Тени между нами

      Дворец встретил наследного принца тишиной. Здесь всё дышало временем, каждым прожитым веком, каждой судьбой, что когда-либо пересекалась с этими стенами. Коридоры, ставшие свидетелями интриг, войн и союзов, некогда наполненные голосами королей и их советников, теперь казались почти безмолвными. Они несли на себе отпечаток прошлого, пропитанного властью, тяжестью Короны, неизменностью традиций. Это было само сердце Монархии, пульсирующее в своём неизменном ритме, выстроенное на прочном фундаменте времени. Чонгук переступил порог и на мгновение замер, позволяя глазам привыкнуть к мягкому свету, что лился из высоких окон, пробиваясь сквозь тонкие шторы. Омега помнил дворец таким, каким видел его в детстве: большим, холодным, строгим. Родители предпочитали уединение резиденции, и дворец оставался лишь символом, местом, где решались государственные дела, а не домом.       Но теперь главный дворец стал их домом. Его домом. И всё же… чувствовал ли он себя здесь таковым?       Шаги принца гулко раздавались по коридорам и отполированному мраморному полу, отражаясь от стен, украшенных старинными гобеленами и картинами, на которых застыла история. Всё здесь было безупречно, в каждой детали таилось свидетельство власти и статуса: прочные колонны, поддерживающие высокие потолки с замысловатой лепниной, массивные двери, ведущие в залы, где некогда принимались судьбоносные решения. Даже воздух здесь казался иным — более плотным, наполненным ожиданиями. Слуги, завидев наследника, поспешно склонялись, делая легкие поклоны. Наследный принц, будущий Король, юноша, который вернулся после долгих лет в пансионе, чтобы наконец-то занять своё законное место. Слуги смотрели на него с почтением, но за этой вежливостью читалось нечто большее — изучающий интерес, скрытая оценка, готовность угадать, каким правителем тот станет. Чонгук ловил на себе эти взгляды, но не реагировал, просто шёл вперёд, позволяя ногам самостоятельно находить путь среди коридоров, что когда-то казались бесконечными.       Здесь всё было пропитано Монархией. Властью. Долгом. Омега чувствовал это в каждом шаге, в каждом взгляде, в каждом лёгком поклоне, который сопровождал его, куда бы он ни повернул. Ему приходилось улыбаться не из радости, а потому что этого ожидали. Потому что так было нужно. Потому что любая слабость здесь была непозволительной роскошью. Принц ощущал, как с каждой минутой на его плечи ложилась тяжесть. Дворец был красив. Совершенен. Безупречен. Но его стены не был домом, скорее золотой клеткой.       Дни тянулись бесконечно, растворяясь один в другом, похожие на череду одинаковых кадров, от которых рябило в глазах. Чонгук чувствовал, как время словно остановилось, но при этом беспощадно текло вперёд, забирая с собой свободу, покой, последние остатки прежней, казалось, беззаботной жизни. Омега не помнил, какой сегодня день — только знал, что утро начиналось одинаково: слуги будили его ещё до рассвета, помогали облачиться в утренний наряд, подавали чай и документы, которые нужно прочесть, прежде чем его вновь погружали в череду занятий, как когда-то в пансионе, но теперь всё было намного сложнее, строже, формальнее. Личный королевский помощник, молодой, но уже опытный мужчина, входил в покои ровно в одно и то же время, всегда с одними и теми же словами: «Ваше Высочество, вам нужно ознакомиться с положением дел в Королевстве». И Чонгук молча брал в руки отчёты, позволял объяснять ему все тонкости: начиная от новых законопроектов, которые предстояло обсуждать в парламенте, и заканчивая слухами, что бродили среди знати, потому что даже это было важно. Наследный принц должен был быть в курсе всего, должен был понимать как вести себя, о чём говорить, чего избегать, с кем держаться ближе.       Это было необходимо. Чтобы не выглядеть мальчишкой на собраниях с парламентом и дворянами. Чтобы отец мог гордиться им, своим старшим сыном. Чтобы, возможно, хотя бы однажды тот улыбнулся ему так же тепло, как когда-то в детстве. Но всё это было чуждым. Холодным. Механическим.       Каждую ночь Чонгук сидел у окна, глядя на тусклый свет ночных фонарей, слушая, как где-то внизу сменяются караулы, как стражники перешёптываются на посту. Омега думал, что перешёл из одной клетки в другую — из пансиона, где его обучали, где он мог хоть как-то дышать, в этот дворец, в котором не осталось ничего от той жизни, что он когда-то знал. Теперь его мир состоял из правил, регламентов, предписаний, каждое его слово и шаг отмерялся с ювелирной точностью. Омега вновь учился, правда не тому, что хотел, а учился тому, как быть идеальным наследником: сидеть за столом с лордами, не выдавая эмоций; обсуждать политику, не проявляя юношеского максимализма; улыбаться так, чтобы это выглядело искренне; говорить так, чтобы в каждом слове чувствовалась уверенность.       Корона не давила ему на голову, но наследный принц чувствовал её вес в каждом своём движении, чувствовал её, даже находясь в собственных покоях, где стены были слишком высокими, пол — холодным, а тишина — гнетущей. Стены должны были быть его убежищем, его личным пространством, его домом. Но они не были. Они были всего лишь ещё одной частью этой новой реальности, в которой тот теперь жил. И в этих стенах, в этой тишине, в этой бесконечной ночи омега позволял себе слабость, которую нельзя было показывать днём. Плакать. Так, чтобы никто не слышал, никто не знал, чтобы хотя бы ночью быть просто собой.       Всё превратилось в настолько сильную рутину, что даже ночами принц не мог нормально спать. Дни сливались в однообразное течение, утра начинались с бледного света, пробивающегося сквозь массивные занавески, и заканчивались тяжёлым вздохом перед тем, как рухнуть в постель, зная, что завтра всё повторится снова. Омега не мог себя контролировать и избавиться от ощущения, что его собственная жизнь больше ему не принадлежит. Чонгук бы сейчас хотел оказаться где-то в другом месте, в другой жизни, возможно, на месте своего младшего брата, который, в отличие от него, мог просто жить. Омега не должен был соответствовать ожиданиям, готовиться к роли Короля, изучать бесконечные документы, выдавливать из себя вежливые улыбки и угодные слова, он просто мог существовать, имея статус принца, но не наследного. Всё настолько просто. Всё настолько несправедливо.       Чонгук не был готов к этому. Не был готов к тому, что его жизнь теперь подчинена расписанию, что его взгляды изучаются, слова оцениваются, поведение анализируется. Не был готов к тому, что каждая встреча, каждый приём, каждое заседание в парламенте будет напоминать о том, насколько жёсткой может быть реальность, когда на твоих плечах висит Корона, даже если она лишь в будущем по-настоящему опустится ему на голову. Принц не был готов даже к тому, как однажды, сидя на заседании парламента, почувствует, что земля уходит из-под ног. Ведь в тот день всё шло по привычному сценарию: доклады, обсуждения, цифры, графики, сухие политические формулировки, которые тот уже выучил наизусть. Чонгук сидел по левую руку от Короля, ровно, сдержанно, как и подобает наследному принцу. Старался слушать, но мысли блуждали где-то далеко, отстранённо, бессмысленно, пока отец внезапно не заговорил, и его слова не прозвучали как удар грома в ясном небе.       — Отныне я начинаю принимать предложения на руку и сердце моего старшего сына, принца Чонгука, чтобы выбрать достойную и подходящую кандидатуру.       Мир, казалось, замер. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать сказанное. Каждое слово врезалось в сознание, словно удар, звучало холодно, отстранённо, словно речь шла не о нём, а о какой-то абстрактной фигуре, о должности, а не о человеке. Король говорил спокойно, с тем же выражением лица, с каким всегда велись официальные переговоры. В его голосе не было ничего личного, не было даже намёка на то, что это решение как-то может касаться самого Чонгука. Решение было принято и озвучено, оно уже стало фактом, с которым нельзя спорить.       — Прошу советников передать эту информацию прессе, чтобы новость уже с завтрашнего утра была в заголовках. Двери дворца будут открыты для всех, кто пожелает предложить свой союз, но, разумеется, только для тех, кто будет угоден Короне.       Чонгук не мог поверить в то, что слышит, даже не сразу понял, как всё это время задерживал дыхание, как пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя болезненные следы. Принц хотел что-то сказать, возразить, хотя бы спросить, почему с ним это не обсуждали, но единственное, что он мог сделать — это молчать. Потому что никто не спрашивал его мнения. Потому что никто и не собирался спрашивать. Король принял решение. А ему оставалось только смириться.       