Тени между нами

      Дворец жил в напряжённом ожидании. Гул голосов в коридорах, взгляды, что скользили по стенам и потолкам, словно боялись встретиться, приглушённые обсуждения за закрытыми дверями и тяжёлый воздух, пропитанный политикой, догадками и предчувствием перемен. Монархия, веками стоявшая на устоях расчёта, дипломатии и стратегических союзов, столкнулась с чем-то, что невозможно было разложить по полочкам, вписать в протокол или оправдать государственными интересами. Слухи витали в воздухе, цепляясь за уши каждого, кто находился во дворце. Гости говорили об этом шёпотом, слуги переглядывались, а министры пытались предугадать, какие последствия повлечёт за собой этот союз, если он всё же состоится.       В газетах пестрели заголовки, высмеивающие или восхваляющие решение принца. Одни называли его символом новой эры — монархом, который готов переступить через вековые традиции ради чувств, другие же видели в этом слабость, опасность для всей системы управления. Открылись старые дискуссии о необходимости Монархии в современном мире. О том, как далеко королевская семья может заходить в вопросах личного выбора. И если одни склонялись к романтизации происходящего, говоря, что Чонгук — первый, кто посмел выбрать брак по любви, другие предупреждали, что личное счастье наследника не может стоять выше интересов державы. Министры, собираясь на совещаниях, рассматривали ситуацию с холодной аналитичностью. Кто такой офицер-командор Пак Чимин? Насколько полезен Королевству? Можно ли считать этот союз выгодным? И главный вопрос: как это скажется на положении Короны? Не будет ли прецедентом, который откроет дорогу для других свободных браков, где расчёт уступает место чувствам?       Но были и те, кто видел в этом шанс. Ветераны, помнившие войну, вспоминали Королевство Авари, его силу в прошлом и влияние, которое то имело. Дипломаты взвешивали возможные выгоды: пусть у Чимина больше не было своего трона, но он был фигурой, чей брак с принцем мог бы создать новый прецедент, порядок и стать символом, за которым последует общество. Придворные следили за каждым шагом Чонгука, жестом, взглядом, что он бросал в сторону офицера, если они случайно оказывались в одном помещении. Люди, привыкшие к играм власти, понимали, что всё зависит от решения Короля. А король молчал.       Чонгук и Чимин оставались в подвешенном состоянии. Их держали на расстоянии, словно опасались, что одно прикосновение сможет перевесить чашу весов. Принц продолжал исполнять свои обязанности: приходил на заседания, встречался с министрами, принимал делегации, но едва ли кто-то не замечал, что его мысли витали где-то далеко. Чимин же чувствовал себя чужаком. Это было не ново. Он привык быть человеком без дома, Короны, прошлого, за которое можно было бы цепляться. Но сейчас всё было иначе. Дворец, куда его пустили, не принял его. Альфа видел, как слуги бросали взгляды, полные сомнений, как даже охрана смотрела на него с лёгким напряжением, как офицеры, с которыми когда-то сражался бок о бок, теперь говорили с ним подчеркнуто официально. Пак Чимин был гостем. Но гостем, которого никто не ждал.       Никто не знал, чем всё закончится. Но все понимали — Корона не простит слабости.       Первые недели после аудиенции стали настоящим испытанием. Даже несмотря на разрешение Короля, парламент быстро вмешался, ограничив их встречи, словно опасаясь, что одно лишь присутствие Чимина рядом с наследным принцем может подорвать устои Монархии. Решение ещё не было принято, дискуссии продолжались, министры пытались найти лазейки, которые позволили бы им убедить Короля пересмотреть своё согласие. Любовь наследного принца к человеку без титула была угрозой не потому, что нарушала традиции, а потому, что могла стать новой нормой, открыть дверь, которую Монархия веками держала запертой. Чонгук чувствовал это давление с каждой новой встречей, с каждым заседанием, где обсуждали его будущее так, словно его самого там не было. Омега привык к формальностям, к дипломатии, к необходимости скрывать свои истинные чувства за маской безупречного наследника, но в эти дни это стало особенно невыносимо. Он пытался не выдавать себя, но каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за силуэт офицера на другом конце дворца, то чувствовал, как что-то внутри сжимается.       Им не запрещали видеться в открытую — по крайней мере, официально. Но всё, что происходило вокруг, делало их встречи невозможными. Чонгук был загружен обязанностями, парламент заседал почти ежедневно, министры требовали его присутствия. Чимин же находился в подвешенном состоянии: был во дворце, но его статус не позволял ему быть полноценной частью этого мира. Альфа был тем, кого изучали, обсуждали за закрытыми дверями, кого пытались понять и предсказать, будто он был новой переменной в уравнении, которая могла изменить баланс сил.       Встречи становились всё реже. Поначалу они могли пересекаться в коридорах — случайно, на несколько секунд. Взгляды встречались, задерживались, но никто не осмеливался произнести ни слова. Потому что вокруг всегда были люди. Потому что слухи разрастались как пламя, и каждый их жест мог стать поводом для нового витка обсуждений. Затем коридоры тоже стали недоступны. Придворные тонко намекнули, что присутствие офицера рядом с принцем вызывает «ненужные толки». Некоторые слуги отказывались прислуживать ему, находя любые предлоги, чтобы избежать даже случайного контакта. Офицеры, что прежде говорили с ним на равных, теперь держались на расстоянии. Дворец сжимал кольцо вокруг него, и Чимин чувствовал это с каждым днём всё сильнее.       В один из вечеров Чонгук всё же попытался прорваться через этот невидимый барьер. Ждал, когда стемнеет, надеясь, что после ужина ему удастся найти хотя бы короткий миг, чтобы просто поговорить. Но стоило ему выйти из своих покоев, как его остановил один из министров.       — Ваше Высочество, — голос был вежливым, но твёрдым, — король ждёт вас.       Это было ложью, ведь Король не звал его. Это был вновь парламент. Принц понимал. Они понимали. Чонгук не пошёл, но и Чимина той ночью он так и не увидел.       Время шло. Первые недели превратились в первый месяц. Офицер оставался во дворце, но каждый день его присутствие становилось всё более некомфортным для окружающих. Казалось, сам воздух здесь отторгал его. Альфа знал, что мог бы уехать. Но не делал этого, просто держался. За что — и сам не знал. Или знал, но боялся признаться. Потому что каждый раз, когда слышал чей-то шаг за дверью своих покоев, его сердце замирало в надежде, что это был наследный принц. Но это никогда не был Чонгук.       Пресса гудела, словно потревоженный улей. Газеты, журналы, новостные издания, радиопередачи — все взорвались заголовками, словно подхватив новый виток интриги, которой жадно хотели насытиться. «Тайный жених принца», «Скандал во дворце», «Любовь против Монархии» — один заголовок звучал громче другого, каждое издание пыталось превзойти конкурентов в драматичности подачи материала.       Некоторые журналисты пытались представить это как романтическую историю, историю принца, что осмелился бросить вызов устоям ради любви. Они сравнивали Чонгука с героями древних легенд, писали о его смелости, о его решимости пойти против системы, которой подчинялись все его предки. «Принц выбирает сердце, а не Корону», — писали газеты, упиваясь возможностью показать Монархию в новом свете, как что-то живое, подверженное настоящим человеческим чувствам. Но были и другие. Те, кто видел в этом угрозу. Те, кто считал, что это — не просто скандал, а подрыв самого фундамента Монархии. Они обвиняли наследного принца в безответственности, говорили, что тот думает не о народе, а о своих желаниях, что его юношеская наивность ослепила его настолько, что он готов принести Королевство в жертву своей любви.       «Сможет ли человек без титула стать частью королевской семьи?»       «Должен ли офицер отказаться от претензий?»       «Любовь — слабость Монархии?»       Эти вопросы витали в воздухе, их обсуждали в самых разных кругах — от простых людей до членов парламента, от аристократии до военных. Знать была расколота. Одни уважали Чимина. Знали, кем тот был, знали, что он потерял и через что прошёл. Его прошлое, служба, имя — пусть и без титула — внушали им уважение. Пак был не просто офицером, а человеком, который добился всего сам, человеком, который выбрал путь чести и верности, несмотря на потерю своей страны. Его имя знали в военных кругах, о его подвигах ходили истории среди моряков, а его тактика и умение вести корабль через самые сложные воды вызывали уважение даже у врагов.       