Недосягаемое

Дыхание вырывалось резкими толчками, пока Анакин шагал так быстро, как только мог, не сбиваясь на бег. Он нëсся по серым коридорам Звëздного Разрушителя, каждый из которых изготовили такими же единообразными, как и ходивших теперь по ним клонов. Он достиг металлической двери в свою каюту и прошёл мимо, ни на секунду не сбиваясь с шага. Эта комната, в которой стояли только неубранная койка и одна единственная сумка, так и не стала ни домом, ни даже надёжным убежищем. Он направился в грузовой отсек, не отрывая глаз от пола, считая шаги по пять, как учил Оби-Ван, когда Анакин был младше и боялся ходить один по Храму. Грузовой отсек тоже безопасность не сулил, но там-то он точно окажется один в тесном, тёмном помещении, а только лишь в этом он и нуждался. Лавируя по проходам, заполненным всем, что снабжало военную машину, он забился в самый тёмный, уединённый угол и окутал себя тенями, пока не стал практически невидимым. Никто не будет с ним разговаривать. Никто не будет ни о чём просить. Никто и не узнает, что он здесь. На среднем пальце левой руки от ногтя отошла кутикула — высохла из-за чрезмерного мытья. Он пожевал её, пока та не превратилась в комочек плоти, а потом пожевал ещё немного, пока на языке не появился медный вкус крови. Отняв руку ото рта, он уставился на маленькую бусину крови, на сухую кожу, на неровные, обкусанные ногти и попавшее под них машинное масло. Он надавил на подушечку пальца, отчего появилось ещё немного крови. Когда Дуку отрезал ему руку, крови не было. Только боль и запах обугленного мяса. Отчасти хотелось, чтобы кровь пролилась, чтобы он ощутил хотя бы что-то. Без неё казалось, что рука просто исчезла, хотя та и лежала в двадцати шагах от него. Он так и не спросил Оби-Вана, что же сталось с рукой. Кто знает, возможно, она так и гнила на Джеонозисе. Навечно утраченная часть его тела обращалась в прах, в то время как оставшаяся часть продолжала жить, словно и не умирала. Как та часть души, которую он оставил на Татуине с матерью. На ресницах повисли слёзы, и он крепко зажмурился, чтобы стряхнуть их. Тихо постанывая, он опустил голову и сцепил на затылке пальцы — пять старых и пять новых. У него отрастали волосы, как всегда и хотелось. Одно только это желание и воплотилось в жизнь. Наконец-то он стал рыцарем, вот только вовсе не наслаждался чувством исполненного долга и не купался в радости и гордости Оби-Вана, а утопал в горечи и унынии. Очнувшись после операции, он наговорил так много всего, во что на самом деле не верил и о чём потом пожалел. Теперь Оби-Ван его ненавидел. Они и не разговаривали почти. Они стали равны, но теперь это неважно: Оби-Вану уже не хочется быть ему ни учителем, ни тем более другом, что уж и говорить о чём-то большем. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух как будто чересчур загустел, застрял у него в горле и закупорил его. В панике он втягивал в себя воздух — ещё, и ещё, и ещё раз, пока его действия уже и дыханием нельзя было назвать. «Слабак, — сказал голос у него в голове. — Трус». «Я хочу умереть. Хочу умереть, — подумал он, хватаясь за вздымающуюся грудь. — Я просто хочу умереть. Пожалуйста, дай мне умереть». — Анакин? Анакин! В размытом поле зрения возникла фигура, которая рухнула перед ним на колени и отняла его руки от груди. — Дыши, родной мой. Нужно дышать. Анакин застонал, судорожно моргая. Нечто успокаивающее, знакомое и безопасное коснулось его в Силе, завладело разумом и разгладило все смятые грани. Человек перед ним, такой же успокаивающий, знакомый и безопасный, забрал его ладони в свои и потёр пальцами тыльную сторону, пусть даже ласка вышла неловкой из-за перчатки на правой руке. — Давай вместе со мной. Вдох, — человек глубоко вздохнул, и Анакин попытался за ним повторить, — выдох. Вдох... Выдох. Вот так. Так они и дышали вместе, пока мир вокруг не перестал вращаться и зрение у Анакина не прояснилось. — Оби-Ван? — прохрипел он. — Боюсь, что да. — Оби-Ван одарил его слабой улыбкой и попытался убрать руки, но Анакин вцепился в него, заскользил потными ладонями по запястьям. — Не уходи… — с губ сорвался всхлип. — Не бросай меня. Пожалуйста, не бросай. Прости. Прости меня. Я тогда наговорил тебе полной ерунды. Прости меня. Пожалуйста, не уходи, учитель, — мямлил он, дрожа, как юнлинг. — О, Анакин. — Оби-Ван придвинулся ближе и заключил его в объятия, позволяя лить слёзы у себя на плече. — У меня и в мыслях не было тебя бросать. И я всё понимаю. Тебе было больно, ты же так настрадался, и мне... просто хотелось дать тебе время. Свыкнуться с потерей. — Я... — прошептал Анакин в мягкую льняную мантию. — Я же сказал… Это ты виноват. В смерти мамы. Я же повесил вину на тебя. Оби-Ван прижался