Тогда омега впервые закрылся в своих покоях, сжимая в руках бумагу и перо, с отчаянным желанием написать письмо тому, кому принадлежало его сердце. Пальцы дрожали, чернила ложились слишком резко, строчки выходили неровными, скомканными, но омега всё равно писал. Писал, потому что только это сейчас имело значение. Потому что только это могло дать хоть какую-то надежду и ощущение контроля над собственной судьбой, которая на глазах рассыпалась в прах. Чонгук был уверен, что его слёзы падали на бумагу, что в некоторых местах чернила расплылись, оставляя неаккуратные пятна. Уверен, что тот, кому пишет, увидит это. Почувствует. Что его сердце где-то там, за морями, за границами, будет сломлено так же, как сейчас было сломлено его собственное. Омега написал всё. Написал, что его хотят выдать замуж, написал, что Корона больше не даёт ему выбора, написал, что не хочет, ненавидит, что отчаянно хочет сбежать, но не может.       А потом отправил письмо. И ждал. Очень отчаянно ждал. Но дни сменялись на недели. Недели утекали в месяцы. А ответа так и не было. Было странно. Сначала принц пытался находить оправдания: может, буря? Может, корабли задержались? Может, что-то случилось? Но чем дольше шло время, тем больше в него вгрызалось нечто другое. Голодное, холодное, отравляющее.       Опустошённость.       Ненужность.       Чувство ненужности не отпускало наследного принца.       Даже в те моменты, когда ему приходилось сидеть напротив статных альф, которых принимал Король, обсуждая их кандидатуры, выслушивая их заслуги, титулы, происхождение, взгляды на будущее Королевства. Всё было завёрнуто в красивую оболочку, тщательно подобранную, преподнесенную с идеальной точки зрения. Оставалось только одно — дать согласие.       Альфы приходили один за другим. Чонгук помнит каждого. Помнит, как ему приходилось улыбаться, когда ему рассказывали о военных победах, о дипломатических переговорах, о планах на будущее. Помнит, как смеялся над каждой глупой историей, которую рассказывали мужчины, стараясь произвести впечатление. Помнит, как улыбался перед камерами журналистов, что запечатлевали его «свидания» с потенциальным женихом. Помнит каждый взгляд, каждое пожатие руки, каждое фальшивое приветствие. Помнит, как его пальцы сжимались в кулак после таких встреч, когда уходил под вспышки фотокамер, зная, что уже завтра все заголовки будут пестрить статьями о том, как хорошо смотрится наследный принц в компании такого-то представителя дворянства; как улыбался на прогулке с сыном такого-то герцога; как мило выглядели вместе, обсуждая будущее Королевства. Помнит, как заходил в свои покои, закрывал дверь, задвигал засов и оседал на пол, тяжело дыша. Помнит, как зарывался лицом в подушку, стискивая зубы, глотая собственные слёзы, чтобы никто не услышал, чтобы слуги не донесли Королю.       Чонгук задыхался.       Но больше всего его душило не это.       Больше всего его душило то, что Чимин не ответил.       Прошло три месяца. Может, даже больше. Время размывалось, превращаясь в тягучий поток, который перестал считать. Каждый новый день походил на предыдущий, а неделя за неделей тонули в неизбежности. Единственное, что не менялось, — отсутствие ответа.       Ни одного письма. Ни одного знака. Ни одной зацепки, которая могла бы дать ему хоть какую-то надежду.       Сначала омега ждал, потом тревожился, потом злился. Теперь же… теперь не знал, что чувствовать.       Может, вся та любовь, о которой они так красиво писали друг другу, была лишь сказкой? Может, моряк испугался? Или понял, что не может предложить ничего, кроме моря и своих писем, и просто исчез? Может, в какой-то момент тот осознал, что у него есть конкуренты, что он — всего лишь офицер флота чужой державы, а на другой стороне континента наследный принц выбирает себе супруга? А может, просто решил, что не хочет бороться. Чонгук пытался смириться с этим. Но не мог. Не мог видеть чужие лица. Не мог выносить улыбки, которые ему приходилось натягивать. Не мог слушать слова мужчин, что приходили к нему с предложениями руки и сердца, обещая стабильность, политическую выгоду, союз двух стран.       Но однажды всё изменилось. Когда принц увидел герцога Айвана Тьерона. Представитель соседнего Королевства, молодой, но уже успевший оставить за собой немало дипломатических побед. Мужчина был на несколько лет старше Чонгука, но не настолько, чтобы это ощущалось разницей поколений. Напротив, впервые за всё это время наследному принцу было действительно интересно говорить с кем-то. Айван оказался человеком образованным, остроумным, начитанным. Герцог странствовал по миру, посещая самые удалённые уголки в качестве то волонтёра, то посредника своей Короны, то просто из личного интереса. Он рассказывал о землях, которые Чонгук никогда не видел, о культурах, которых никогда не знал, о людях, с которыми ему не доводилось встречаться.       Так принц услышал про Африку. Про бескрайние песчаные саванны, где заходящее солнце превращало землю в раскалённое золото. Про диких животных, что жили в полной свободе, подчиняясь только законам природы. Про людей, которые видели в каждом рассвете новую страницу истории. Чонгук сидел в саду под зонтом, на расстеленной ткани, с любопытством разглядывая фотографии, которые принёс Айван. Он показывал ему снимки красных барханов, вечерних костров, людей с раскрашенными лицами, огромных слонов, что двигались по саванне, и львов, отдыхающих в тени акаций.       — И Вы были там? — Чонгук поднял глаза, не скрывая восхищения.       — Лично. Дважды.       — Каково это?       — Свобода.       Слово пронеслось в воздухе, осев на языке чем-то слишком знакомым. Свобода. Чонгук невольно сжал пальцы, но ничего не ответил. Пресса взорвалась, когда стало известно, что именно наследник сам назначил герцогу Тьерону вторую встречу. Впервые за всё это время принц сам решил кого-то выделить. Правда, не знал, зачем это сделал. Не знал, что именно зацепило его в этом человеке. Может, то, что тот рассказывал о мире, который был так далёк от дворца. Может, то, что с ним омега чувствовал себя не наследным принцем, а просто молодым человеком, которому позволено слушать, интересоваться, спрашивать. Может, что-то ещё. Но каждую встречу всё равно неизменно смотрел на закат. И каждый раз, когда солнце уходило за горизонт, внутри что-то болезненно сводило грудную клетку. Потому что он всё ещё помнил. Помнил, как оседала в лёгких морская соль.       Город встречал их мягким светом фонарей и прохладным воздухом, что стелился между узкими улицами, наполненными ночной жизнью. Это была вторая встреча, организованная не Короной. Это был личный выбор наследного принца. Айван повёл его на закрытую выставку.       — Художник — мой хороший друг, — сказал герцог, когда они прошли в главный зал, где стены были украшены десятками полотен. — Он редко открывает свои работы широкой публике, но для нас сделал исключение.       Чонгук внимательно посмотрел на мужчину, что приветствовал их у входа. Тёмные пятна краски на пальцах, свободный крой одежды, слегка лихорадочный блеск в глазах — да, этот человек жил искусством, он был его частью. Они медленно шли вдоль картин, изучая их, погружаясь в детали, слушая истории, что рассказывал художник. Чонгук не всегда мог поймать всю суть, но чувствовал. Чувствовал, как в каждой линии, в каждом мазке было что-то большее, чем просто искусство.       — А что Вас вдохновляет? — Неожиданно спросил принц у мастера.       Художник усмехнулся, переглянулся с Айваном, а затем ответил:       — Жизнь. Весь её хаос. Весь её порядок. Весь её свет и вся её тьма.       Чонгук кивнул, но ничего не сказал. Они двигались дальше. Слышались тихие разговоры, кто-то в другом зале обсуждал композицию, кто-то шептался о значении теней в одной из работ. За закрытыми дверями журналисты дрались за возможность сделать хоть один кадр, придумать эффектный заголовок, вырвать пару слов для сенсации. Но внутри было только искусство. И Чонгук забылся. До того момента, пока не увидел полотно. Большое, почти в человеческий рост. Море. Волны, что мягко поднимались, подчиняясь невидимому ветру. Свет, что играл на их поверхности. Горизонт, что терялся в бесконечности. Чонгук замер, а сердце дрогнуло. Ноги сами привели его ближе. Он вглядывался в каждый мазок, в каждую деталь, в ту лёгкую рябь воды, что казалась такой живой, настоящей. Как долго стоял так? Минуту? Десять? Час? Он не заметил. Не почувствовал, как чужая ладонь коснулась его запястья.       — Вы в порядке?       Тихий голос. Мягкий, внимательный. Но в этот миг Чонгук увидел не Айвана. Ему привиделось другое лицо. Те самые глаза. Те самые тёплые прикосновения. Офицер Пак. Но стоило ему моргнуть — и всё исчезло. Чонгук посмотрел на герцога и мягко улыбнулся.       — Всё хорошо.       Айван изучающе посмотрел на него, но не стал задавать вопросов. Они продолжили осматривать выставку. Но внутри, в самой глубине сердца, что-то сжалось. Словно это море на картине было ближе к нему, чем вся эта роскошь.