Некоторые видели в этом союз.       Королевский флот всегда был символом мощи, но никто не отрицал, что Карсалия — страна, которой служил Чимин — обладала одной из самых сильных наёмных армий на море. Их флот не раз приходил на помощь Монархии, их командующие держали позиции в самых сложных битвах, а некоторые капитаны, что сейчас заседали в военном совете, воевали бок о бок с Чимином на Исланских землях и видели его в деле. Они не могли не признать очевидное: он был одним из лучших. И если Пак станет частью королевской семьи, если останется здесь, если его можно будет переманить на службу под Корону, то этот союз перестанет быть просто любовной историей. Он приобретёт силу. На закрытых встречах капитаны флота обсуждали это.       «Если он будет служить здесь, это только усилит наш флот».       «Он хороший тактик, знает море, его знания могут быть полезны».       «Монархия не теряет, если приобретает таких людей».       Но были и те, кто считал, что всё это не имеет значения. Для них Пак Чимин был никем. Да, его уважали как офицера, но этого было недостаточно. Его происхождение не давало ему никакой власти, и он не представлял никакой выгоды для Короны. Он не мог укрепить политические позиции страны, не мог заключить выгодный союз, не мог принести с собой ничего, кроме своей любви к наследному принцу.       «Он должен был отказаться».       «Если бы он действительно любил его, то ушёл бы».       «Какой офицер думает о браке с принцем, а не о своей службе?»       Эти слова звучали чаще, чем хотелось бы. Чонгук видел все эти статьи. Он не читал их, но они находили его сами — в голосах советников, в скупых замечаниях министров, в скрытых взглядах аристократии. Принц чувствовал это напряжение, чувствовал, как воздух во дворце становится всё более тяжёлым, как его свобода, которая и так всегда была ограниченной, теперь превращалась в клетку, в которой он был не просто запертым — за ним наблюдали, за ним следили, его оценивали, будто был фигурой на шахматной доске, а не человеком, который просто хотел любить.       Король Раон был терпеливым человеком. Мужчина никогда не торопился с решениями, никогда не позволял эмоциям затмевать холодный рассудок, но этот вопрос не давал ему покоя. Дворец гудел, знать разделилась, пресса уже нарисовала два десятка сценариев развития событий, а наследный принц… Чонгук не отступал. Его сын был упрямым, и чем больше Монархия пыталась удержать его в рамках традиций, тем яростнее тот сопротивлялся. Он выслушивал доводы министров, холодные аргументы совета, учтиво кивал, когда кто-то говорил о выгоде, которую Корона могла получить, если бы его союз был заключён по правилам, но стоило ему остаться с отцом наедине — все формальности исчезали. Отец и сын спорили. За закрытыми дверьми, в поздние ночи, когда Король вызывал сына к себе, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Чонгук говорил, что любит. Раон отвечал, что любовь — это не валюта, которой можно купить уважение парламента. Чонгук говорил, что Чимин — не просто человек без титула, он офицер, уважаемый в военных кругах. Раон указывал на то, что даже уважаемый офицер не делает брак Монархии политически выгодным. Чонгук говорил, что Корона — это не клетка. Раон смотрел на него с тенью усталости в глазах.       — Ты прав. Это не клетка. Это большая ответственность.       Они ходили по кругу. Каждую ночь этот разговор повторялся, и каждый раз они выходили из него с новыми аргументами, но с тем же итогом: Чонгук уходил, сжимая кулаки, злой, разочарованный, раздавленный ощущением, что его слышат, но не слушают; Раон оставался в кабинете, задумчиво глядя на бумаги перед собой, понимая, что этот брак — не просто каприз юного принца, но и прецедент, который может перевернуть вековые традиции. Они оба не сдавались. Но ночь, когда всё изменилось, пришла внезапно. Разговор был намного сложнее. Чонгук больше не пытался убеждать, просто говорил открыто, прямо, не выбирая слов.       — Если Корона должна украсть у меня последнее, что делает меня счастливым, то, может быть, мне не стоит быть её наследником вовсе?       Слова прозвучали слишком остро. Слишком громко. Раон замер. Сын смотрел на него с вызовом.       — Ты хочешь отречься?       — Я хочу жить.       На мгновение король увидел в нём себя. Молодого, упрямого, горящего желанием идти своим путём. Раон вспомнил свою молодость, вспомнил, как в нём тоже кипела кровь, как его заставили принять решения, которые не хотел принимать, как однажды тоже стоял перед выбором между долгом и сердцем. Мужчина знал, чем всё закончилось тогда. И знал, чем это закончится сейчас. Поэтому на следующее утро, выходя к прессе, чётко произнёс:       — Монархия примет решение, которое будет верным для Короны и страны.       Это значило, что ничего ещё не решено. Но Чонгук знал: лед тронулся. Политика никогда не была игрой чувств. Она не оставляла места для любви, не прощала слабости, не терпела импульсивных решений. Она была холодной, расчётливой и беспощадной к тем, кто пытался подчинить её своим желаниям. Чонгук это понимал, знал, что быть наследным принцем — значит быть фигурой на шахматной доске, чьи движения определяет не сердце, а разум, не эмоции, а выгода. Но даже осознавая это, не мог смириться с тем, как бездушно Монархия обращалась с его судьбой.       Парламент был непреклонен:       — Брак должен быть выгодным.       — Человек без титула не может стать супругом наследного принца.       — Этот союз угрожает стабильности Монархии.       — Что скажут союзные державы?       — Как отреагирует народ?       — Какую выгоду получит страна?       Эти слова звучали снова и снова, одни и те же доводы, одна и та же непробиваемая позиция. Чонгук чувствовал себя не человеком, а вопросом, требующим правильного ответа. Все говорили о том, что правильно для Короны, для страны, для будущего династии. Но никто не спрашивал, что правильно для него. Обсуждения длились неделями. Закрытые заседания, тайные переговоры, долгие споры между министрами. Чонгук не всегда имел право присутствовать, и это злило его сильнее всего. Они решали его судьбу. Они обсуждали его личную жизнь, его чувства, его право любить — и делали это без него.       — Вам стоит быть терпеливее, Ваше Высочество, — сказал один из советников, когда Чонгук в очередной раз потребовал объяснений.       Но терпение было роскошью, которой омега не мог себе позволить.       Ведь Чонгук видел, как дни ускользают из рук. Видел, как Чимин остаётся во дворце, но находится в изоляции, отрезанный от жизни, от него. Видел, как придворные сторонятся офицера, как слуги избегают встречаться взглядом, как даже военные, что когда-то служили с ним, теперь ведут себя подчеркнуто сдержанно. Омега чувствовал напряжение, чувствовал, как воздух во дворце становится тяжелее с каждым днём, как его свобода, которой и так не было, теперь превращается в клетку, в которой он был не просто заперт — за ним следили, его оценивали, за его спиной выносили приговор. И тогда понял, что не может больше быть только принцем. Он должен быть чем-то большим. Должен быть наследником, который умеет бороться за то, что ему дорого. Чонгук начал активно участвовать в политике.       Сначала принц просто присутствовал на заседаниях, даже если не имел права голоса. Сидел в конце зала, внимательно слушал каждое слово, запоминал, кто против него, кто за, кто колеблется, кто готов к компромиссу, а кто не отступит ни при каких обстоятельствах. Затем начал учиться. Не тому, чему его учили с детства, а тому, о чём говорили за закрытыми дверями. Разбирался в экономике, в торговых союзах, в военных контрактах, в дипломатических переговорах. Запоминал, как работают министры, строится политическая игра, принимаются решения. И впервые осознал, насколько тяжело быть наследником. Когда твоя жизнь не принадлежит тебе. Когда каждый твой шаг — это шаг для Короны, а не для тебя. Когда ты вынужден доказывать своё право любить. Но омега не собирался сдаваться. Чонгук вошёл в кабинет отца, не дождавшись разрешения, и, едва за ним закрылись двери, сжал кулаки, еле сдерживая гнев. Он не должен был говорить так резко, не должен был позволять эмоциям взять верх. Но после последнего заседания больше не мог молчать.       — Ты сказал, что Монархия примет решение, но не такое же жестокое, как это! — Голос дрожал, но не от слабости — от ярости. — Ты не можешь просто сделать его никем! Ты хоть представляешь, как это ударит по нему? Он и так страдает, отец!       Раон не сразу поднял взгляд от бумаг. Король выглядел уставшим, но голос его был холоден и рассудителен:       — Корона принимает решения, основываясь на интересах страны. Это не вопрос эмоций, Чонгук. Это вопрос стабильности.       — Стабильности? — омега горько усмехнулся. — Ты говоришь о стабильности, а я говорю о человеке, который пожертвовал всем ради меня! Который отдал бы свою жизнь за это Королевство, даже не будучи его частью! Но ты и парламент решили, что Чимин не достоин даже звания! Даже статуса! Он будет просто моим супругом? Какой-то тенью? Ты понимаешь, что это для него?       Раон отложил бумаги, тяжело выдохнул.       — Он знал, на что идёт.       — Он?! — Чонгук буквально метнул в отца испепеляющий взгляд. — Он знал? Или ты решил за него, как всегда решаешь за меня?       Король прищурился, глядя на сына с явным предупреждением, но Чонгук продолжал:       — Ты хочешь, чтобы он отдал за меня всё и остался никем? Чтобы Чимин просыпался в этом дворце каждое утро и знал, что его имя ничего не значит? Ты хочешь, чтобы он чувствовал себя брошенным, как и все эти месяцы? Он боролся, ждал, а теперь ты хочешь просто стереть его имя из истории!       Раон поднялся, его взгляд стал твёрже.       — Ты должен думать не только сердцем, но и разумом. Это Корона, а не личное счастье.       — Но что толку от Короны, если я не могу выбирать, с кем мне быть рядом?!       В комнате повисла напряжённая тишина. Король смотрел на сына долго, изучающе, словно пытался понять, когда тот так вырос. Когда из юного принца, который всегда почтительно склонял голову, Чонгук превратился в человека, готового бросить ему вызов.       — И что же ты предлагаешь?       — Что угодно, только не это! — Чонгук шагнул ближе. — Ему нужен статус. Хоть какой-то! Ты хочешь сделать его никем, а я не позволю!       Раон склонил голову, задумчиво потерев висок.       — Ты ведёшь себя слишком эмоционально. Это не обсуждение, Чонгук, это политика.       — Чёртова политика! — Чонгук сжал кулаки. — Эта чёртова политика, в которой чувства никогда не учитываются! Если так, может, мне просто сбежать? Сбежать в море вместе с ним?! Меня ведь никто не найдёт, а ты останешься с младшим сыном. Что скажешь, отец? Ты готов посадить на трон двенадцатилетнего инфантильного мальчишку?       Раон прищурился.       — Ты угрожаешь мне?       — Нет. Я просто пытаюсь напомнить тебе, что тебе повезло, что я пошёл в тебя, а не в мать! Потому что если бы я был хоть немного мягче, я бы уже давно сбежал.       Король Раон смотрел на сына долго, напряжённо. В его глазах читалась не злость. Не ярость. А скорее… понимание. Понял ли он, что это уже не просто спор? Что это борьба?       — Тебе не стоило бы говорить со мной в таком тоне, Чонгук.       — Мне не стоило бы бороться за право быть счастливым?       Король вздохнул, будто вся тяжесть Короны в этот момент легла на его плечи.       — Я подумаю над этим.       Чонгук резко вскинул голову.       — Что?       — Ты слышал меня, — Раон смотрел на него всё так же строго, но теперь в его голосе не было той же холодной уверенности, что и прежде. — Я подумаю. Но не смей давить на меня, как давишь сейчас.       Чонгук хотел что-то сказать, но затем просто кивнул. Этого было достаточно. Пока что. Наследный принц не мог успокоиться. Его грудь сдавливало от злости, бессилия и ярости, что кипели внутри, прожигая его изнутри, оставляя после себя только обугленные края эмоций, которые он не мог контролировать. Всё внутри него кричало, требовало выхода, требовало действия, но он был заперт в этих стенах, в этих правилах, в этой проклятой монархии, что снова и снова напоминала ему, что он — не человек, он — наследник.       Омега ходил из угла в угол, хватал вещи, которые попадались под руку, и просто кидал их в стены, мебель, пол, выплёскивая ту боль, что загнала его в угол. Слышал звон фарфора, чувствовал, как что-то разбивается в дребезги, но это не давало облегчения. Только напоминало о том, что внутри него уже давно всё сломано. Корона хотела отнять у Чимина всё. Она уже лишила его дома, прошлого, титула. И теперь собиралась отнять у него даже самоуважение. Сделать из него пустую оболочку, мужчину без имени, без силы, без смысла. Человека, чья единственная роль — быть рядом, быть «под стать», быть удобным. Но Чимин никогда не был таким. Он не был просто кем-то, кого можно было поставить рядом и забыть. И Чонгук не позволял себе забыть. Каждый раз, когда думал о будущем, его мысли возвращались к этому: Чимин — не просто человек, которого он любит. Чимин — человек, который должен быть свободен. И это делало всё ещё хуже. Это было несправедливо. Это было жестоко. Это было невыносимо. А самое страшное — омега ничего не мог сделать. Не сейчас. Не здесь. Или мог? Чонгук знал только одно: он не мог больше чувствовать эту беспомощность. Просто не мог стоять в стороне, наблюдая, как судьба, словно беспощадный палач, рубит всё, что для него важно. Корона всегда диктовала правила, ставила его в рамки, но на этот раз это касалось не только его. Это касалось их.       Принц вдохнул слишком резко, ощутив, как больно сдавило лёгкие, как сердце застучало в висках, отдаваясь гулким эхом в голове. Взгляд невольно упал на стол, где лежали его часы — фамильные, с выгравированным гербом, символом его рода, ответственности, оков, что впивались в его запястья, не давая шагнуть в сторону. Он сжал их в ладони, крепко, до побелевших костяшек, словно пытался сломать не только металл, но и то, что они значили. А затем, в одно мгновение, без раздумий, запустил их в стену. Дверь открылась. Лёгкий звук движения, едва слышный выдох, резкий шаг назад — и часы ударились о стену всего в паре сантиметров от лица Чимина.       Тишина, накатившая внезапно, плотная, тяжелая, будто воздух в комнате вдруг стал густым, непроходимым. Чонгук застыл, пальцы дрожали, дыхание сбилось. Чимин смотрел на него так же широко распахнутыми глазами. Между ними было всего несколько шагов, секунд. Но в этих секундах Чонгук увидел всё: напряжённую линию плеч Чимина, его быстрый, шумный вдох, тень усмешки, что мелькнула на лице, прежде чем исчезла, сменившись чем-то другим. Чем-то острым, глубоким. Омега только что мог его ранить. Того, ради кого был готов отдать всё.       — Всё хорошо? — Спросил офицер, его голос был одновременно серьёзным и насмешливым, будто пытался понять, только что в него действительно что-то бросили или это была случайность.       — Боже… Чимин! — Чонгук вскрикнул, резко подлетая к нему, в панике обхватывая его лицо руками, осматривая. — Ты в порядке? Я… я тебя не задел?!       Принц торопливо, судорожно осматривал офицера, будто пытался глазами прочесть малейшие признаки боли, убедиться, что всё в порядке, что не сделал что-то непоправимое. Пальцы пробежались по щекам, задержались на скуле, спустились к вискам, затем к шее, плечам, рукам, его ладони сжимали ткань чужого пиджака, словно хотели убедиться, что Чимин перед ним настоящий. Что он не ранен. Что не ушёл. Что стоит здесь, прямо перед ним.       — Ты… — его голос дрожал, но не смог договорить.       Чимин засмеялся. Громко. Искренне. Разрывая густую тишину этой комнаты смехом, в котором было слишком много эмоций. Альфа покачал головой, чуть наклоняясь к нему, и, прежде чем Чонгук успел осознать, что происходит, перехватил его запястья. Просто взял его за руки и притянул к себе. Чонгук моргнул, не понимая.       — Нет, не задел, — усмехнулся Чимин, не отпуская его. — Но я давно хотел это сделать.       И альфа обнял его. Так крепко, будто хотел прижать его к себе навсегда. Так, будто в этих объятиях не было ни прошлого, ни будущего — было только сейчас. Руки Чимина обхватили его спину, тёплые ладони ложились так уверенно, так естественно, будто они принадлежали только ему. Он прижал его чуть ближе, пальцы мягко скользнули вверх по лопаткам, его дыхание затерялось где-то в прядях волос Чонгука, а затем чуть сильнее сжал руки на его теле, словно хотел убедиться, что он не исчезнет.       