверная ручка холодит кожу ладони — на секунду кажется, что от влажности рук она способа навсегда приморозить меня к этому месту. Лёгкое постукивание звучит скорее предупреждением — ответа изнутри я не слышу, но всё же опускаю металл, улавливая щелчок механизма. Палата выглядит более обжитой, чем монотонные коридоры. Цвет стен приятен глазу, букет белых цветов стоит на прикроватной тумбе. Смотреть на саму кровать мне хочется точно так же, как по собственному желанию усесться на железный штырь. Но я смотрю, потому что… Разве не за этим здесь нахожусь? Женщина в постели кажется слишком маленькой для такого большого места. На белоснежных простынях — среди них — её кожа неестественно жёлтая. Голова покрыта тканевым тюрбаном или чем-то вроде шёлковой шапочки. Щёки впалые, сморщенные губы занимают нижнюю часть лица. Её глаза закрыты, но она не выглядит спящей. Очень тихо я стараюсь закрыть дверь так, чтобы не потревожить состояние женщины, которая родила меня. Мои шаги бесшумные и неторопливые, но при движении целлофановый пакет с грушами в руках шуршит — единственный вопрос, который я задала папе, узнав, что любила Ребекка. Вроде бы, в больницу не принято приходить с пустыми руками. Хотя не уверена, что она сможет съесть эти фрукты. Хриплый голос едва ли не сносит меня с ног: — Я уже говорила, можешь не осторожничать, — глаза точно повторяющие мои расширяются, только открывшись, обнажая желтоватый белок. — Ты… Это звучит ровно так же тупо, как и выглядит. Какого хрена. Освобождаясь от ступора, я выпрямляюсь, отказываясь моргать. Ребекка кажется скованной и одеревеневшей — наверное, сейчас мы похожи больше, чем это можно себе представить. Стресс накатывает стремительно и без предупреждения. Мне срочно становится необходимо заплакать. Или рассмеяться. Или всё вместе. Может, даже закричать? — Я… — ноги несут меня ближе к её постели. — …меня зовут Вики. Идиотка. Ну и идиотка. Всё ещё не моргнув ни разу и не отводя от меня взгляд, она нащупывает что-то среди одеял, после чего зажимает красную кнопку — уже готовлюсь быть выволоченной отсюда за незаконное проникновение или что-то вроде, — но всё, что происходит, это движение спального места — оно будто сгибается пополам, и Ребекка оказывается полусидящей. — Ну, чёрт, я всё же надеялась, что жизни после смерти не существует. Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Притвориться ангелом смерти, существующим для того, чтобы забрать её на тот свет? Она пыталась пошутить или правда не различает реальность с воображаемым? Мне посмеяться надо? Пакет с грушами укладывается на тумбу рядом с вазой, а моя задница приземляется на обитый мягкой тканью стул, пока мысли в голове сменяются с одной жуткой на другую — ещё более жуткую. — Винчесто — это имя или фамилия? Да, вот так я и решаю одновременно сдать её адвоката за то, что полез не в своё дело, и вместе с этим избавиться от проблемы выбора темы для разговора. Я моргаю. Она моргает. А потом разражается хохотом.

𓇢𓆸 𓇢𓆸 𓇢𓆸

— Она рассказала мне. Мы стоим почти плечом к плечу с Винчесто на городском кладбище Чикаго. Мне комфортно находиться так близко к нему, потому как три недели, проведённых бок о бок, оказались достаточным временем для того, чтобы привыкнуть. Свыкнуться. А ещё потому, что — мне кажется, и я точно не ошибаюсь — ему это нужно. — Что именно? — Что задала тебе тот же самый вопрос, что и я, когда вы впервые встретились. Служба была тихой, но красивой. Пришли несколько её подчинённых и даже пара подруг — они смотрели на меня с нескрываемым ужасом. Мне было весело. Как оказалось, мы с ней действительно были слишком похожи друг на друга — конечно, до её болезни. Несколько фотографий, полученных из её рук, это подтвердили. Я приходила каждый день в её палату — иногда она спала, иногда находилась в сознании. Иногда ей удавалось поговорить со мной, а иногда она только слушала. Ребекка не спрашивала о папе, а я не рассказывала о том, как нам жилось в Уэлче вдвоём. В какой-то степени наше общение ограничилось временем «здесь и сейчас». Я узнала, что она была хорошим фотографом — и это для меня дало объяснение её отъезду из города, где попросту не требовался монохромный фильтр. Она обосновалась в Чикаго. Долго снимала для разных журналов, а потом и онлайн-изданий. Она открыла свою школу, набрала приличный штат. Иногда её звали на открытые занятия в колледжи и другие учреждения для обучения искусству. Ребекка рассказала о тех местах, где побывала, и мельком — всего лишь мельком упомянула горы Монтаны. Я поняла, что одна из фотографий с изображённой на ней лисой в заснеженном пейзаже сделана Ребеккой. И я собиралась попросить папу не избавляться от неё. Она не называла меня иначе, чем по имени, а я не называла её словом на букву «м». Мы встретились — пусть и не впервые, — познакомились и попрощались в одном и том же месте — отвратительно пахнущей больничной палате. Её ладонь — сухая и маленькая — была зажата в моей в ту ночь, когда тело Ребекки перестало бороться с болезнью. Винчесто сказал, что оно продолжало бороться только потому, что было ради чего. Я сомневаюсь в этом. Мы сидим — лежим — на диване в гостиной; моё тело всё ещё тесно прижато к его. И это хорошо. И странно. — Значит, наследство? — Да. Огромная сумма. Она не продала свою студию, там продолжают обучать. Винчесто как-то этим управляет издалека. Не знаю, не вдавалась в подробности. Его пальцы зарываются в мои волосы, прочёсывают до тех пор, пока не начинают свободно скользить вдоль прядей. Я не дёргаюсь и не пытаюсь сбежать от этих прикосновений. Он тёплый и твёрдый, нерушимый и почти кажется постоянством моей жизни — той, где мне было необходимо крепкое плечо рядом. — И ты её простила? Скорее, благодарна. Не за отсутствие в моей жизни, а за то, ради чего оно было. Ради бесполезного, но такого красивого искусства. — Не за что было, — пальцы выводят круги на чёрной ткани рубашки, свободной от моих волос рукой он сжимает мою лодыжку, лежащую на его ноге. — Мне больно за папу, он всю жизнь живёт один… — Когда-то я видел его на свидании с мисс Дункан, — шепчет он, прежде чем прикасается губами к коже головы. — Ты врёшь! — я застываю от шока. — Быть не может. — А вот и нет, — уверяет Люцифер. — Она была хорошенькой и работает в той же школе. Твой папа — лучший вариант. — Гадость какая, — меня передёргивает, хоть в глубине души я понимаю, что всё сказанное — правда. Дождь за окном прекращает стучать практически в одно мгновение, и вся уютность бьющих о стены капель растворяется. Он лил почти двенадцать часов, чтобы прекратиться в секунду. Этот звук знаменует прощание. Его отсутствие. Оно не проговаривается вслух — просто ощущается. И куда громче, чем много лет назад в закусочной «У Джона». — Хочешь, я останусь? Хочу.