***

      Ночь встретила омегу тишиной, но в этой тишине скрывался гулкий, давящий шум. Он снова оказался в своей комнате, вновь сел за стол, взял в руки лист бумаги и ручку, начал писать. Слова выливались из него бездумно, хаотично, они были наполнены переживаниями, страхами, прощением, отчаянием — всем тем, что заполняло его грудь, давило на рёбра, мешало дышать. Он не осознавал, сколько прошло времени, только писал, выплёскивая наружу всё, что так долго таилось в нём.       А на душе бушевал шторм. Настоящий. Такой, о которых рассказывали в книгах, такой, что рвёт паруса, ломает мачты, переворачивает корабли, такой, который невозможно укротить. И в какой-то момент Чонгук почувствовал, каково это — быть на корабле, что попал в бурю. Как укачивает. Как подступает тошнота. Как воздух становится густым, тяжёлым, липким, будто наполнен солью, от которой першит в горле. В груди поднимается паника, оседающая комом в горле, сковывающая движения, а его собственное тело предаёт его. Он не знал, когда это случилось, но в какой-то момент понял, что теряет сознание. Мир вокруг качнулся, затрещал, сгустился в одну расплывчатую точку.       Когда Чонгук пришёл в себя, сквозь узкие щели занавесок пробивался рассвет. Принц лежал на полу, холодные мраморные плиты впивались в его кожу. Голова гудела, тело казалось невесомым, губы пересохли, а грудь медленно вздымалась в попытках выровнять дыхание. Он не сразу понял, что случилось, но не почувствовал особого удивления. Все было так, будто именно так и должно было быть. Поэтому медленно повернул голову в сторону и увидел, как рядом с ним, чуть помятым, но всё ещё аккуратно сложенным, лежал лист бумаги.       Письмо, что так и не было отправлено.       Чонгук моргнул, глядя на потолок, понимая, что сегодня — день, которого он так не хотел. Во дворец прибывали родители Айвана. С ними переговоры, обсуждение возможной свадьбы, будущего брака. Его брака. Омега зажмурился, пальцы медленно сжались в кулак. Готовиться. Ему нужно было готовиться. Даже если вся его душа кричала, что не хочет.       Наследный принц выглядел безупречно. Светло-серый брючный костюм в клетку сидел на нём идеально, подчёркивая его стройную фигуру и осанку, которую выработал за годы обучения. Под пиджаком аккуратно ложилась жилетка, а под ней — безупречно выглаженная рубашка. Галстук молочного оттенка был завязан с идеальной точностью, а лёгкая золотая цепочка свисала из нагрудного кармана, где покоились часы. Чёрные лакированные туфли мягко скользили по полу, не издавая лишнего шума. Его волосы были красиво уложены, открывая лоб, подчёркивая утончённые черты лица, и, казалось, делая его ещё взрослее, чем тот сам себя ощущал. Омега знал, как выглядит. Знал, что в этот момент все взгляды были прикованы к нему. Ведь он — наследный принц, будущий Король, человек, на которого обращали внимание не только придворные, но и пресса. Когда Чонгук зашёл в зал, мягкие звуки музыки лениво разливались по воздуху, создавая атмосферу непринуждённости, но тот чувствовал, что ему нечем дышать. Зал был роскошным, повсюду мелькали люди, одетые в дорогие костюмы и платья, их улыбки сияли не меньше, чем бриллианты на их шее, но эти люди, этот блеск, этот антураж — всё было не его.       Омега смотрел на гостей, ловил на себе взгляды, чувствовал, как к нему подходят, здороваются, склоняют головы, улыбаются — и отвечал им тем же: фальшиво, так, как его учили, сжимал губы в учтивой, но сдержанной улыбке, слегка кивал, выдерживал разговор, говорил ровно столько, сколько требовалось. И всё это время его взгляд блуждал по помещению. Искал что-то. Или кого-то. И не находил. Чонгук продолжал стоять в центре зала, ведя ленивую беседу с теми, кто считал своим долгом засвидетельствовать ему почтение. Разговоры не имели особого смысла — кто-то восхищался его выдержкой, кто-то тонко подводил к необходимости союза, кто-то просто льстил, надеясь заполучить его расположение. Он улыбался, отвечал, соблюдал приличия, но мысли его были где-то далеко.       Толпа слегка раздвинулась, и к нему уверенной походкой направился Айван. Герцог соседнего Королевства, человек, с которым у него, возможно, сложились бы неплохие отношения, если бы всё было иначе. Альфа выглядел безупречно: на нём был классический тёмно-синий фрак с идеально выглаженной сорочкой и атласным галстуком, его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а в глазах блестела лёгкая, но не давящая самоуверенность.       — Ваше Высочество, — альфа поклонился с лёгкой, небрежной грацией, словно делая это лишь по традиции, но не чувствуя перед ним подлинного почтения. Затем, прежде чем Чонгук успел что-то сказать, взял его руку и поднёс к губам, оставляя лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Вы как всегда очаровательны.       Чонгук не дрогнул, лишь позволил жесту произойти, позволил словам раствориться в воздухе, позволил себе сыграть роль, которую от него все так ждали.       — А Вы как всегда слишком любезны, — мягко отозвался омега, убирая руку и чуть приподнимая подбородок.       — О, позвольте мне Вас разочаровать, Ваше Высочество, — Айван усмехнулся, в голосе мелькнул лёгкий, ненавязчивый флирт. — Любезность — это всего лишь один из моих многочисленных талантов.       — Мне стоит бояться?       — Только если бояться Вам приятно.       Чонгук ответил ему лёгкой, чуть наклонённой улыбкой, но в глазах мелькнуло нечто холодное.       — Я предпочитаю не тратить страх на людей, — отозвался он, а затем прежде чем герцог успел продолжить этот диалог в угодном ему русле, повернул голову, обозначая окончание разговора.       Но Айван, кажется, не был разочарован. Он смеялся. И этот смех, лёгкий, негромкий, сопровождал Чонгука, пока тот не отвернулся окончательно, вновь позволяя взгляду блуждать по залу. Чонгук, возможно, даже не обратил бы внимания, если бы действительно слушал министра, который подошёл к нему поговорить о учебе в пансионе. Тот, как оказалось, тоже когда-то учился в стенах Королевского пансиона имени королевы Эльтруды, и теперь под лёгким воздействием вина и ностальгии, решил поделиться воспоминаниями. Принц из вежливости кивал, делал вид, что слушает, даже отвечал что-то на автомате, но мысли его уже были где-то далеко, расплывались, словно в тумане. В этом вечере было что-то гнетущее, что-то, что лежало в воздухе с самого начала. Всё в этом дворце было выверено, безупречно, идеально — но не для него.       И всё же принц услышал. Точнее, почувствовал. В нос резко ударил знакомый запах. Зелёные яблоки. Сердце болезненно сжалось, отдавшись глухим эхом в груди. Чонгук неосознанно кончиком языка коснулся нижней губы, ощущая, как тело реагирует быстрее разума. Что-то внутри дёрнулось, вспыхнуло, пронзило дрожью пальцы. На его лице мелькнула тень паники, омега несколько раз моргнул, чувствуя, как плечи напряглись, как ладони чуть крепче сжались в кулак.       — Прошу прощения, — голос вышел чуть тише, чем следовало бы.       Министр даже не успел удивиться, как принц уже развернулся и начал всматриваться в толпу. И заметил того, кого отчаянно так ждал все эти месяцы. Стоящего чуть в стороне. Разговаривающего с кем-то. Чонгук замер, воздух в лёгких стал тяжёлым.       Офицер Пак Чимин выглядел иначе, чем во всех его воспоминаниях. Величественно, словно никогда не был частью чего-то меньшего, чем история. Черный фрак с отливом глубокого синего цвета сидел на нём безупречно, подчёркивая точёные линии силуэта. Волосы были аккуратно уложены назад, открывая скулы, подбородок, линию лба. На груди выделялась тонкая красная лента — цвет Авари, страны, которой больше не существовало. Но главное… Офицер не был доволен этим вечером. Альфа разговаривал с кем-то, с кем-то, кого Чонгук знал — один из генералов армии их Королевства. Принц нахмурился, наблюдая, как генерал что-то говорит, едва заметно подаваясь вперёд, будто проверяя его терпение. Чимин отвечал резко, отрывисто, губы его сжались в тонкую линию, руки напряглись.       И Чонгук знал этот взгляд. Знал эту осанку. Все происходило словно в сказке. Чонгук наблюдал, как офицер, сказав генералу что-то короткое, но явно недовольное, отвернулся, уверенно двигаясь сквозь толпу, избегая ненужных разговоров, будто уже точно знал, куда идёт. Его походка была плавной, неторопливой, но в ней чувствовалась решимость, сила, а в каждом шаге сквозила уверенность человека, который привык брать, а не просить. Принц не сразу понял, что тот направляется именно к отцу, но когда осознал, его дыхание на мгновение сбилось. Омега неотрывно следил за офицером, изучал его взглядом, считывал каждую деталь: на груди поблёскивали награды — медали, выданные за заслуги перед флотом Карсалии, в котором тот служил. У левого бедра, закреплённый на поясе, висел парадный офицерский меч, и этот образ, собранный из множества деталей, делал его пугающе величественным. Чонгук никогда прежде не видел его таким.       