Чонгук замер. Просто остановился. На несколько секунд всё замерло. Грудь Чимина поднималась и опускалась в такт его дыханию, его тепло было повсюду, запах окутывал, смешиваясь с запахом его парфюма, дворца, с запахом их общей истории. Чонгук сдался. Сжал веки, опускаясь в эти объятия так, будто наконец нашёл то, что искал. Чонгук затаил дыхание, ощущая, как тепло чужого тела пробирается под кожу, как этот запах — терпкий, пропитанный солью и чем-то родным — заполняет его лёгкие. Омега не знал, сколько времени они так стояли, просто слушая, как их сердца бьются слишком быстро, слишком сильно. Закрыл глаза, губы чуть дрогнули, пальцы инстинктивно сжались на чужом пиджаке, не позволяя отстраниться, будто если ослабит хватку — Чимин исчезнет.       — Как… как ты здесь оказался? — Его голос был чуть хриплым, он даже сам удивился, насколько тихо прозвучал этот вопрос.       Чимин не спешил отвечать. Он чуть медленнее провёл рукой по его спине, выдыхая, затем улыбнулся, чувствуя, как напряжение немного спадает.       — Пару часов назад я нашёл одну карту на своём столе, — произнёс с лёгким смешком.       Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и нахмурился.       — Карту?       — Карту. С нарисованными тайными ходами, — альфа пожал плечами, словно это было что-то самое обычное в его жизни. — Вот и блуждал по ним в надежде прийти туда, где моё сердце.       Принц уставился на него, моргая, пока не заметил нечто странное.       — Чимин…       Он сузил глаза, всматриваясь, а затем его губы дрогнули, едва сдерживая смех.       — Что? — Офицер посмотрел на него с лёгким недоумением.       Чонгук не ответил сразу, медленно протянул руку, мягко провёл пальцами по его волосам, а затем, ухмыльнувшись, вытянул оттуда тонкую паутинку, что запуталась в его тёмных прядях. Чимин удивлённо моргнул.       — Ты… серьёзно?       — Абсолютно.       Принц не выдержал и рассмеялся. Чисто, искренне, впервые за долгое время. Он убрал остатки паутины, всё ещё хихикая, а Чимин лишь смотрел на него, чувствуя, как внутри него распускается что-то тёплое.       — Я пробирался по этим ходам ради тебя, а ты смеёшься.       — А как тут не смеяться? Ты выглядишь так, будто только что выполз из подземелья.       Чимин фыркнул, но глаза его улыбались.       — Я, между прочим, рисковал своей жизнью.       — Жизнью?       — Ну… своей чистотой, во всяком случае.       Чонгук рассмеялся громче, качая головой.       — Ты — безумец, Пак Чимин.       Чимин чуть склонился ближе, его голос стал тише.       — Твой безумец.       И Чонгук перестал смеяться, потому что в этот момент его сердце сделало что-то странное. Оно дрогнуло. Чимин переплёл их пальцы, легко, без принуждения, но уверенно, словно закрепляя эту связь, словно напоминая, что он рядом. Затем мягко, но настойчиво усадил принца на кровать, сам устроился рядом, так близко, что тёплый, терпкий аромат соли и яблок окутал Чонгука, заставляя его дыхание выровняться.       — И так, чего это ты тут бушевал? — Лукаво спросил офицер, склонив голову набок, наблюдая за ним с лёгкой, но очевидной заботой.       Чонгук опустил взгляд, их сцепленные пальцы казались слишком правильными, слишком естественными, но внутри него всё ещё бурлило раздражение, боль и бессилие.       — Они хотят забрать у тебя всё, и я не готов к этому.       Голос прозвучал с хрипотцой, будто за эти часы он прокричал всё, что мог, но его всё ещё было недостаточно. Чимин тихо выдохнул, чуть крепче сжав его ладонь, но не грубо — так, чтобы тот ощутил уверенность, которая лилась от него, словно несокрушимая волна.       — Зато я готов.       Принц резко вскинул на него взгляд, карие глаза полыхнули эмоциями, но Чимин не дал ему вставить ни слова.       — Послушай, Чонгук, если я сделал этот шаг, то я знал, на что шёл изначально, — он говорил спокойно, размеренно, без намёка на сомнение. — Я понимал, какие последствия меня ждут, я взвешивал каждое решение, я принял это не в порыве эмоций, а осознанно. Я пришёл во дворец, зная, что меня сочтут чужаком, будут ненавидеть, попытаются оттолкнуть. И я всё равно пришёл, — Чонгук стиснул зубы, отворачиваясь, но Чимин осторожно коснулся его подбородка, разворачивая лицо к себе. — Я готов был потерять всё, если взамен получу хотя бы одно, — он сделал паузу, его взгляд цеплял его, прожигал насквозь, — я хотел, чтобы тот человек, который целый год писал мне письма, который ночами искал мой силуэт за горизонтом, который так упорно надеялся, что однажды я вернусь… не был с кем-то, кроме меня. Понимаешь? Это важнее.       Чонгук смотрел на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, что на миг даже забыл, как дышать. Чимин провёл пальцами по его руке, касаясь запястья, затем линии предплечья, словно запоминая этот момент кожей.       — Остальное неважно. Главное, чтобы ты был рядом.       И в этот миг Чонгук понял. Все его страхи, переживания, весь этот хаос — были только внутри него. Потому что Чимин никогда не сомневался. Чонгук разомкнул их переплетённые пальцы, медленно, но уверенно, а затем, не давая себе времени на сомнения, коснулся чужого лица ладонями. Его пальцы прошлись по скулам, задержались на подбородке, ощутили тепло кожи, прежде чем он порывисто притянул Чимина ближе, поцеловав его так, как хотел уже слишком долго. Это не был осторожный несмелый или робкий поцелуй. Это было нечто большее. Это была жажда, что копилась месяцами. Нетерпение, что сковывало его сердце. И сожаление, что они потеряли слишком много времени. Он поцеловал его, потому что не мог больше ждать. Потому что ему было плевать на всё. Офицер поспешно отстранился, тяжело дыша, схватив его запястья, взгляд был напряжённым, голос — едва сдержанным.       — Чонгук… Нам нельзя.       — Плевать.       Принц смотрел прямо, без тени сомнений, его глаза были полны огня, а дыхание сбивалось от эмоций, что переполняли его.       — Вдруг они не дадут соглашение? — Омега говорил быстро, в запале, потому что знал: если сейчас отпустит, если позволит страху взять верх, то завтра может стать слишком поздно. — Тогда мы сбежим.       Чимин замер.       — Что?       — Мы сбежим в море, Чимин.       Принц держал его лицо в ладонях, взгляд был пронзающим, живым, наполненным отчаянной решимостью.       — Если Корона не позволит нам быть вместе, то пусть идёт к чёрту, — Чимин молчал, не двигаясь. — Я готов оставить всё. Готов сбежать. Готов потерять титул, трон, имя, чтобы просто быть с тобой. Но сейчас, после столь долгого терпения… — Он наклонился ближе, губы почти касались чужих. — Сейчас я хочу почувствовать аромат соли на своих губах.       Чимин выдохнул, его пальцы сжались на простынях, прежде чем закрыл глаза, его голос был хриплым.       — Ты будешь пахнуть мной, Чонгук.       Принц улыбнулся — дико, смело, по-настоящему.       — Это будет вызов всем.       И прежде чем Чимин успел что-то ответить, прежде чем смог вновь напомнить ему о правилах, омега притянул его обратно. Чимин сдался, в какой-то момент просто перестал бороться с тем, чего хотел сам. Его руки, до этого сжавшие простыни, поднялись, скользнули по бокам омеги, обхватили его талию и притянули ближе, словно не оставляя выбора. Словно говоря: «Если ты хочешь быть смелым, если хочешь бросить вызов, то будь готов к тому, что я приму его».       Альфа ответил на поцелуй — жадно, горячо, по-настоящему. Это больше не было запретным касанием, больше не было украденным моментом или случайным столкновением губ. Это было осознанно, жёстко, без остатка. Чонгук застонал в губы, отстранился всего на секунду, тяжело дыша, а затем встал на колени на кровати, разрывая ту пропасть, что всегда их разделяла. Чимин не ожидал этого. Не ожидал, что омега вдруг толкнёт его, заставляя опуститься на простыни, что навалится сверху, посмотрит на него так, как никогда раньше. В его глазах было что-то дикое, что-то, что закипело внутри ещё тогда, когда понял, что Чимин вернулся не ради Короны, а ради него.       Омега наклонился, его губы снова нашли чужие — жарко, смело, без лишней осторожности. Он больше не хотел быть осторожным. Чимин вздрогнул, но поддался, приоткрыл губы, позволил поцелую стать ещё глубже, ещё смелее. Скользнул ладонями по спине принца, прошёлся кончиками пальцев по позвоночнику, ощущая, как кожа вздрагивает от его прикосновений. Провёл ладонью по талии, по бокам, сжал бёдра, вжимая его в себя ещё сильнее, словно не верил, что всё это сейчас происходит.       