Недосягаемое

Тишину разорвал резкий, прерывистый рёв перфоратора. Вдобавок ко всему сверлили металл. Бесчисленные слои старого ржавого металла, изъеденного космосом, бесчисленные заплатки, только лишь маскирующие, а вовсе не устраняющие разрывы и изъяны. И Анакин оказался всего-навсего ещё одним штопальщиком, который знал, что нужно сделать, но не справился с задачей всё равно. Дрель повернулась у него в руке и скользнула влево, сверло со скрежетом царапнуло металлический лист, который Анакин пытался снять с «Сумрака». — Крифф, — пробормотал он, а потом выключил дрель и бросил её в кучу инструментов на полу в ангаре «Решительного». Конечно, с вещами надо бы поаккуратнее, но то, сколько протянет дрель, его волновало меньше всего. Проведя пальцем по вынутому наполовину шурупу, он уставился на его сорванную головку. — Крифф! Обычно он выплёскивал подавляемую ярость, ударив как следует то, что под руку подвернётся. Вот только понадобилось снять эту часть обшивки именно потому, что он оставил на ней вмятину правым кулаком, так что этим приятным способом выпустить пар уже не получится. Рыкнув, он с силой рванул лист обшивки, отделил его от остальной части корабля и швырнул на пол. Шурупы градом посыпались вокруг. Вот только на этом он не остановился. Он вгрызался в плоть корабля, пронзая визжащий металл, пока не проделал дыру примерно с себя, обнажив остов «Сумрака» и искрящиеся провода. Плечи у него тряслись, грудь вздымалась, губы кривились, обнажив зубы, пока он свирепо смотрел на обломки, которые сам и нагромоздил. Воздух вокруг горел от напряжения, как и он сам, туго сжатый, точно пружина, так и норовившая распрямиться. Не в силах больше смотреть на творение своих рук, он резко обернулся и схлестнулся с широко раскрытыми голубыми глазами Асоки. — Эм, — сказала она, прижимая к груди датапад. — Я просто … — Взгляд её метнулся вниз, остановился на полу. — Просто хотела сказать, что получила высшие оценки на экзамене. Он сглотнул, во рту внезапно пересохло. — Ну... здорово. Она протянула ему датапад, выпрямив локти. Проведя рукой по отросшим, влажным от пота волосам в попытке вернуть самообладание, он забрал у неё планшет. Глаза нашли экран, но прочитать он ничего не смог: зрение по-прежнему туманила ярость. — Здорово, — повторил он. — Я тобой очень горжусь. — Спасибо. — Она шаркнула ботинками по полу, снова подняла на него взгляд. — Э-э, всё хорошо? Анакин уставился на груду искорёженного металла, скопившегося у ног, и стиснул зубы. — Всё нормально. Чего уж тут удивительного, что на это притворство Асока не купилась. Она сложила пальцы домиком, направив их от груди наружу. — Ну, — начала она, растягивая гласную, — если ты уже закончил… со всем этим… — она подтолкнула носком ботинка одну из мелких металлических стружек. — Может, поужинаем? — Нет. Он ощутил небольшой всплеск обиды в Силе, но Асока тотчас заглушила его щитами. Анакину стало немного стыдно, но вину ощутила та его часть, которая казалась сплетённой верёвкой, врезавшейся в руки, а потом и вовсе выскользнувшей из хватки. — Ну ладно… Тогда, может, принести тебе чего-нибудь? — Она выгнула бедро и сделала вид, будто держит блокнот и ручку на манер ФЛО из закусочной Декса. — Чего изволишь, соколик? — Да ничего я не хочу, — вздохнул он, присаживаясь на корточки среди обломков. Её датапад свободно болтался у него в руке. — Ну же, Скайгай, пора и отдох… — Сказал ведь уже: есть я не хочу! — огрызнулся он. Весь ангар погрузился в молчание. Асока прикусила губу и кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Извини. У неё за спиной медленно