И в этот момент офицер повернул голову, их взгляды встретились. Чонгук замер. Мир сузился до этой секунды, до этих нескольких ударов сердца, что раздавались так оглушительно громко, что, казалось, их мог слышать каждый. Музыка, голоса, разговоры — всё исчезло, растворилось в воздухе, оставив между ними только тишину, наполненную чем-то невыразимо важным. Офицер смотрел на него так, будто видел впервые, а затем его губы дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке. И Чонгук почувствовал, как его сердце пропустило удар. Грудь сдавило так сильно, что на миг ему показалось, что потеряет сознание. Это было невозможно. Это была иллюзия, плод его воображения, усталости, тоски. Но нет. Чимин был здесь, смотрел на него, улыбался ему. И в его серых глазах была уверенность.       Чонгук нахмурился, не понимая, что происходит, но не мог отвести взгляда. А затем офицер двинулся дальше, и шаги его были ровными, твёрдыми, целеустремлёнными. Альфа подошёл к Королю, легко, но твёрдо прокашлялся, привлекая к себе внимание. В тот же миг разговоры стихли, люди обернулись, а Король отвлёкся от беседы и внимательно взглянул на мужчину, что теперь стоял перед ним. Офицер поклонился. Его движения были выверены, продуманы, но не раболепны, в них читалось уважение, но не подчинение. Голос прозвучал чётко, уверенно, на грани официального этикета и личной уверенности:       — Его Превосходительство, Пак Чимин, принц павшего Королевства Авари, офицер-командор флота Карсалии, рыцарь Ордена Морской Звезды.       Офицер поднял голову, встретился взглядом с монархом и добавил ровным, отточенным тоном, в котором не было ни капли сомнения:       — Ваше Величество, король Чон Раон, прошу аудиенции у Вас.       Снова лёгкий, безупречно точный поклон. Тишина накрыла зал, густая, насыщенная ожиданием. Все взгляды были прикованы к Королю и офицеру, но Чонгук не слышал их, не видел ничего, кроме альфы, в которого был так отчаянно влюблен. Он не дышал. Дворцовый зал застыл в напряжённом ожидании. Тишина, густая и ощутимая, пропитала воздух, будто сам мир замер, наблюдая за происходящим. Все взгляды, сотни внимательных глаз, были прикованы к фигуре, что стояла перед Королём, и к монарху, что с едва заметной улыбкой изучал офицера. Но Чонгук… Чонгук не слышал их, не видел никого вокруг, кроме него. Он не дышал.       — Тот самый Пак Чимин? Наследный принц Авари? — Король вскинул брови, его голос прозвучал с лёгким оттенком удивления, но в нём не было недоверия. Лишь интерес, подогретый воспоминаниями.       Офицер не отвёл взгляда, его выражение оставалось серьёзным, но уверенным, и Чонгук невольно сжал пальцы в кулак, замечая, как отчётливо читалась в этом взгляде внутренняя стойкость. Он не изменился. Но, возможно, стал ещё сильнее. Король усмехнулся.       — А Вы выросли, принц, — король, кажется, вспоминал. — Помню Вас ещё ребёнком, когда встречался с вашим дедом, королём Авари. Он был моим верным другом.       На короткий миг в голосе проскользнул оттенок чего-то похожего на тёплую грусть, но тут же исчез, уступая место сдержанной монаршей уверенности.       — Что ж… ради памяти моего друга, я принимаю твоё приглашение на уединённую беседу.       Тишина стала ещё гуще. Чонгук чувствовал, как затрепетал воздух, как напряжение в зале сгустилось до предела. Советники, министры, гости — все затаили дыхание, будто не верили в то, что услышали. Но ещё больше они не верили в то, что увидели дальше. Чимин задержался на секунду, прежде чем уйти. Задержался ровно настолько, чтобы вновь взглянуть на наследного принца, не демонстративно, но достаточно нагло, настолько, чтобы Чонгук прочувствовал этот взгляд до самых кончиков пальцев.       А затем подмигнул. Это было мгновение. Короткое, едва заметное, но дерзкое. Ему. Только ему. И прежде чем Чонгук успел понять, что произошло, прежде чем смог собраться с мыслями, прежде чем сердце вновь начало биться в привычном ритме, офицер развернулся и исчез за дверями вместе с Королём, оставляя позади зал в полном шоке. Шёпот прокатился волной: слухи вспыхнули, разгораясь, будто брошенная в пламя искра, ведь прибыл наследный принц Авари, офицер-командор флота Карсалии. И хотя в их голосах слышались и восхищение, и осторожность, Чонгук слышал лишь собственное сердце, что билось в груди слишком громко. Омега стоял растерянный. Айван подошёл к нему неспешно, но с твёрдой уверенностью, его взгляд, обычно мягкий и проницательный, теперь был чуть нахмуренным, наполненным скрытым вопросом. Герцог легко коснулся плеча принца, едва заметно сжав пальцы, словно пытался вернуть его из глубины собственных мыслей. Чонгук вздрогнул от этого едва ощутимого прикосновения, моргнул, осознавая, что слишком долго смотрел в пустоту, не слыша ни разговоров, ни музыки, ни сотни глаз, что теперь следили за каждым его движением.       — Вы знаете данного офицера, Ваше Высочество?       Айван говорил тихо, но его голос был отчетливо слышен сквозь гул приемного зала. Чонгук встретился с ним взглядом, затем снова перевёл глаза на двери, за которыми скрылся тот, о ком был задан вопрос. Всё его тело словно застыло в напряжении, горло пересохло, а в груди всё ещё билось сердце, которое никак не могло прийти в норму после увиденного. Омега хотел бы соврать, хотел бы сказать, что нет, что впервые слышит это имя, впервые видит этого человека. Но знал, что это было бы бессмысленно.       — Айван, — его голос звучал тихо, но в нем скользила едва заметная дрожь, — мне было лестно проводить с вами время. — Он осторожно коснулся чужой руки, накрывая её своими ладонями, чувствуя под пальцами тепло чужой кожи. Оно не вызывало отклика, не вызывало дрожи, не заставляло сердце биться быстрее. — Вы были бы хорошим другом, если бы позволили, — Чонгук видел, как во взгляде герцога промелькнуло замешательство, но оно тут же сменилось неким пониманием. — Я бы с радостью слушал ваши рассказы о путешествиях, об Африке, о саваннах, о культурах, о диких животных, посещал бы с вами выставки, но…       Омега выдохнул, задерживая на нем взгляд, и всё же произнёс то, что должен был сказать.       — Я должен отклонить Вашу кандидатуру в свои мужья.       Принц склонил голову в знак уважения, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается, хотя он и сам не мог объяснить, почему. Айван молчал какое-то мгновение, а затем лишь мягко усмехнулся, легко, без тени обиды или укора.       — Всё в порядке, Ваше Высочество.       Герцог едва заметно кивнул, принимая отказ, а затем улыбнулся — просто, искренне, без попытки удержать его. Но Чонгук уже не видел этого, а срывался с места, не бежал, но шёл так быстро, что люди расступались перед ним, не смея даже заговорить, ощущая, насколько напряжён он был.       — Прошу прощения…       Чонгук столкнулся плечом с кем-то, бросил короткое извинение, но даже не замедлил шаг. Его сердце билось слишком громко. Резко распахнув тяжёлые двери, и юркнув внутрь, тут же захлопнул за собой, отсекая шум, свет, людей, их любопытные взгляды, ненужные вопросы, мерзкий шёпот. Когда двери закрылись за Чонгуком, весь шум за ними словно стих, оставив только два фрагмента речи, которые врезались в его сознание так глубоко, что омега буквально замер, прижавшись спиной к тяжёлому дереву. Чонгук смотрел вперёд, но видел лишь одно — Чимина, стоящего на одном колене перед троном, склонившего голову в знак уважения, держащего руку на своей груди в строгом, выверенном жесте.       А затем услышал: просит руки и сердца.       Омега моргнул, дыхание застряло в горле. Что? Руки и сердца? Чонгук не двигался, взгляд его остекленел, пока он пытался осознать услышанное. Чимин просил у его отца, короля Эдринес, его руки? Его сердца? Но… почему? Почему сейчас? Почему после стольких месяцев тишины, после боли ожидания, после безнадёжных ночей, проведённых в одиночестве? Почему, чёрт возьми, после стольких недель молчания офицер решился говорить именно теперь? Слова слетели с губ быстрее, чем Чонгук успел осознать, что говорит:       — После стольких недель молчания?..       