Чонгук выгнул спину, его дыхание сорвалось, вылилось в короткий, глухой вдох прямо в чужие губы. Чимин чувствовал, как его сердце колотится слишком громко, как его тело требует большего, пальцы сжимают тонкую ткань рубашки, не позволяя ему уйти. Они могли остановиться. Должны были. Но не сделали этого. Потому что не могли. Потому что за все эти долгие недели разлуки, запретов, взглядов, вынужденного молчания и ожидания — они сгорали. Чонгук чувствовал это каждой клеточкой, каждым порывистым вдохом, каждым прикосновением, что заставляло его дрожать. Он не мог больше терпеть. Слишком долго их держали врозь, слишком долго сдерживал себя, пока не почувствовал, что просто не в силах. Его пальцы сами потянулись к чужой рубашке, торопливо, нетерпеливо. Ещё пуговица. Ещё одна. Ещё… Но не успел. Чимин перехватил, его рука крепко сжала подбородок, не грубо, но достаточно, чтобы заставить его замереть.       — Нет.       Голос был низким, срывающимся, полным чего-то тёплого, но непреклонного. Чонгук распахнул глаза, смотря в потемневшие, напряжённые, слишком серьёзные глаза напротив.       — Чимин…       — Нет, Чонгук.       Офицер не позволил сказать больше, просто взял того в охапку, резко, уверенно, заставляя смешно пискнуть от неожиданности, и в следующую секунду перевернул, опрокинул на простыни и навис сверху. И всё замерло. Чонгук смотрел на него, встревоженный, взволнованный, измотанный этой долгой разлукой. Но Чимин только закрыл глаза и глубоко вдохнул, прижимаясь лицом к его шее, вдыхая запах лета и липового цветка. Омега дёрнулся, но офицер его не отпустил.       — Просто… — голос был тише шёпота. — Просто полежи рядом.       Он накрыл его ладонь своей, переплетая их пальцы, позволил себе расслабиться впервые за много недель. И Чонгук вдруг понял, что этого было достаточно. Достаточно того, что они вместе. Достаточно того, что он чувствует его запах. Достаточно того, что может запустить пальцы в мягкие, чуть спутанные чёрные волосы, вдохнуть аромат соли и яблок, позволить сердцу успокоиться. Просто быть рядом. И, чёрт возьми, омега не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым.

***

      Чонгук сидел за длинным столом в зале заседаний, скрестив пальцы перед собой, едва сдерживая волнение, что нарастало внутри, подобно грозе, собирающейся над горизонтом. Впервые за два месяца он ощущал, как его тело буквально ломит от усталости, каждый мускул напряжён, а сознание уставшее, измождённое, балансирует на грани полного истощения. Последние недели были мучительными: бесконечные обсуждения, столкновения с министрами, долгие разговоры с отцом, попытки уговорить, настоять, доказать, что этот брак не ошибка, что он — выбор сердца, а не просто каприз. Чонгук провёл десятки часов, отстаивая это право, выбиваясь из сил, объясняя и доказывая, но сейчас всё зависело не от него.       Парламент принимал окончательное решение.       Они находились в одном из самых величественных залов дворца, где каждое слово, произнесённое в этих стенах, имело силу, где принимались судьбоносные решения, где однажды решилась его собственная судьба, когда он был всего лишь ребёнком. Здесь не было места эмоциям, не было места чувствам. Здесь существовал лишь холодный расчёт. Пак находился рядом, чуть позади принца, не имея официального места за столом, но присутствовал. Это само по себе уже было вызовом, но Король допустил его сюда, и это означало, что его голос, пусть негласно, но был услышан. Офицер не вмешивался, не говорил ни слова, но его взгляд был цепким, внимательным, изучающим каждого, кто сидел за этим столом, каждого, кто решал его судьбу, судьбу их брака, судьбу всего, что он когда-либо имел и к чему стремился. Ему не нужно было говорить вслух, Чонгук чувствовал его напряжённость, видел, как его пальцы сжаты в кулаки, как плечи напряжены. Он не показывал волнения, но Чонгук знал — для него это было ничуть не легче.       Комната была наполнена тяжёлым, давящим молчанием, густым, как вязкий туман перед бурей. Министры сидели в строгих позах, их взгляды скользили по документам, но мысли были сосредоточены на одном. Кто-то нервно постукивал пальцами по столу, кто-то украдкой бросал взгляды в сторону Короля, ожидая его слов, а кто-то уже заранее вынес вердикт, в котором не было места для любви. Здесь любовь не была аргументом. Здесь она не имела веса. Здесь существовали только Корона, политика и государственный интерес.       Король Раон, облачённый в тёмный парадный мундир, величественный, непоколебимый, занял своё место во главе стола. Его присутствие само по себе излучало силу, его осанка, его взгляд — всё говорило о том, что перед ними правитель, для которого долг всегда стоял выше чувств. В его глазах не было ни гнева, ни холодности — лишь усталость. Усталость человека, который всю жизнь ставил долг выше семьи. Чонгук смотрел на него, и сердце болезненно сжалось. Он понимал. Он всегда понимал. Но это не означало, что он примет то, что собирался услышать.       — Сегодня мы завершаем обсуждение брачного союза наследного принца. — Тон был строгим, официальным, но Чонгук уловил в нём что-то большее. — Монархия приняла своё решение.       Принц почувствовал, как его сердце пропустило удар. В зале кто-то тихо закашлялся. Несколько министров выпрямились в креслах, ожидая приговора. Раон медленно перевёл взгляд на сына.       — Брак будет заключён, — воздух в зале сгустился. На какие-то секунды показалось, что никто даже не дышит. Но прежде чем принц успел что-то сказать, король продолжил. — Но Пак Чимин не получит титул принца. — Эти слова упали на пол, словно разбитое стекло. — Он не будет носить королевский титул, не будет участвовать в управлении страной, не получит власти. Его имя не станет частью Короны.       Это был компромисс. Но это был болезненный компромисс. В зале возникло напряжённое шевеление. Одни министры переглянулись, другие удовлетворённо кивнули — в их глазах читалось облегчение. Они проиграли в одном, но выиграли в другом. Чонгук сжал кулаки.       — Нет.       Он не осознал, что сказал это вслух, пока не почувствовал, как на него обратились десятки взглядов.       — Чонгук, — голос отца был предупредительным.       — Нет, отец, — принц встал. — Вы говорите, что позволяете мне жениться. Но в каком статусе вы оставляете моего супруга? Человеком без титула? Без права называться частью Монархии и быть записанным в истории? Вы действительно считаете это справедливым? — Его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась боль. — Вы отбираете у него всё. Лишаете его даже возможности быть признанным. Вы оставляете его просто как моего спутника. Как человека, которого не примут всерьёз. Как того, кто всегда будет стоять в тени.       В зале повисло тяжёлое молчание.       — Ваше Высочество… — впервые за весь вечер заговорил Чимин. Он не вмешивался до этого момента. Не хотел. Но больше молчать не мог.       — Не нужно, — Чонгук резко повернулся к нему. Чимин смотрел прямо на него, в глазах — понимание, терпение. Он хотел остановить его, успокоить, но принц только сильнее сжал кулаки. — Нет, Чимин. Не позволю.       И прежде чем кто-либо успел его остановить, он ударил кулаком по столу. Глухой звук раскатился по залу, заставляя министров вздрогнуть.       — Вы хотите, чтобы я отказался? Чтобы я принял ваше решение и согласился с тем, что человек, которого я люблю, должен остаться в тени? — Он смотрел на отца с вызовом. — Тогда, может быть, мне стоит просто уйти? Уйти из дворца, сбежать туда, где Корона не сможет дотянуться до меня? В море, например? Ты ведь знаешь, отец, что ты не найдёшь меня, если я этого не захочу.       В зале воцарилось полное молчание. Раон сжал губы, его пальцы замерли на столе.       — Ты вновь угрожаешь мне, Чонгук? — Его голос был низким, но в нём чувствовалась опасная нотка.       — Я вновь говорю тебе правду, — принц выдохнул, не отводя взгляда. — Ты сказал, что Монархия примет решение, но не такое же жестокое, как то, что было на последнем заседании. Ты только представь, как это ударит по нему. Он и так страдает, отец. Страдает от того, что эта любовь ничего не может дать этой чертовой Короне.       