губами к его влажному лбу — сродни поцелую, но не совсем — и погладил по коротким волосам, кончиками пальцев коснувшись того места, где когда-то росла косичка. — Я помню, Анакин. И я всё понимаю. — Но ведь это ужасно. Ужасно. — Шмыгая носом, он вцепился в мантию учителя и слабо потянул. Оби-Ван всегда его распекал за привычку одёргивать собственную мантию, говорил, что так вытягивается ткань. Однако в тот миг он промолчал. — Я же повесил вину на тебя. Но она не твоя. Виноват один я. Только я. Я... — Он заскулил, высоко и пронзительно, словно его зацепило шрапнелью. Дрожащим голосом он прошептал: — Они же все из-за меня погибнут. — Кто? — Клоны. Мои солдаты. Погибнут все из-за меня. Я не смогу… Ничего не выйдет. Какое-то время Оби-Ван молчал, крепко прижимая Анакина к себе. — Может быть, и не выйдет. Анакин горько рассмеялся со слезами на глазах. — Подбодрил так подбодрил, учитель. — Так я и не собирался тебя ободрять. — Оби-Ван обнял его, и Анакин закрыл глаза, уткнувшись лицом ему в грудь. — Я хотел сказать, может, ты сдюжишь, а может, и нет. Поживём — увидим. Я знаю только, что десять лет назад на одной пропылённой захолустной планетке я встретил мальчика. Только он один из всех людей и выдерживал гонки на подах. И в одиночку снял блокаду над Набу. — Я же действовал не один, — вполголоса проговорил Анакин, и уголок его губ дрогнул в кривой улыбке. — Мне помог Р2. Оби-Ван фыркнул. — Ну ладно, блокаду сняли мальчик с неугомонным астромехом. Даже и так этот маленький мальчик достиг того, о чëм большинство и мечтать не смеет, и я имел честь наблюдать, как он вырос в поистине потрясающего мужчину. Который спасает жизни людей, в том числе и мою. — Да, раз двенадцать уже, если учесть… Оби-Ван снова фыркнул, но на этот раз звук уже больше походил на смех. — Нет, тот случай не считается. Хотя, полагаю, стоит сказать спасибо своему доблестному и скромному спасителю. — Пожалуйста, — пробормотал Анакин ему в рубашку, вдыхая травяной запах модной чандрилланской помады для волос, которой, согласно клятвенным заверениям, Оби-Ван никогда не пользовался. — Анакин, — сказал Оби-Ван, и голос его зазвучал уже мягче. — Возможность стать твоим наставником, твоим учителем, она… меня спасла. Дала мне то… ради чего стоит жить. — Да ты бы прекрасно обошёлся и без меня. — Анакин тоже понизил голос Оби-Вану под стать, словно они делились секретами. Хмыкнув, Оби-Ван погладил его по волосам и вздохнул. — Да, я бы жил дальше. Но стал бы уже другим человеком и вряд ли таким уж хорошим. Ты сделал меня тем, кто я есть сегодня, и за это я благодарен. Я стал лучше оттого, что узнал тебя, Анакин. Анакин отстранился от него, шмыгая носом и вытирая глаза. — Не стоит говорить так только ради того, чтобы мне стало легче. — Не только. — Оби-Ван опустил свои щиты, и хотя связь они разорвали, Анакин всё ещё его чувствовал, словно они и вовсе не расцеплялись, словно времени, проведённого в узах, хватило, чтобы сплести их в одно целое. — Ты же знаешь, что я говорю правду. Опершись локтями о колени, Анакин уставился на пол и бесчисленные отпечатки республиканских ботинок, прочертивших в пыли дорожку. Мгновение спустя он снова взглянул на Оби-Вана. — Как же тебе не страшно? Оби-Ван склонил голову набок. — Не страшно от чего? — Ну… — Анакин обвёл рукой всё вокруг. — От этого. От войны. От того, что ты генерал. От всего этого. — Не забывай, что я на шестнадцать лет старше тебя. Опыт позволяет справляться с трудностями определённым образом, но даже и так … — Оби-Ван вздохнул и сел, прислонившись спиной к переборке и прижавшись к Анакину плечом. — Мне страшно так же, как и тебе. — Правда? От кивка на глаза Оби-Вану упала толстая прядь волос. Вот тебе и «максимальная фиксация», обещанная помадой. — Конечно. Пожалуй, было бы куда удивительнее, если бы я не боялся совсем. — Как же ты пересиливаешь страх? — Я верю в Силу. Верю, что всё случится, как должно. И… — Он усмехнулся и искоса взглянул на Анакина. — Если уж я справился с ролью твоего учителя, с парой тысяч очень вежливых клонов я уж как-нибудь тоже совладаю. Анакин рассмеялся, толкнул Оби-Вана плечом. — Забыл уже, да, что я твой спаситель? — Это вовсе не значит, что ты не добавил мне седых волос, падав… — Оби-Ван осёкся, улыбка его погасла. — Хотя нет, теперь ведь ты уже рыцарь. И заслуживаешь, чтобы я тебя так и называл. Беспорядочно скользя по Оби-Вану взглядом, Анакин прикусил губу. И тихо спросил: — Может быть, теперь, когда я рыцарь, мы с тобой сможем стать друзьями? Оби-Ван снова улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. То была любимая улыбка Анакина — настоящая, приберегаемая лишь для самых сокровенных, искренних мгновений. — Да. Было бы здорово.