Его голос был слабым, но в нём слышалось неверие. Принц смотрел на спину офицера, чувствуя, как на глазах начинают наворачиваться слёзы. Король Чон Раон нахмурился, его взгляд медленно скользнул от офицера к сыну. Чонгук прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание, сердце билось слишком часто, словно запертый в клетке зверь, пытающийся вырваться наружу. Король молчал. Офицер молчал. Но молчание звенело в воздухе, тяжелее любых слов. Король видел перед собой не просто мужчину, просящего руки его сына, король видел офицера другой державы, принца павшего Королевства, человека, который пришёл не просто предложить себя, а заявить о своих намерениях прямо перед троном. Он не был как те, кто приходил раньше, те, кто подавал свою кандидатуру, надеясь на расположение, льстя, выжидая удобного момента.       Нет. Этот человек пришёл целенаправленно, с одним-единственным намерением — попросить разрешения освятить себя браком с наследным принцем данной Короны.       Чонгук тяжело сглотнул, чувствуя, что его пальцы дрожат. Офицер не смотрел на него. Но Пак чувствовал этот взгляд. Чувствовал, что эта буря, этот вихрь, этот хаос — теперь не только внутри него. Тишина давила. Казалось, воздух в зале стал плотнее, время замедлилось, оставляя только их троих в этом напряжённом ожидании. Король не спешил отвечать, изучающе глядя на офицера, что всё ещё стоял на одном колене, храня безупречную осанку. Омега же не мог оторвать взгляда. Его мысли метались в хаосе эмоций: злость, непонимание, боль, надежда. Не знал, чего ожидать, но точно не этого. Не того, что Чимин, спустя месяцы молчания, появится здесь, перед его отцом, и попросит его руки. Отец снова посмотрел на своего первенца, словно что-то взвешивал в голове.       — Поднимитесь, — наконец произнёс король, и голос его прозвучал спокойно, но не без тяжести.       Офицер повиновался, поднялся плавно, не спеша, сохраняя контроль над каждым движением. Его взгляд впервые за весь этот вечер пересёкся с взглядом Чонгука, и тот не смог дышать. Глаза серые, глубокие, слишком читаемые. Чонгук видел в них усталость. Видел силу. Видел… что-то ещё. Что-то, от чего сжалось сердце. Король откашлялся, привлекая внимание обратно к себе.       — Интересное заявление, офицер Пак. — Голос его был спокоен, даже немного ленив, но за этим спокойствием скрывалось нечто большее. — Надеюсь, Вы понимаете, какой прецедент создаёте?       Чимин слегка наклонил голову.       — Осознаю, Ваше Величество.       Король прищурился.       — Вы — человек другой державы. Более того, офицер военно-морского флота Карсалии. Это уже делает ваш союз с наследным принцем… сложным. — Он сделал короткую паузу, а затем добавил. — И, как я понимаю, Вы не можете предложить в ответ ничего, кроме своей фамилии?       Фраза прозвучала хлёстко. Чонгук сжал кулаки. Офицер выдержал строгий взгляд монарха.       — Моё прошлое ничего не значит, если я не могу предложить достойного будущего.       Король медленно кивнул.       — Достойное будущее, говорите… — Он окинул Чимина долгим взглядом, затем перевёл его на сына. — Чонгук, — принц вздрогнул, слишком погружённый в этот разговор, — подойди.       Омега моргнул, переведя дыхание, и, чувствуя, как кровь стучит в висках, сделал шаг вперёд. Чимин не отводил взгляда, не двигался, но его руки были плотно сжаты за спиной. Король оглядел их обоих, затем заговорил:       — Я хочу услышать, что ты скажешь.       Чонгук не знал, что сказать, лишь смотрел на офицера, который теперь полностью повернулся к нему, и не мог понять, что сильнее: злость, облегчение или что-то ещё, неведомое, но болезненно стремящееся вырваться наружу. Король молча наблюдал за сценой, но в его взгляде не было осуждения — только ожидание. Офицер сделал шаг вперёд, уловив одобрительный кивок Короля, и мягко улыбнулся, хотя Чонгук видел, как его плечи напряжены, а дыхание чуть глубже обычного.       — Позволишь мне объяснить?       Голос был низким, ровным, с той самой интонацией, которую Чонгук знал наизусть. Юноша стиснул зубы, губы дрогнули, руки сжались в кулаки.       — Попробуй, — выдавил омега, чувствуя, как голос предательски ломается, — потому что я сходил с ума все эти месяцы, всматриваясь в горизонт в надежде, что ты жив. В надежде, что ты в целом… не бросил меня. Не растоптал мои чувства.       Чонгук видел, как по губам Чимина пробежала привычная усмешка — упрямая, чуть горькая.       — Не посмел бы.       Офицер лизнул нижнюю губу, будто раздумывая, но затем, неожиданно для всех, опустился на одно колено, вновь склонив голову перед принцем. Чонгук почувствовал, как лёгкие сжались, как в горле пересохло. Потому что в следующую секунду Чимин достал из кармана штанов небольшое обручальное кольцо. Простое, без излишнего блеска, но в тусклом свете зала металл отразил мягкое золотое сияние. Чонгук судорожно вдохнул, чуть отступая назад, давясь воздухом.       — Я так понимаю, Ваше Высочество, — голос офицера был хрипловатым, — моё письмо не дошло до Вас. Поэтому решил так же поспешить следом за ним. — Он посмотрел прямо в глаза. Чимин не сводил с него глаз, пальцы чуть сжались на кольце, но голос остался уверенным, твёрдым, даже в этом зале, где находились лишь трое — король, наследный принц и офицер, пришедший за своим ответом. — Если штиль всегда обманчив, то, кажется, я только что попал в самый опасный.       Чонгук замер, сердце болезненно сжалось, будто кто-то крепко сдавил его грудь. Он слышал эти слова раньше. Читал их. Они были написаны чернилами на бумаге, впитаны в неё, как соль впитывается в кожу моряка. Но сейчас… Сейчас слова звучали иначе. Чимин поднял взгляд.       — Я тосковал по суше, потому что впервые на ней осталась причина, ради которой хочется вернуться, — юноша приоткрыл губы, но не смог выдавить ни слова. Офицер склонил голову чуть ниже, всё ещё держа кольцо в руке, всё ещё ожидая, всё ещё не сводя с него взгляда. — Я касался твоих писем, вдыхал их запах, потому что в них был ты, Чонгук. — Альфа сделал короткую паузу, прежде чем произнести последнее. — И если есть единственная земля, которую я хочу называть домом… то она стоит передо мной.       Чонгук чувствовал, как по коже пробежала дрожь. Забыл, как дышать. Забыл, как двигаться. Его губы дрогнули, но мысли были спутаны. Чимин поднял кольцо выше, предложив его ему.       — Вы позволите мне скрепить это не только словами, Ваше Высочество?       — Да… — тихо прошептал Чонгук, его голос дрожал, будто сам не был уверен, действительно ли произнёс это вслух.       Принц не отрывал взгляда от офицера, его глаз, его рук, в которых покоилось кольцо. Пальцы сами собой потянулись вперёд, дрогнули, касаясь тёплой кожи. Движение было неуверенным, осторожным, словно боялся, что, если дотронется, это окажется лишь иллюзией, сном, который рассыплется в воздухе. Омега медленно поднял глаза, скользнул взглядом по лицу Чимина и вдруг осознал, насколько тот был близко. Всё это было реальностью. Но прежде чем позволил себе что-то ещё — прежде чем сделал последний шаг, который уже было невозможно отменить — перевёл взгляд на отца.       Король Чон Раон молчал, смотрел на них внимательно, задумчиво, тяжело, и во взгляде его читалось что-то, что невозможно было сразу разобрать. Чонгук чувствовал, как влажные от слёз щеки горячо пылают, чувствовал, как сердце в груди стучит так, будто его мог слышать каждый человек за этими дверями. Чимин оставался на колене, не двигаясь, не отводя взгляда, но в каждом его жесте было ожидание. Король откинулся на спинку королевского трона, его взгляд был тяжёлым, но не жестоким. Мужчина вздохнул, и этот выдох словно заполнил собой всё пространство между ними.       — Можете встать, Пак Чимин.       Чимин поднялся с колена, но не отвёл взгляда от Короля, знал, что этот момент решит всё. Чонгук крепче сжал пальцы на чужих руках, но не произнёс ни слова. Король оглядел их обоих, его взгляд задержался на сыне, и на мгновение в нём мелькнуло что-то тёплое, почти мягкое.       — Я рад, что мой сын нашёл свою любовь. — Его голос звучал ровно, размеренно. — Рад, что его сердце испытало то, чего он, возможно, никогда прежде не знал. Как отец, я был бы счастлив дать своё благословение на этот брак… — Он сделал паузу, слишком долгую, слишком наполненную смыслом. — Но как монарх, я обязан принять другое решение, — Чонгук вздрогнул, его губы дрогнули, но он ничего не сказал. — Вы были наследным принцем павшего Королевства. С его падением Вы утратили силу своего титула, но обрели другой статус — офицер-командор военно-морского флота Карсалии. — Король пристально посмотрел на Чимина. — Судя по вашим медалям, Вы искусный воин. Я наслышан о Ваших подвигах, о Вашем мастерстве и стойкости. Это похвально для столь молодого человека. Вы всю свою жизнь служили в армии. Вы посвятили себя морю. И готовы отказаться от всего этого ради чего?       Чимин выпрямился ещё сильнее, его голос прозвучал твёрдо, без колебаний:       — Ради любви, Ваше Величество.       