Чимин смотрел на него, видя, как он горит, сражается, выкладывает перед всеми свою душу, свою боль. Он видел, как принц борется не только за него, но и за право выбирать, за право быть счастливым. Это было больше, чем просто брак. Это было о свободе. Чонгук выпрямился, поднял голову и посмотрел прямо в лица министров, ощущая, как в нём кипит глухая злость, подавляемая неделями. Они действительно думали, что могут вот так просто отвергнуть его решение? Думали, что смогут сломить его, поставить перед фактом и заставить принять вердикт без сопротивления? Принц глубоко вдохнул, прежде чем заговорить, его голос был твёрдым, ровным, звучал уверенно и властно, как и подобает будущему Королю.       — Вы говорите, что этот брак не выгоден для Короны, что Пак Чимин не может быть моим супругом, потому что не несёт никакой пользы. Но вы забываете, кто перед вами, — омега скользнул взглядом по рядам заседающих, видя, как некоторые слегка нахмурились, уловив в его тоне вызов. — Вы забываете, что этот человек — не просто офицер флота другой державы. Не просто солдат. Это человек, который воевал за мир на наших границах, чьи решения спасли сотни наших людей. Он был тем, кто участвовал в штурме Исланских земель, кто защищал союзников Короны. Или вы хотите сказать, что его заслуги для Монархии и армии ничтожны?       В зале повисла тишина. Министры переглянулись.       — Ваше Высочество… — осторожно начал один из них, но Чонгук не дал ему вставить слово.       — Вы утверждаете, что Пак Чимин не может носить титул, потому что не является частью Короны. Но скажите, разве Корона не основана на заслугах? Разве не вы, господа, в своих докладах зачитывали его имя, называя его лучшим стратегом, чья репутация в военном кругу заслуживает уважения? Или эти слова теряют свою ценность, когда дело касается не только политики, но и любви?       Он видел, как несколько человек отвели взгляды. А один из капитанов флота, присутствующих в зале, слегка качнул головой, не скрывая одобрения.       — Вы требуете, чтобы я женился по расчёту, но скажите, в чём выгода такого союза, если человек, связанный с Короной, не будет предан ей? Разве не лучше союз с тем, кто уже доказал свою верность Монархии не словами, а делами? Вы боитесь, что он не подойдёт для этой роли? Тогда я вас спрашиваю: кому из присутствующих вы бы доверили свою жизнь на поле боя больше, чем тому, кто уже не раз спасал её?       Чонгук поднялся, скользнул взглядом по всем, кто сидел за столом. В глазах некоторых министров появилось напряжение, другие же продолжали сохранять нейтральность.       — Корона существует для народа, для страны. Она не должна служить только политике, потому что, если Монархия перестанет видеть людей, то однажды народ перестанет видеть в ней смысл. Я не требую привилегий, я не прошу сделать его правителем, но я не позволю вам сделать его никем, — он перевёл взгляд на короля. — Отец, ты сказал, что Монархия примет решение, которое будет верным для Короны и страны. Ты действительно считаешь, что лишение человека всего, что тот построил своим трудом, будет правильным решением?       Король молчал. Впервые за весь этот долгий и выматывающий разговор он не ответил сразу. Он лишь смотрел на своего сына, внимательно, пристально, оценивая не только его слова, но и его стойкость, решимость и силу. Сегодня он увидел перед собой не просто наследного принца. Раон увидел мужчину, который был готов бороться, который не сломался, не дрогнул, не позволил Короне сломить себя. И в этот момент Король понял — он не ошибся в выборе. Чонгук не был наследником только по праву первенства — был наследником по духу. Тишина в зале была тяжёлой, наполненной напряжением, ожиданием. Министры смотрели на Короля, ожидая его решения, но тот всё ещё хранил молчание. А Чонгук не собирался отступать. Он глубоко вдохнул, ещё раз посмотрел каждому в глаза, а затем чётко, твёрдо, громко произнёс:       — Я требую титул.       В зале кто-то едва слышно втянул воздух.       — Я, Его Королевское Высочество, Чон Чонгук, наследный принц Королевства Эдринес, защитник Короны, светлый символ единства, первый рыцарь Ордена Золотого Солнца, от имени Короны даю титул герцога Пак Чимину после нашего бракосочетания.       Воздух в зале стал ещё тяжелее. В глазах некоторых министров мелькнуло явное возмущение, но никто не осмелился перебить. Чонгук не был мальчишкой, умоляющим о любви. Он говорил как будущий король, как человек, который не просит, а заявляет свою волю.       — Кроме того, от лица Монархии я предоставляю ему возможность вступить в морской флот нашего Королевства. По законам армии он будет отчислен до звания лейтенанта, но его заслуги останутся за ним, и он по праву продолжит носить все свои награды, что были выданы ему во флоте Карсалии.       Теперь все окончательно поняли: Чонгук не собирался позволять Чимину остаться никем. Не собирался допустить, чтобы Корона сделала его любовником без статуса, без силы, без права на имя. Король Раон посмотрел на него, на секунду задерживая взгляд. Впервые за это долгое заседание он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Король выдержал паузу. Его взгляд скользнул по парламенту, задержался на министрах, что ещё не успели найти слов для возражения, затем вновь вернулся к Чонгуку. Монарх видел перед собой не просто сына, не просто юношу, который боролся за свою любовь. Перед ним стоял наследный принц, человек, который однажды займёт его место, человек, который сегодня доказал, что способен не только носить Корону, но и управлять державой.       — Монархия соглашается с указом наследного принца, — его голос прозвучал твёрдо, властно, оставляя позади все дискуссии. — Парламент обязан подчиниться решению Короны. Королевство Эдринес веками держало баланс, опираясь на Монархию, и эта традиция останется нерушимой. Это окончательное решение.       В зале на мгновение воцарилась тишина. Слишком короткая, слишком напряжённая — словно затишье перед бурей.       — Дата бракосочетания будет объявлена позже, — продолжил король, медленно переводя взгляд на министров. — Но дабы не было сомнений, это произойдёт в срочном порядке.       И тогда началось.       — Ваше Величество, позвольте…       — Вы уверены, что это разумно?       — Этот брак ничего не даёт державе!       — Прецедент! Это опасный прецедент!       — Мы должны пересмотреть…       Гул голосов нарастал, вырывался из-под контроля, перерастал в настоящую волну возмущения. Кто-то пытался перекричать остальных, кто-то вскочил с места, кто-то, напротив, пытался утихомирить всё это безумие. Дворецкие, стоявшие по углам зала, тревожно переглядывались, понимая, что сейчас их вмешательство может потребоваться. Но в этот хаос не вмешался ни Чонгук, ни Чимин. Принц сидел спокойно, наблюдая за тем, как парламент пытается оспорить решение Короны, как его слова и приказ Короля ударили по ним, словно раскат грома среди ясного неба. Он медленно откинулся назад, позволяя себе расслабиться. Он добился своего. Чимин смотрел на Чонгука, который с лёгкой, почти ленивой улыбкой наблюдал за тем, как министры пытались спасти свои позиции, парламент метался между возмущением и подчинением. Принц выглядел довольным, удовлетворённым, в его глазах сияла искра триумфа, но Чимин…       Чимин вдруг понял, что сам не знает, что чувствует. Кем он теперь был?       Он больше не офицер-коммандер морского флота Карсалии — альфа ушёл из той жизни, добровольно разорвал связи. Но и в новой армии он пока никто. Лейтенант? Это был лишь временный статус, формальность. Герцог? Да, Чонгук дал ему титул, но этот титул был пустым. Герцог без земель, без владений, без имени, что имело вес в этом Королевстве. В истории, где правили наследие и кровь, он был чужаком. Супруг наследного принца? Но разве только этим он хотел быть? Ему казалось, что он готов отдать всё ради Чонгука, и он отдал. Отдал так легко, что не успел осознать, как в итоге потерял самого себя.       Кто теперь такой Пак Чимин?       Только сейчас, среди чужих громких голосов, среди власти, что давила со всех сторон, среди величественного зала с гербами королей, он вдруг осознал, что остался наедине с этим вопросом. Он не сомневался в Чонгуке. Не сомневался в его чувствах, в его решительности, в его готовности бороться. Но впервые за всё это время сомневался в себе.