скучковались три клона в инженерных комбинезонах. Один зашептался с другим, наверное, о том, не доложить ли капитану Рексу или генералу Кеноби, чтобы какой-нибудь разумный авторитет пришёл и забрал бешеного, прожорливого зверя, которым стал Анакин Скайуокер, пока тот не набросился на собственного ученика. От него веяло опасностью. От которой следует защищаться. И которую не подпускают к юнлингам или мелким животным. Он слышал, как о нём говорили в Храме — о нём и Асоке. Никто не считал, что он достоин быть её наставником. «Ей было бы лучше с мастером Кеноби, — ходили толки. — Скайуокер — он...» Потом следовал многозначительный жест, который всегда все понимали, ведь в Скайуокере чего только не было и в основном плохого. Постукивая датападом Асоки по бедру, он поднялся с корточек. Чтобы удержаться от необдуманного ответа, он пожевал кончик языка. На него тяжким грузом навалилось изнеможение. За последние три оборота удалось поспать всего пять часов, украденных в перерывах между сражениями, полëтами и ремонтом. Он начал сбиваться на хаттский, не в состоянии припомнить слова на стандартном, хоть и говорил на нём постоянно последние двенадцать лет жизни. Плохая это идея — ужинать сейчас с ним. Пусть даже у Асоки и возникло такое желание. Он ведь её наставник, хотя едва ли годился на эту роль. Ему решать, что для неё лучше. Он протянул ей датапад — не хватало ещё сломать и его, как и всё остальное. Её пальчики сомкнулись на протянутой вещице, и она выжидательно посмотрела на него. — Тебе лучше... — Он отвернулся от её лучистых, полных надежды глаз, обратно к зияющей дыре, которую вырезал в «Сумраке». — Тебе лучше уйти. — Учитель… — Уходи. — Кричать он не стал, но приказ всё равно прозвучал слишком резко. Она и ушла. Её мягкие шаги удалялись все быстрее, как будто она сорвалась на бег. Трое инженеров перешёптывались друг с другом, качая головами. В Силе чувствовалось их неодобрение. «Да пошли вы все, — с горечью подумал он. — Да пошли вы все куда подальше». Что-то стукнуло его сбоку по ботинку. Он посмотрел вниз и увидел дрель. Та немного помялась от всего упавшего на неё металла, но в остальном повреждений не получила. Опустившись на колени, он поднял её, взвесил в руке, ощутил, как основательно она легла ему в ладонь. Не чудо света, конечно, просто вещица, которую он подобрал по пути, но она хорошо ему послужила. Он спустил курок, и патрон провернулся как обычно. Всё в норме. Всё в порядке. С задушенным криком он отпрянул и выбросил дрель в открытые двери ангарного отсека. Как только она прошла через силовое поле, то растеряла всю инерцию, неторопливо уплывая в космический вакуум. Он наблюдал за её полётом, пока не потерял дрель из виду, а затем развернулся и прокрался обратно к себе, предоставив разбирать беспорядок своему будущему «я». Какое-то время он был один, сидел на краешке кровати, обхватив голову руками. А потом раздался стук в дверь. Застонав, Анакин запустил руки в волосы, дёргая их и вырывая колтуны. В дверь постучали лишь только из вежливости, ведь стучавший знал код доступа и сразу же открыл дверь. Анакин и не глядя знал, что Оби-Ван стоит, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и насупив брови. — Не расскажешь, почему твой падаван ворвался ко мне весь в слезах? Он прищурился, глядя на серую стену напротив. — Мне жаль, что она тебя побеспокоила, — сказал он без тени эмоций. — Серьёзно? А мне вот нисколько не жаль. — Оби-Ван встал перед ним, загораживая вид на стену. — Хорошо, что хоть кто-то на этом треклятом корабле со мной разговаривает. Знаешь, что она сказала? Она думает, ты