Король склонил голову чуть вбок, словно оценивая его.       — Готовы отказаться от жизни офицера? Потерять даже этот статус? Утратить возможность выходить в море, быть под полным натиском Короны, стать человеком, который уже не принадлежит самому себе? — Король сделал шаг вперёд, нависая над ним взглядом. — Вы же понимаете, что дав своё согласие на этот брак, вы утратите всё. Абсолютно всё.       Чонгук, до этого молчавший, судорожно втянул воздух:       — Отец…       — Не сейчас, сын мой.       Голос короля был мягким, но непреклонным, и вновь посмотрел на Чимина.       — Вы даже не будете коронованы как принц-консорт. Вы останетесь человеком без статуса. — Пауза. — Чего Корона также допустить не может.       Чонгук почувствовал, как что-то сжимается внутри. Его отец смотрел на него, и в этом взгляде было понимание.       — Я рад за тебя, мой мальчик. Рад, искренне, — но затем в его глазах появилась неизменная суровость монарха. — Но долг Короны всегда стоит превыше семейных интересов. И тебе нужно это запомнить.       Король выдержал паузу, позволив словам осесть в воздухе, впитаться в стены дворца, в сердца всех присутствующих. Затем он снова перевёл взгляд на Чимина, оценивая его стойкость, его решимость, его наглость.       — Я учту ваше рвение и смелость бросить вызов Кроне. А также приму во внимание пожелание моего сына, который дал согласие на этот брак. — Чонгук едва заметно вздрогнул. Он сжимал пальцы Чимина, которые пару мгновений назад схватил, так, словно боялся, что это всё рассыплется, как сон. — Вы можете погостить во дворце. На время, пока я принимаю решение, вы будете почётным гостем.       Король склонил голову чуть вбок, наблюдая за офицером.       — Я распоряжусь, чтобы слуги выделили вам покои. Так же, на некоторых заседаниях вам придётся присутствовать — Корона должна рассмотреть ваше заявление и решить, что сказать миру, — он на мгновение замолчал, будто обдумывая следующую фразу, а затем добавил с тонкой, почти незаметной улыбкой. — Также Вы можете видеться с моим сыном. — Чонгук судорожно выдохнул, но не позволил себе улыбнуться. — Но прошу Вас…       Король Раон на мгновение сузил глаза, словно проверяя, как далеко готов зайти этот человек:       — В рамках разумного.       Когда за ними закрылись тяжёлые двери, скрывая за собой фигуру короля Раона и его приближённых, что поспешили к нему, в коридоре повисла напряжённая тишина. Где-то вдали всё ещё доносились звуки камерного оркестра, играющего для гостей, среди которых находились родители Айвана — того герцога, которому наследный принц отказал всего несколько мгновений назад. Отказал так же внезапно, как только что принял кольцо из рук человека, о котором мечтал, страдал, ждал так долго. Но сейчас это кольцо казалось тяжестью. Он чувствовал его вес даже сквозь тонкие перчатки, но сильнее всего чувствовал груз эмоций, что рвал его изнутри. Принц смотрел на офицера, но его взгляд был пустым. Глухая, бездонная пустота, словно он старался удержать внутри всё то, что могло прорваться наружу в любую секунду. Слова, крик, боль, слёзы — всё было на грани, стоило только кому-то сделать неверное движение, сказать не то слово, и плотина рухнет.       Но он не мог этого позволить.       Чонгук прикусил губу так сильно, что почувствовал привкус крови. Напоминание. Они находятся не там, где можно позволить себе слабость. Коридоры дворца были полны людей — слуг, парламентёров, журналистов, жадных до сенсаций. Любая неосторожность — и завтра заголовки газет будут кричать об этом моменте, раздувая его до абсурда. Чимин повернулся к нему, пытаясь поймать взгляд, знал, видел, что в карамельных глазах сейчас бушует целая буря. В его собственных зрачках отражался шторм, но шторм, на который тот был готов, к которому привык за годы жизни в море. Чонгук же тонул. И это было видно по тому, как напряжены его плечи, как дрожат пальцы, как его лицо искажает холодная, но такая обжигающая злость.       Злость, разочарование, обида. Они стояли напротив друг друга несколько мгновений, не говоря ни слова, обмениваясь лишь взглядами. В серых глазах бушевал ураган, в карамельных — неизбывная, обжигающая боль. Офицер видел, что принц злится. И альфа знал почему. Знал, но понимание не делало это легче. Чонгук думал, что его предали. И это оказалось слишком больно — разбиваться о такую реальность, в которой сон оказался кошмаром, а сказка — обманом.       — Ваше Высочество, — первым нарушил тишину Чимин, но едва произнёс слова, как увидел, как дрогнули чужие губы, и осёкся, прикрыв глаза.       Потому что понял. Сейчас его не хотят даже слышать. Офицер подошёл ближе, не обращая внимания на слуг, что бесшумными тенями двигались по коридору, спеша по своим делам. Их присутствие не имело значения. В этот момент существовал только один человек, только один взгляд, только одно дыхание, которое казалось таким сбивчивым. Чимин осторожно коснулся чужих пальцев — лёгкое, почти невесомое касание, но омегу оно обожгло сильнее пламени даже через ткань перчаток. Чонгук резко сделал шаг назад, убирая руку и прижимая её к себе, словно защищаясь от чего-то, что могло причинить ему ещё больше боли.       Губы дрожали, глаза блестели от сдерживаемой влаги, он пытался подавить в себе бурю, что скапливалась внутри с того самого момента, как увидел этого человека. Почему так реагировал? Он не знал. Но было чертовски больно. Чимин видел, как мимолётная гримаса боли отразилась на лице принца, как тот весь сжался, словно готовился к новому удару. Он смотрел на него, разбито, но не сломленно. Только на секунду, на мгновение — прежде чем вновь собрался, сделал ещё один шаг и, медленно наклоняясь ближе, прошептал:       — Отдохни. Ты выглядишь очень неважно, и я знаю, что виноват. Поговорим вечером. Я приду в твои покои, когда дворец уснёт.       Принц не отреагировал. Не двинулся, не дышал, только одна-единственная слеза сорвалась с его глаз, прокатившись по щеке. Он поспешно вытер её, словно пытался стереть сам факт её существования. Но этого мгновения хватило, чтобы Чимин увидел всё, что должен был.       — Офицер-командор Пак Чимин.       Незнакомый голос прорезал воздух, заставляя их обоих вздрогнуть. Чимин мгновенно выпрямился, шагнув назад, его тело напряжённое, но лицо остаётся невозмутимым, будто ничего не произошло. Альфа медленно разворачивается, встречаясь взглядом с высоким мужчиной в парадном мундире королевского флота.       — Надо же, какая встреча, — капитан усмехнулся, вскидывая бровь, оглядывая его с головы до ног. — А я вас и не узнал. — Чонгук замер, борясь с желанием просто уйти. — Ваше Высочество, — капитан неожиданно обратил на него внимание, заглядывая за плечо Чимина, — с Вами всё хорошо?       Принц сжал пальцы, натянул улыбку, выдавая её сдержанной, но отточенной за годы дипломатии.       — Да, всё прекрасно.       И прежде, чем кто-либо успел добавить хоть слово, развернулся и ушёл. Чимин проследил за ним взглядом, сжимая челюсть, но так и не позволил эмоциям прорваться сквозь маску невозмутимости.       — Сколько мы не виделись, капитан? — Его голос звучал ровно, спокойно, будто разговор только начался. — Три года прошло со штурма Исланских земель, верно?       Капитан слегка прищурился, внимательно всматриваясь в офицера, будто пытаясь разгадать, что скрывается за этой непроницаемой маской.       — Три года, — медленно кивнул тот. — Вы изменились, командор.       Чимин усмехнулся, криво, почти насмешливо.       — Как и Вы, капитан.       Воздух между ними был напряжённым, но не враждебным. Скорее, наполненным чем-то неизведанным, тем, что осталось в прошлом, но всё ещё имело вес. Капитан чуть наклонил голову набок, взгляд его скользнул по чужим медалям, по ленте Аварии, по шпаге у пояса.       — Говорят, что вы прибыли не как представитель флота Карсалии.       Чимин выдержал паузу, затем медленно кивнул.       — Верно.       Капитан усмехнулся, но в его глазах не было насмешки.       — Я думал, что вы всегда будете принадлежать только морю.       — Я тоже так думал.       Капитан изучающе посмотрел на него.       — И что изменилось?       Чимин молчал несколько секунд, затем перевёл взгляд туда, где несколько мгновений назад исчез за дверью Чонгук.       — Всё.       Капитан задержал на нём взгляд, будто обдумывая этот ответ, затем выдохнул, коротко кивнул и отступил на шаг, давая понять, что не станет лезть с лишними вопросами.       — Надеюсь, Вы знаете, что делаете, коммандер.       — Знаю, — тихо ответил Чимин, прежде чем развернуться и уйти в противоположную сторону.       Капитан смотрел ему вслед, нахмурившись, прежде чем тоже направиться дальше по своим делам, но на губах его осталась тень улыбки.