***

      Толпа перед дворцом не утихала с самого утра. Люди стекались со всех концов Королевства, заполняя улицы, площади, ожидая момента, который уже успел войти в историю ещё до того, как произошёл. Никогда раньше королевская свадьба не вызывала столько обсуждений, столько волнений, столько противоречий. Но теперь, когда день был назначен, когда Корона официально объявила о браке наследного принца Чон Чонгука и герцога Пак Чимина, все взгляды были прикованы к дворцу. Газеты пестрели заголовками. Журналисты с раннего утра занимали свои места, готовые передать каждую секунду происходящего. Политологи спорили о значении этого брака для Монархии, а простые люди — о самой паре, об их истории, о том, что их союз значил не только для страны, но и для них самих. Кто-то называл это эпохальным событием, новой главой в истории королевской семьи. Кто-то — вызовом традициям, шагом, который может поколебать устоявшийся порядок. Но каким бы ни было мнение, равнодушных не осталось.       Пресса заполонила все возможные точки обзора. Корреспонденты стояли в первых рядах, их камеры и диктофоны были направлены вверх, на величественный балкон, откуда вот-вот должны были появиться новобрачные. Колонны газет и журналов запестрели заголовками, пестрящими от восторга до скептицизма: «Любовь против традиций: первый союз без титула», «Свадьба, что изменила монархию», «Герцог из ниоткуда: кто он, супруг принца?». В новостных сводках говорили о каждом шаге, о каждом взгляде, о каждом жесте — мир не просто следил, мир жил этим событием. Знать, стоявшая на передовых позициях у самого дворца, держала маски благопристойности, но скрытые взгляды, едва уловимые жесты выдавали их истинные эмоции. Кто-то восхищался, кто-то сдержанно поздравлял, а кто-то сжимал бокалы шампанского слишком крепко, до побелевших костяшек пальцев. Никто не мог сказать, к чему приведет этот брак в будущем, но одно было ясно — эпоха, в которой Монархия держалась только на династических союзах, сменилась чем-то новым.       И вот — долгожданный момент.       Двери балкона открылись, и сначала показался силуэт наследного принца. Вышел ровно, уверенно, его походка отражала выдержку и дисциплину, что годами вбивалась в него. Чонгук держался, как подобает будущему Королю, но когда его пальцы сомкнулись с чужими, когда рядом с ним появился Пак Чимин, он впервые за весь этот день позволил себе улыбнуться. Они вышли вместе, держась за руки, и в ту же секунду площадь разразилась восторженными возгласами. Люди скандировали их имена, махали знаменами, цветами, многие плакали — этот момент был историческим, каким бы его ни хотели видеть.       Чимин выглядел безупречно. Его костюм был сдержанным, но элегантным — глубокий тёмно-синий, с золотыми элементами, что символизировали его морское прошлое, и гербом Королевства Эдринес, вышитым у сердца. На груди блестели медали, которые никто не мог у него отнять, как бы кто-то этого ни хотел. Альфа больше не был офицером-командором, не был принцем павшего Королевства. Он был герцогом. Супругом наследного принца. Чонгук, облачённый в торжественный королевский костюм, смотрел на него с тем выражением, которое не оставляло сомнений: каким бы ни было будущее, каким бы ни было их место в этой Монархии, он не допустит, чтобы кто-то усомнился в его выборе.       Принц поднял их сцепленные руки вверх, и этот жест сорвал ещё большую волну ликования. Газетчики тут же начали записывать, фотографы спешили сделать лучший кадр, а те, кто стояли в толпе, уже знали — этот момент останется в истории, он войдёт в учебники, в архивы, в народные сказания. Потому что впервые за многие десятилетия Король выбирал не то, что должно было выбрать, а то, чего желало его сердце.       Фотографы не упускали ни единого момента. Первая официальная фотография Чонгука и Чимина разлетелась по всему миру, став одной из самых знаковых за всю историю Монархии. Они стояли рядом, не позируя, не стараясь выглядеть идеально, просто будучи собой. Чонгук повернулся к Чимину, его взгляд был наполнен чем-то глубоким, неуловимым, тем, что невозможно было передать словами. Чимин смотрел вперёд, но в уголках его губ играла лёгкая, почти невидимая улыбка. Их пальцы едва касались друг друга. Это был не показной жест, не официальная демонстрация, не дежурное выражение чувств, а естественная близость двух людей, прошедших слишком многое ради этого момента.       СМИ разразились заголовками: «Новоиспеченный герцог Пак Чимин — человек, который навсегда изменил историю королевской семьи». «Восемь лет разницы? Когда дело касается любви, возраст не имеет значения». «Королевская свадьба, которая потрясла мир. История любви, которая сумела победить политику».       Эта фотография облетела все газеты, стала главным материалом в новостных выпусках, её обсуждали в парламенте, на приёмах, за чашкой утреннего кофе в обычных домах. Одни видели в этом союз, бросающий вызов традициям, другие — символ надежды на перемены.       Мир не остался равнодушным к этому браку.       Консервативные страны и старые монархические династии были ошеломлены. Для них это было непредставимо — союз наследного принца с человеком без титула, без земель, без династии за спиной. Политики и правители обсуждали, к чему это приведёт. «Это ослабит Монархию», «Это создаст прецедент», «Это шаг в сторону упадка королевской власти» — подобные фразы звучали во дворцах других держав, где традиции стояли превыше чувств. Многие считали, что Чонгук совершает опасную ошибку, ставя личное выше государственного. Но либеральные государства восприняли новость с энтузиазмом. Их правители, газеты, представители власти называли этот союз прогрессивным, смелым, исторически значимым. Некоторые министры даже заявляли, что это новая эра для Королевства Эдринес, показывающая, что Монархия может эволюционировать, что Корона может принадлежать не только избранным по крови, но и тем, кто достоин её по своему пути.       Военные круги наблюдали за ситуацией с осторожностью. Герцог Пак Чимин был не просто супругом наследного принца — он был офицером, воином, человеком, который не раз доказывал свою силу на поле боя. Те, кто служил с ним, уважали его. Те, кто только слышал его имя, пытались понять: останется ли он во флоте? Как его брак отразится на его службе? Каковы теперь его полномочия?       Аристократия Эдринеса раскололась.       Для одних это было безумием. Как человек, который не является потомком знатной семьи, может получить такой статус? Они видели в этом опасность для традиций, удар по устоявшемуся порядку, тревожный знак, что Монархия теряет свой фундамент. Для других это было восхищением. Они видели в Чонгуке смелость, видели, как тот боролся за свой выбор, как отстаивал право любить, несмотря на давление парламента, несмотря на возражения знати. А кто-то просто ждал. Ждал, как изменится положение Чимина, ждал, как Корона будет обращаться с человеком, который получил титул герцога, но не принадлежит ни к одному из древних домов.       