её ненавидишь. Анакин вскочил на ноги, занимая куда более выигрышную позицию — нависая над Оби-Ваном, и приблизился настолько, что чувствовал на губах его тёплое дыхание. — Хочешь, чтобы я с тобой поговорил? — глумливо усмехнулся он. — Ладно. Вцепившись в воротник его верхней мантии, он впечатал Оби-Вана в стену. Из-за узости комнаты удар получился не особенно сильный, и всё-таки Оби-Ван сдавленно охнул, когда ударился спиной о переборку. Накануне он получил травму — во время перестрелки в пещере в спину ему прилетел камень и оставил ужасный синяк. С ним бы побережнее сейчас обращаться, но Анакин всё равно… Он прижался к Оби-Вану всем телом, притиснув его к стене, да так, что коснулся его носа своим. Разлепив губы, Анакин жёлчно улыбнулся. — Ну, давай поговорим. В крошечном зазоре между ними дыхание их смешалось — рваные вдохи Анакина и ровные выдохи Оби-Вана. Тот прошёлся колким взглядом по его лицу и будто бы содрал кожу заживо. — Ну же, учитель, о чём ты там хотел поболтать? — говорил он негромко, но ещё не шёпотом. Просто они стояли так близко, что говорить в полный голос не было нужды. Оби-Ван молча смотрел на него, и лицо его с каждым мигом становилось всё мягче и мягче. Захотелось его встряхнуть. — Твоей вины тут нет. У Анакина перехватило дыхание, и он застыл. — Чего? — Взрыв. Их смерти. Они не на тебе. — Оби-Ван нежно сжал ему запястье — из плоти и крови, не механическое. И коснулся большим пальцем точки пульса. Накануне, когда Оби-Вана безостановочно забрасывали камнями, Анакин возглавил воздушную атаку на базу сепаратистов. Как обычно, он прыгнул, не глядя, и помчался за улетающим кораблём, предоставив солдатам разобраться с базой. А та между тем была заминирована. В какой-то момент Анакин перестал сжимать руки в кулаки, вцепился отчаянно в мантию Оби-Вана. — Почему... — выдохнул он. — Почему все вокруг умирают, кроме меня? Сила будто бы издевается надо мной, поддерживая во мне жизнь, когда я из кожи вон лезу, чтобы… чтобы… — Он поперхнулся собственным языком, лицо его исказилось. Рука по привычке потянулась к волосам. Перебирая их, он себя успокаивал, но сегодня спокойствия он не заслуживал, так что сильно дёрнул за пряди. — Чтобы что? — мягко подтолкнул Оби-Ван. Анакин рухнул обратно на кровать. — Да ничего, проехали. Их будто связало тоненькой нитью да так и тянуло двигаться в унисон, и неважно, нравилось им это или нет: Оби-Ван опустился вместе с ним и присел, так что их лица оказались на одном уровне. — Анакин. У Оби-Вана его имя звучало как законченное предложение — одно лишь слово, наполненное до отказа оттенками смысла. — Я просто… просто хочу, чтобы всё это закончилось. Война и всё остальное. — Он съёжился, жалея, что даже так ему не спрятаться в мантии Оби-Вана. — Всё. Он взглянул на Оби-Вана, на его нежную улыбку и добрые глаза. Даже когда тот сыпал остротами, лицо его всегда смягчало удар, слишком красивое и приятное, чтобы навлечь истинный гнев, как бы он ни насмешничал. Оби-Ван сдвинул брови и подался вперёд, чтобы обнять лицо Анакина ладонью. — Пожалуй, труднее нам ещё не приходилось и вряд ли придётся, — тихо сказал он. — Но мы должны верить в Силу и… Раздражённо цокнув языком, Анакин вырвался из его рук. — Да плевать мне на Силу! Каждое утро я просыпаюсь и проклинаю её за то, что она создала меня, — крикнул он со слезами на глазах. — Но уйти не могу! Не могу вот так сдаться! Бросить тебя, Асоку и своих людей, хоть и знаю, что для вас я опаснее всего на свете! — Неправда… — Нет, правда! — крикнул он. — Мне просто хочется… хочется… — Он прерывисто всхлипнул, хватаясь за