***

      Чонгук не спал. Пытался, ворочался в постели, несколько раз переворачивался на бок, но сон так и не приходил. В голове было слишком много мыслей, много эмоций, много неизведанных чувств, что мешали его разуму обрести покой. Каждый раз, закрывая глаза, он видел одни и те же образы: Чимин, стоящий на одном колене, Чимин, смотрящий прямо в его глаза, Чимин, впервые за долгие месяцы перед ним. Омега знал, что этот момент когда-то наступит. Ведь он ждал, так отчаянно надеялся. И всё же… почему это было так больно?       В какой-то момент омега резко сел, провёл ладонями по лицу, а затем выдохнул, ощущая, как в груди снова застревает тревога. Прохладная вода не помогла — умылся несколько раз, вглядываясь в собственное отражение в зеркале, но оно лишь напоминало ему о том, насколько измученным выглядел. Тёмные круги под глазами, напряжённая линия губ, заострившиеся черты лица. Принц почти не ел, не спал. В какой-то момент просто перестал ощущать себя живым. Всё вокруг казалось иллюзией, картинкой, которая вот-вот размоется под пальцами. Даже сегодня, даже сейчас, не мог поверить, что всё происходит в реальности.       Наконец, он сдёрнул галстук, расстегнул жилет, снял пиджак, бросил всё на стул и остался в одной рубашке и брюках, чувствуя, как хоть немного становится легче. Но это не меняло главного — омега ждал. Ждал так, как ждут вестей, когда сердце наполняется страхом перед неизбежным. Ждал, как ждут приговора, зная, что от него зависит слишком многое, но не знал, что скажет, когда увидит офицера. Не знал, сможет ли вообще говорить. Отказался от ужина, когда слуги принесли поднос с едой, лишь попросил травяной чай, но даже его не допил до конца. Горло сжималось, как будто даже вода обжигала. Всё, что чувствовал, всё, что не мог выразить словами, оседало где-то внутри тяжелым комом.       Чонгук пытался отвлечь себя.       То листал газеты, выискивая хоть что-то, что помогло бы ему забыться. Но каждая новость касалась политики, дипломатии, международных отношений, и всё это только напоминало ему о Короне, долге, о том, что он больше не принадлежит себе. То открывал книгу, но уже через несколько страниц осознавал, что не понимает ни единого слова. Буквы расплывались перед глазами, становились лишь бессмысленными линиями, не приносящими ничего, кроме раздражения. То просто мерил шагами комнату из одного угла в другой, снова и снова, как зверь в клетке. Останавливался у окна, смотрел в тёмное небо, ловил себя на мысли, что ищет в нём море. Глупо. Смешно. Но действительно искал, а потом останавливался перед часами и следил, как стрелки медленно отсчитывают минуты. Они двигались слишком медленно и слишком быстро одновременно.       Принц чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Чем ближе становилась ночь, тем сильнее оно было. Чонгук сел в кресло, запрокинув голову назад, тяжело выдохнул. Устал до боли, до ломоты в костях, но это была не та усталость, что лечится сном. Это была усталость, что въедается в кожу, в дыхание, в мысли. Он не знал, что хочет услышать, не знал, сможет ли поверить в то, что услышит. Но знал одно: когда дверь, наконец, откроется, омега не сможет спрятаться.       Дверь и правда открылась без шума, словно сама по себе, а затем так же тихо закрылась, отсекая ночную прохладу коридоров. Чонгук даже не шелохнулся, всё так же сидел в кресле, запрокинув голову назад, с закрытыми глазами, но знал кто пришёл. Шаги чужие были мягкими, уверенными, неспешными. Чимин не произнёс ни слова, не нарушил тишину, лишь подошёл ближе, скользнул взглядом по тёмной комнате, освещённой лишь приглушённым светом ночника, и бесшумно опустился в кресло напротив. Альфа выдохнул тяжело, но едва заметно. Положил руки на подлокотники, чуть откинулся назад, позволяя напряжению, что копилось весь вечер, медленно растекаться по телу.       — Ты не спишь, — голос Чимина был ровным, спокойным, но в нём чувствовалось что-то ещё.       — Как ты можешь это знать? — Чонгук не открыл глаза, его голос был тихим, почти ленивым, но внутри, под этой внешней безмятежностью, бушевал ураган.       Офицер чуть усмехнулся, сдвинувшись на кресле, облокачиваясь удобнее, расслабленно, словно они встречались вот так каждый вечер, будто ничего не изменилось, словно между ними не было долгих месяцев молчания и той пропасти, что разделяла их.       — Если бы ты спал, я бы услышал.       — Ты теперь слышишь даже мои сны?       — Возможно.       Чонгук не двигался, но чувствовал, как на него смотрят. Ведь знал этот взгляд, такой изучающий, цепкий, внимательный. Знал, что Чимин сейчас отмечает каждую деталь. Как осунулось лицо, как тень легла под глазами, как тонкие пальцы вцепились в подлокотник кресла, выдавая внутреннее напряжение, которое тот так старательно скрывал.       — Я не думал, что ты придёшь, — наконец сказал омега, чуть повернув голову и приоткрывая глаза.       Чимин вздохнул, но улыбнулся — легко, едва заметно.       — Я не думал, что ты меня пустишь.       Чонгук хмыкнул.       — Я не пустил. Ты вошёл сам.       Чимин чуть пожал плечами.       — Разве это имеет значение?       Он говорил так, словно это действительно неважно. Но Чонгук видел, как напряглась его рука и чуть изменился взгляд.       — Ты правда так думаешь? — Принц резко распрямился в кресле, его голос стал чуть тише, но твёрже.       Чимин внимательно посмотрел на него.       — Нет, — наконец, признался альфа. — Конечно, нет.       Чонгук закрыл глаза на мгновение, затем снова посмотрел на него.       — Тогда почему ты молчал?       — Да, сперва я молчал, потому что думал, что так будет лучше.       — Лучше для кого?       — Для тебя.       В комнате вновь повисла тишина, но теперь она словно была иной. Такой густой, насыщенной напряжением, которое невозможно было разрезать даже воздухом ночи. Чонгук медленно выдохнул, чуть сильнее сжимая подлокотники кресла.       — Ты действительно думаешь, что мне было бы лучше?       Чимин смотрел на омегу, не отводя взгляда.       — Давай смотреть правде в глаза, — его голос был ровным, но внутри чувствовалась едва уловимая горечь. — Твой отец прав.       Омега слегка нахмурился, но так и не поднял век.       — В чём именно?       — В том, что я не могу дать тебе ничего.       Чонгук медленно распахнул глаза и встретился с ним взглядом.       — Что я могу дать Короне в этом браке? — Чимин горько усмехнулся, опуская глаза на свои ладони. — Что я могу дать тебе?       Чонгук долго молчал, рассматривая его, будто видел впервые. В этом взгляде было что-то острое, изучающее, и Чимин понял — он не собирается отвечать сразу.       — Ты говоришь так, будто уже принял за меня решение, — наконец произнёс принц.       Чимин чуть качнул головой.       — Я просто трезво смотрю на вещи.       — Нет, ты просто трус, — Чонгук скривил губы, но в этой улыбке не было насмешки, только усталость и что-то ещё, что сам не мог до конца объяснить. Чимин резко поднял глаза.       — Прошу прощения?       — Ты боишься, — Чонгук не отвёл взгляда, хотя чувствовал, как внутри всё сжимается. — Боишься, что этот брак разрушит тебя, боишься, что потеряешь всё, боишься, что ты станешь никем.       Офицер прищурился.       — Я потеряю всё, — медленно выдохнул тот. — Разве это не очевидно?       Принц вдруг рассмеялся — коротко, безрадостно.       — Думаешь, я этого не понимаю?       Чимин сжал пальцы в кулак.       — Тогда что ты хочешь от меня, Чонгук?       Омега замер. Его имя снова прозвучало из чужих губ — впервые с той ночи, когда он получил письмо, впервые после месяцев молчания. Чонгук и правда не знал, что сказать.       — Я не могу изменить того, что есть, — Чимин продолжил тише. — Я не смогу сделать этот союз выгодным для Короны, я не смогу дать тебе того, что даст любой другой кандидат, которого выберет твой отец.       Чонгук моргнул, взглядом зацепившись за него, а затем вдруг резко подался вперёд, опираясь локтями о колени.       — А если мне не нужен другой кандидат? — Чимин не ответил. — Если мне плевать на их титулы, фамилии и влияние? — Чонгук говорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Если мне нужно только одно?       Чимин покачал головой.       — Ты думаешь, что всё так просто.       — Нет, я знаю, что всё сложно, — принц стиснул зубы. — Но это не значит, что я не имею права выбирать.       Чимин устало выдохнул.       — И всё же ты выбрал меня.       — И всё же ты пришёл, — Чонгук смотрел прямо, глаза светились в полумраке.       — И все же пришел, Чонгук, пришел, — голос Чимина был тихим, но в этой тишине не было слабости. — Пришёл, чтобы потерять всё. Всё, что имею, что строил годами. Лишь бы не потерять то, что приобрёл на суше.       Чимин смотрел прямо, не отводя взгляда, будто пытался достучаться до чего-то внутри него:       — Знаешь, почему? — Принц молчал. Только всматривался в его лицо, ловя в каждом жесте и движении что-то новое, что-то, чего не замечал раньше. — Потому что моей первой любовью было море, — голос Чимина звучал ровно, но под этой ровностью чувствовалось что-то большее, — оно было свободой. Моей отдушиной. Тем, что приняло меня, когда у меня не осталось ничего. Когда забрали моих родителей. Когда забрали мой дом, мою Корону, Королевство. Когда у меня не осталось ни народа, ни флага, ни даже собственной постели.       Альфа сделал паузу, медленно сглотнув, словно сам переваривал свои слова. Чонгук видел, как его пальцы медленно сжались, видел, как плечи напряглись, будто каждое слово отзывалось внутри него тяжестью.       — Я остался ни с чем. Но у меня было море, — офицер усмехнулся коротко. — Оно приняло меня, как родного. И я жил этим морем. Дышал им. Ведь оно было моей первой любовью.       Чонгук сглотнул, не в силах даже пошевелиться. А затем Чимин посмотрел на него. И в этом взгляде больше не было ни тени сомнений.       — Но я ошибался. — Принц не дышал. — Потому что моей первой и последней любовью стал ты, Чонгук.       Тишина была оглушающей. Чонгук слышал, как у него внутри что-то надломилось, как сердце пропустило удар, внутри что-то затрещало, как самый настоящий шторм, как хрупкая стена, за которой пытался скрыться все эти месяцы. Омега видел, как чужие слова не были просто словами. Видел, как этот человек, который держался так уверенно, сейчас стоял перед ним абсолютно обнажённым в своей правде. И Чонгук понял, осознал это всем своим существом. Этот человек не был влюблён в море. Этот человек был влюблён в него. И что-то внутри него задрожало от этого понимания.       — Ты пришёл, — собственный голос звучал хрипло, потому что в горле стоял ком. — После всего. После месяцев молчания. После того, как я уже перестал ждать. После того, как ты оставил меня в неведении, зная, что я каждую ночь смотрел в небо и искал ответ. Ты пришёл и просто говоришь мне это?       Он не хотел, чтобы голос дрожал, но тот дрожал. Чимин не отвёл взгляда.       — Да.       Альфа говорил это так, будто не видел в этом ничего невозможного. Чонгук судорожно вдохнул.       — Ты даже не представляешь, насколько ты жесток. Ты приходишь и…       Омега резко замолчал, потому что не знал, чем закончить фразу. Потому что, несмотря на злость, несмотря на все те месяцы боли — знал. Знал, что его сердце всё равно принадлежит именно этому человеку. Чонгук медленно поднялся, не осознавал этого сразу, как дрожат пальцы, как перехватывает дыхание, как внутри него всё переворачивается. Просто встал, будто тело само решило, что ему не хватает воздуха. Будто инстинкты взяли верх.       Сделал шаг. Затем ещё один. Приблизился к креслу напротив. Чимин не отстранился — только смотрел на него. В его глазах не было страха, не было неуверенности, не было ничего, кроме усталой, выстраданной правды, которую тот только что произнёс вслух. Чонгук остановился прямо перед ним. Где-то на краю сознания понимал, что не должен этого делать, что не должен позволять себе чувствовать так много, так открыто и беззащитно, но что-то внутри него уже треснуло, не выдержало. По щекам медленно скатывались слёзы, но омега не вытирал их, просто смотрел на Чимина, что поднял голову.       — Ты…       Чонгук не знал, что сказать. Не знал, как выразить всё, что застряло внутри. Чимин молчал. Но это молчание не было пустым. Чонгук осторожно, будто боялся, что тот исчезнет, поднял руку и прикоснулся к его лицу. Кончиками пальцев. Лёгкое, почти невесомое касание к щеке, скуле, линии подбородка. Его пальцы дрожали. Чимин закрыл глаза. Чонгук чувствовал под ладонью тёплую кожу, как дыхание стало чуть глубже, как что-то в этом человеке едва заметно дрогнуло.       — Почему… — голос Чонгука был едва слышным, надломленным, полным всего, что он не успел сказать. — Почему ты заставил меня ждать?       Чимин медленно открыл свои серые глаза.       — Потому что я боялся, что если приду, ты не простишь меня.       Чонгук сглотнул.       — А если бы не простил?       — Тогда я бы всё равно остался.       Альфа сказал это так просто, так уверенно, что у омеги подкосились ноги. Он тут же опустил руку, но Чимин перехватил её. Сжал уверенно, передавая своё тепло.       — Ты всегда был таким упрямым?       Чимин чуть улыбнулся, но уголки губ дрогнули.       — Ты даже не представляешь, насколько.       Офицер смотрел в его глаза, не отводя взгляда, словно в них был весь его мир. Видел слёзы, что медленно скатывались по чужим щекам, видел, как губы дрожат, как плечи напряжены, но не от страха, а от боли, от всех этих месяцев ожидания, невысказанных слов, тоски, что копилась в груди. Чимин медленно поднял руку и коснулся талии Чонгука. Пальцы осторожно легли на тонкую ткань рубашки, почти невесомо, но этого хватило, чтобы принц вздрогнул. Но он не отстранился, не сделал ни шага назад, просто стоял, ощущая это прикосновение, а затем Чимин мягко, но уверенно притянул его ближе.       Чонгук не сопротивляясь осел на чужие колени, будто это было естественно. Будто так и должно было быть. Их лица оказались слишком близко. Слишком опасно. Омега чувствовал, как тепло чужого тела проникает под его кожу, как дыхание альфы обжигает его губы. Чувствовал, как его собственное сердце стучит так громко, что, казалось, эхом отдаётся в комнате. Чимин поднял руку, коснулся его лица. Ладонь тёплая, пальцы сильные, но осторожные скользнули по щеке, по линии скулы, к подбородку. Чонгук закрыл глаза на секунду, позволяя себе прочувствовать этот момент.       — Смотри на меня, — голос Чимина был низким, тёплым, чуть хрипловатым.       Чонгук приоткрыл глаза. И утонул в этом взгляде.       — Я люблю тебя, — Чимин произнёс эти слова так, будто отдавал часть себя. Будто эти слова были не просто признанием, а чем-то, что он носил внутри слишком долго.       Принц судорожно вдохнул. Это было словно другое, не похожее на письмо, где между строк пряталась любовь. Это не те моменты, когда их взгляды говорили больше, чем слова. Это было здесь и сейчас. Это было по-настоящему.       — Чимин… — его голос сорвался, он даже не знал, что сказать.       Чимин слегка сжал его талию, большой палец скользнул по его щеке, убирая слезу.       — Я люблю тебя, Чонгук.       Принц закусил губу.       — Ты опоздал…       Чимин нахмурился.       — Опоздал?       Чонгук улыбнулся сквозь слёзы, качая головой.       — Опоздал, потому что я люблю тебя так давно, что уже забыл, как это — не любить.       Чимин резко выдохнул, и в следующий момент его губы мягко коснулись чужого лба. Лёгкое прикосновение, такое нежное и тёплое, заставляющее дыхание сбиться. Чонгук закрыл глаза, позволяя себе просто быть рядом. Позволяя себе чувствовать. Позволяя себе любить. Чимин провёл пальцами по его спине, чуть сильнее притягивая его к себе, словно боялся, что если отпустит — потеряет. Чонгук наклонился ближе, позволив своим губам скользнуть к его виску, оставляя там лёгкий, едва заметный поцелуй.       Их сердца стучали в одном ритме.       Им больше не нужно было слов.       Они просто сидели, обнявшись, не зная, сколько прошло времени. Секунды, минуты, часы? Это было неважно. Они просто были рядом, в этой тишине, которая больше не была тяжёлой или непонятной. Обменивались теплом, дыханием, запахами, которые так давно не ощущали. Чонгук прижимался к альфе, зарываясь лицом в его плечо, впитывая этот запах — морской, тёплый, пропитанный солью и чем-то родным. Ведь он никогда не был на море, но почему-то именно этот аромат стал для него чем-то значимым. Привык ощущать его на письмах, ловить его в своих снах, привык представлять, что если бы был рядом, то смог бы утонуть в нём полностью.       Чимин держал его крепко. Его руки не ослабевали, даже когда Чонгук чуть двигался, устраиваясь удобнее, чуть наклоняя голову, чуть глубже вдыхая. Альфа был здесь, рядом, и этого было достаточно. Пальцы Чимина осторожно скользнули по чужому позвоночнику, прочерчивая лёгкие линии сквозь тонкую ткань рубашки. Это было почти незаметное, но тёплое прикосновение, от которого по коже пробегали мурашки. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. Напротив, сильнее сжал ткань чужого пиджака, будто боялся, что если ослабит хватку, то всё это исчезнет. Чимин убрал одну руку с его спины, проводил пальцами по чужой щеке, убирая последнюю солёную дорожку, что оставила горькая слеза. Затем легко, почти невесомо, коснулся уголка губ. Они были мягкими, тёплыми, чуть приоткрытыми от сбитого дыхания. Чонгук дёрнулся, но не отшатнулся, просто смотрел на свою любовь, широко распахнутыми, наполненными эмоциями глазами.       Столько всего накопилось за эти месяцы.       Столько боли, ожидания, надежды, столько отчаяния.       И сейчас всё это превращалось во что-то другое. В облегчение. В принятие. В тепло. Чонгук не мог думать о том, что они во дворце. Не мог думать о том, что есть протокол, что есть правила, что есть взгляды людей, что за ними будут следить, что они обязаны вести себя сдержанно. Всё это переставало иметь значение, потому что сейчас он находился там, где должен был быть.       Рядом с человеком, которого любил.       Чимин снова провёл пальцем по его нижней губе, и Чонгук чуть приоткрыл рот, непроизвольно задержав дыхание. Это прикосновение не было игрой как раньше, не было очередной провокацией. Оно было чем-то большим. Чувством, что было между ними. Омега медленно поднял взгляд, и серые глаза встретились с карамельными. Там была буря. Чонгук выдохнул и, не задумываясь, позволил своим пальцам скользнуть по запястью Чимина, ощущая под кожей ровный, сильный пульс. Принц знал, что они не могут позволить себе большего. Но им и не нужно было.       Потому что в этом моменте, в этом взгляде, в этом прикосновении уже было всё.