сердце. — Мне просто хочется умереть. — Анакин… Он оттолкнул протянутые к нему руки. — Не трогай меня! И не смотри, — прорычал он. — Не нужны мне ни твоя жалость, ни твои дежурные фразы. Нежно-голубые глаза напротив наполнило некое непонятное чувство. — Не буду я тебя пичкать дежурными фразами. Анакин фыркнул и возвёл глаза к потолку. — Ну, конечно. Ты же никогда не говоришь ничего настоящего, особенно мне. Ты хоть иногда снимаешь свою маску Переговорщика? — насмешливо спросил он, предвкушая, как сейчас доведёт Оби-Вана так, тот надуется от злости и оставит его одного. Вот только Оби-Ван не надулся и не ушёл. Лицо его исказила гримаса. — Ничего настоящего? — прорычал он. — Сказать тебе что-нибудь настоящее? Он обхватил голову Анакина, сильно её сжимая и вдавливая пальцы во впадины на щёках, чтобы Анакин наклонился, и они соприкоснулись бровями. — Ты не умрёшь, потому что я этого не допущу, ясно тебе? Ты меня не… — Голос его дрогнул, так что он перевёл дыхание и начал снова: — Ты меня не оставишь. Не… не уходи, Анакин, — прозвучало почти шёпотом. — Не уходи туда, куда я добраться не смогу. Анакин вгляделся в отчаяние, написанное у Оби-Вана на лице, в наморщенном лбу, повлажневших глазах и сжатых губах. Он смотрел и смотрел, а потом перестал, поднялся и заключил Оби-Вана в объятия. Отношения у них не слыли особенно нежными, как у некоторых наставников и падаванов, но Анакин так и не избавился от тоски по тёплым объятиям. Желание это находило выход в отношениях с Асокой, с солдатами и, в редких случаях, с Оби-Ваном. Когда он обнял Оби-Вана за талию, то поразился, ощутив, насколько тот похудел. Было время, когда ему казалось, что в мире не сыскать никого и ничего значительнее учителя, а теперь и сам превзошёл его размерами. По крайней мере, так это ощущалось. На самом же деле Оби-Ван вовсе не был таким уж субтильным — напротив, он воплощал в себе мужественность и казался невысоким только в сравнении. Однако широкие плечи, волосатая грудь и большие руки не спасали от недоедания и переутомления. Сжавшись, он уткнулся лицом в шею учителя — ведь даже притом, что Анакин теперь рыцарь, Оби-Ван навсегда останется его учителем. Принадлежащим ему и только ему одному. Оби-Ван удивлённо ахнул, а потом растаял в его объятиях: обвил его руками за плечи, а ладонь положил ему на шею. Анакин слегка согнул колени, так что коснулся ими Оби-Вана, и тот усмехнулся. Звук этот эхом отдался у Анакина в груди, и он закрыл глаза. С закрытыми глазами он лучше сознавал собственное тело и те места, где они соединялись. Он прижался расслабленным ртом к шее Оби-Вана сбоку, прямо над воротником мантии. Ещё не поцелуй, но легко мог им стать. Легко. Медленно, осторожно он открыл рот и позволил своим влажным губам коснуться кожи. Опять получился не совсем поцелуй, но и невинным прикосновение не назовёшь и не примешь его за случайность. Оби-Ван напрягся, но объятий разрывать не стал, не оттолкнул его с выражением отвращения на лице. Напротив, пальцы его сжались у Анакина на шее, где вьющиеся волоски встали дыбом. Осмелев, Анакин запечатлел влажный поцелуй открытым ртом прямо под тем местом, где борода сливалась с остальной частью кожи. Оби-Ван резко вдохнул. Анакин принялся выцеловывать ему линию подбородка, наслаждаясь грубым прикосновением бороды к своему лицу. Волосы у Оби-Вана на голове лежали мягким шёлком, а вот волоски в бороде оказались жёсткой медной проволокой с редкими вкраплениями серебра — единственная грубость во всём образе Оби-Вана, настолько он всегда держал себя в руках. Вот только грубость была у него в крови, как и у самого Анакина. Анакин коснулся носом его уха, а потом наклонил голову и поймал мочку зубами, проведя по ней языком. Охнув, Оби-Ван потянул его за волосы. — Анакин… — Он осёкся, прерывисто вздохнул. Отпустив его ухо, Анакин отстранился — совсем на немного, чтобы только взглянуть на него, а точнее, ему на губы. — Останови меня, — шепнул Анакин, касаясь губ Оби-Вана своими. — Вели мне остановиться. Оби-Ван смотрел на него во все глаза, вцепившись руками ему в спину. Но больше он ничего не делал, только смотрел, не выражая ни единого мало-мальски робкого протеста. И всё же Анакин боялся шелохнуться, балансируя на грани неопределённости. Теперь, получая наконец-то желаемое, он не знал, что с ним делать. Возбуждение от дразнящих прикосновений уже опьяняло, и кто знает, устоит ли он против хмельного наслаждения, когда украдёт поцелуй у Оби-Вана, познает его рот, зубы, язык. Анакин прижался к губам Оби-Вана в отчаянном, кусачем поцелуе. Оби-Ван столь же грубо поцеловал его в ответ. Они вжимались друг в друга, будто пытались сломать разделяющий их барьер из костей и плоти. Думая только лишь об одном: о том, каков Оби-Ван на вкус, Анакин прижал его к стене — теперь уже гораздо нежнее. Каждый стон и вздох стирал острые грани, высеченные в нём за последние три оборота, и стало вдруг очевидно, что это он уже льнёт к Оби-Вану, а вовсе не наоборот. Они повалились на кровать, срывая и дёргая одежду друг друга, пока не остались полностью обнажёнными и не сплелись руками и ногами. Нежностью соитие отнюдь не отличалось, больше похожее на драку двух изголодавшихся гончих из-за кости, и Анакин наслаждался каждой секундой. Он вбивался в Оби-Вана, крепко стискивая его за бёдра, и тот столь же грубо подскакивал на нём, пока член у Анакина не стал таким чувствительным, что выступили слёзы. Оби-Ван кончил ему на грудь со сдавленным стоном. Отчаянно пытаясь поддерживать ровный темп при каждом движении бёдер, Анакин обмакнул два пальца в смесь спермы и пота на груди и сунул их в рот. Солоноватый, мускусный вкус семени и плавные толчки в восхитительной тесноте довели Анакина до предела. Ресницы у него затрепетали, он ахнул и застонал вокруг собственных пальцев, а член его запульсировал глубоко внутри учителя. — Вот так, — проговорил Оби-Ван, поглаживая его по щеке. — Хороший мальчик. Анакин чуть было не разрыдался. Он притянул учителя к себе и погладил его по спине и волосам. В конце концов член у него обмяк и выскользнул из Оби-Вана, семя вытекло и лужицей собралось у Анакина на животе. Лаская его бок, Оби-Ван прошептал: — Давай-ка помоемся, сердце моё. Анакин хмыкнул и крепче прижал Оби-Вана к себе. — Сейчас. Он всё дышал и никак не мог надышаться: самим Оби-Ваном, запахом их секса, приглушённым благовонием чандрилланской помады для волос, которой Оби-Ван по-прежнему пользовался. Надо запомнить ароматы на случай, если настолько ему больше не посчастливится. Гораздо позднее, чем, наверное, хотелось бы Оби-Вану, Анакин разжал объятия, убирая пальцы один за другим. Не будь он измотан, пожалуй, так и не дал бы Оби-Вану освободиться. — Ну, хорошо. В душ? — В душ, — согласился Оби-Ван. Они втиснулись в звуковой душ, который и для одного-то был маловат. Повезло, что не пришлось много двигаться: ультразвуковые колебания проделали всю работу за них. Прижавшись к груди Оби-Вана своей, Анакин глаз не мог от него оторвать, вкладывая глубокий смысл в каждое мельчайшее движение. Оби-Ван шевельнулся, провёл рукой по бороде, изо всех сил стараясь не смотреть ему в глаза, и это ранило, как удар ножом в живот. Вымывшись как следует, они вывалились из маленькой металлической коробки в коробку чуть больше, служившую Анакину каютой. Тут недоставало водяного пара, который так приятно ощутить после душа. Был лишь холодный, сухой воздух космоса, от которого кожа покрылась мурашками. Не успел Оби-Ван от него ускользнуть, как Анакин схватил его за руку. — Учитель, подожди. Оби-Ван по-прежнему стоял к нему спиной, когда тихо ответил: — Что такое? — Надеюсь, ты не жалеешь. Я вот не жалею. — Он опустил взгляд на свои дюрастиловые пальцы, державшие Оби-Вана за руку. С какой же невероятной лёгкостью он сломал бы ему запястье, если бы захотел. Да и то, что он вообще об этом подумал, о многом говорило: словно насилие жило прямо под кожей и желало вырваться наружу. Он прерывисто вздохнул. Слегка повернув голову, Оби-Ван оглянулся на него через плечо. — Я не жалею. Просто… — Вздохнув, он поджал губы. — Просто не хочется тебя ранить. «Зато хочется мне» и «Да ты уже ранил сильнее некуда» — обе эти мысли были правдой, но вслух он не высказал ни ту, ни другую. А лишь отпустил захваченное запястье, обнял лицо Оби-Вана ладонью и прильнул к нему всем телом. — Так не уходи, — пробормотал он, касаясь носа Оби-Вана своим. Взгляды их встретились, и Анакин потянулся за поцелуем, просто мягко прижался губами к губам. Когда они отстранились, он тихо продолжил: — Останься. Останься со мной. «Сегодня. И навсегда», — взмолился он про себя. Оби-Ван задумчиво посмотрел на него, как на зверя в клетке, который не знает, спасут ли его или усыпят. После нескольких вдохов и выдохов он сказал: — Хорошо. Но не сердись, если во сне я пихну тебя локтем в бок. Анакин усмехнулся и откинулся назад, а потом одарил Оби-Вана улыбкой. — Да ты же спишь как убитый, старик. Со мной-то всё будет в порядке. А вот с тобой — совсем не факт. Фыркнув, Оби-Ван обхватил его за пояс и притянул к себе, так что они соприкоснулись бёдрами. — Заранее тебя прощаю за то, что проснусь на полу. Подтрунивали они друг над другом как обычно, вот только ощущались подколки по-иному, как будто наконец всё встало на свои места, точно вправили сломанную кость. Перелом всё ещё болел и не терпел прикосновений, но теперь всё хотя бы стало так, как должно было быть. Всё ещё обнажённые, они скользнули под жёсткое одеяло, и Анакин взмахом руки выключил свет. Он чувствовал тепло другого тела, лёгкое прикосновение волос к плечу, каждую поминутную смену позы, пока Оби-Ван устраивался в его кровати. Лёжа лицом к лицу в темноте, ни один из них и не пытался заснуть. Прошло довольно много времени, а потом Оби-Ван тихо позвал: — Анакин? — Да? — Ты извинишься перед Асокой. — Извинюсь. — Анакин глубже зарылся лицом в их с Оби-Ваном общую подушку. Зря он тогда сорвал зло на Асоке. Уж кто-кто, а она такого совсем не заслуживала. — Обязательно. Утром. — Нет, сейчас. — Прямо сейчас? Протянув руку, Оби-Ван провёл пальцем по губам Анакина вниз к подбородку. — Прямо сейчас. А потом вернёшься, разденешься, ляжешь ко мне в постель. И я тебя обниму. Анакин вспомнил своё ученичество и тот первый и единственный раз, когда Оби-Ван обнимал его, пока он спал. Всякий раз, когда тьма начинала его обволакивать, Анакин вынимал воспоминание из лабиринтов памяти и раз за разом прокручивал его в голове, вновь и вновь пытаясь убедить себя, что оно настоящее. — Обещаешь? Обещаешь, что не уйдёшь, пока я не вернусь? — голос у него дрожал, и он чувствовал себя совсем как тогда, в отрочестве, когда отчаянно жаждал получить любовь и нежность своего учителя. Оби-Ван взял его за руку — правую, металлическую, ту, что они потеряли вместе — и сжал её. — Обещаю. Fin