Его статус был уникален. Герцог без земли. Офицер, которому пришлось отложить свою службу. Муж наследного принца, но не принц-консорт. Кто-то видел в этом угрозу. Кто-то — перемены. Но никто не мог отрицать — этот брак изменил ход истории. Подготовка к торжеству выматывала. Дни превращались в бесконечные калейдоскопы встреч, примерок, обсуждений, протокольных мероприятий, заседаний, аудиенций. Принц и офицер почти не видели друг друга. Они исчезали в разных частях дворца, каждый занят своим — Чонгук, решая вопросы Короны, участвуя в переговорах и публичных выходах, Чимин — разбираясь с тем, что означало для него теперь быть герцогом, знакомясь с обязанностями, с новыми реалиями своей жизни.       Всё казалось бесконечным, слишком напряжённым. Слишком выматывающим. Но были вечера, когда наконец можно было на мгновение выдохнуть. Когда ужинали вместе, не обсуждая ничего важного, просто делясь моментами, что ускользали сквозь пальцы. А потом — закрывались в покоях Пака. Чонгук знал, что так нельзя.       Знал, что его положение, статус, этикет — всё говорило о том, что он должен оставаться в своих покоях, что до свадьбы их время должно было ограничиваться официальными встречами, что любое нарушение этих негласных правил могло стать причиной для очередных слухов, обсуждений, негодования со стороны министров и знати. Знал, что каждая ночь, проведённая не там, где следовало бы, могла стать политической ошибкой. Но всё равно приходил. Каждый вечер он находил себя в одном и том же месте. В покоях Чимина. В его объятиях. Его пальцы дрожали, когда прижимался ближе, словно боялся, что если отпустит — всё исчезнет, растворится, окажется иллюзией. Он прятал лицо в его шее, вдыхал этот терпкий запах морской соли и яблок, и только тогда ощущал, что всё ещё жив. Слушал ровное, спокойное дыхание, позволял теплу чужого тела окутывать его, забирая весь тот холод, что преследовал его целыми днями. Альфа ворчал, каждый раз, тише, чем следовало бы, но с тем же упрямством. Говорил, что так не положено. Что дворец полон глаз. Что любой слух мог привести к скандалу. Но не прогонял. Никогда.       Потому что сам не мог иначе. Чонгук чувствовал это. Чувствовал, как крепче становились его объятия, как пальцы, сначала лёгкие и осторожные, начинали держать его так, словно он был единственной точкой опоры в этом мире. Они были голодны. Голодны до этих прикосновений. До присутствия. До этого тихого, доверительного тепла, которое можно было найти только друг в друге. Чимин чувствовал, как впервые в жизни ему не мешают чужие прикосновения. Как они не раздражают, не вызывают дискомфорта, не отталкивают. Как, наоборот, он ищет их сам. Как впервые в жизни ему хочется, чтобы его касались. Чонгук касался. Тихо. Осторожно. Не спеша. Запускал пальцы в его волосы, гладил затылок, легко массировал кожу, заставляя Пака замирать от этого нового, непривычного ощущения. Проводил ладонью по спине, будто пытаясь согреть то, что так долго было холодным. Сжимал пальцы в своих, сцепляя их так, словно боялся, что если отпустит — потеряет навсегда.       Как будто понимал. Как будто чувствовал то же самое. Как будто знал, что если бы кто-то сейчас увидел их — всё могло бы разрушиться. Но в эти моменты не существовало Короны. Не существовало дворца. Не существовало ничего, кроме них двоих. И этого было достаточно. Когда дней до свадьбы оставалось всё меньше, во дворец прибыла королева, мать Чонгука, в сопровождении младшего сына — принца Сонхёна. Встреча с семьёй стала для наследного принца неожиданностью, ведь за это время, проведённое в ожесточённой борьбе за право быть счастливым, тот совсем забыл, что значит просто быть сыном, быть братом. Он не замечал, насколько отдалился от тех, кого любил, как мало уделял времени тем, кто был с ним с самого начала.       Сонхён, которому недавно исполнилось двенадцать, бросился к нему, будто не видел целую вечность. И Чонгук, даже несмотря на усталость, поймал его в крепкие объятия, легко приподнял, закружил настолько, насколько позволяли силы, вызывая искренний смех младшего брата. Он смотрел в его сияющие глаза, чувствовал, как искренне тот рад его видеть, и впервые за долгие месяцы осознал, как сильно ему не хватало этого — простой, человеческой близости со своей семьёй. Омега проводил с братом каждую свободную минуту, слушал его истории о жизни за пределами дворца, о том, как тот подрос, как учителя его хвалят, как ждал момента, когда сможет снова увидеть старшего брата. Чонгук смеялся, шутил, позволял себе быть не наследным принцем, не будущим Королём, а просто братом. Вечерами читал ему перед сном, сидя на краю постели, а Сонхён, прикрыв глаза, слушал его голос, иногда перебивая вопросами, иногда просто наслаждаясь этим моментом. Они шептались в темноте, как когда-то в детстве, делились мыслями, мечтами, а потом, когда малыш засыпал, Чонгук осторожно поправлял одеяло, задерживаясь на мгновение, чтобы просто посмотреть на него, запоминая каждую черту его лица.       Иногда тот приносил ему сладости, тайно пробираясь в кухню, и они ели булочки, прячась от королевы, которая, разумеется, не одобряла такое баловство. Сонхён смеялся, а Чонгук не мог на него наглядеться, понимая, насколько ему не хватало этой лёгкости. Теперь, когда его жизнь так быстро менялась, когда он стоял на пороге нового этапа, он понимал: какие бы бури ни бушевали вокруг, семья всегда будет для него тем местом, где можно просто быть собой. Чонгук с затаённым дыханием наблюдал, как его мать впервые встретилась лицом к лицу с человеком, которого он выбрал. Он не знал, чего ожидать. Королева всегда была женщиной сдержанной, утончённой, державшей в себе силу, которая проявлялась не в криках или жёсткости, а в её взгляде, в интонации, в её способности видеть людей насквозь. Чимин, несмотря на свой статус военного, был напряжён. Он держался ровно, почтительно поклонился, когда Чонгук представил их друг другу.       — Ваше Величество, — голос его был глубоким, уверенным, но в то же время уважительным.       — Герцог Пак, — королева внимательно посмотрела на него, на несколько мгновений задерживая взгляд, будто оценивая, будто вчитываясь в его душу, а потом её лицо вдруг смягчилось. Она сделала шаг вперёд, протянула руки и неожиданно, прежде чем он успел что-то осознать, просто притянула его в свои объятия.       — Я рада, — сказала она, её голос был тёплым, искренним, глубоким. — Я рада, что вы нашли друг друга, — Чимин, который привык к сдержанности, к формальностям, застыл на мгновение, не веря, но затем позволил себе расслабиться. — Я знаю, через что вам пришлось пройти, — продолжала она, чуть отстранившись, чтобы взглянуть в его глаза. — Я знаю, какой ценой вам далось это право стоять рядом друг с другом. Вы прошли слишком много. Но теперь — теперь вы вместе.       Она улыбнулась, мягко, как мать, которая видит перед собой сына, а не только наследного принца, не только будущего Короля.       — И это прекрасно.       Вечерами они собирались в небольшой гостиной, где тепло камина разгоняло холод за окнами, и Чимин рассказывал. О морях, о битвах, о том, как небо в открытом океане кажется бесконечным, как буря поднимает волны выше палубы, как командование кораблём требует не просто знаний, но интуиции, решительности, мужества. Сонхён, сидя рядом с ним, слушал с широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово, будто это была самая завораживающая сказка.       — Вы видели гигантских осьминогов? — Спрашивал младший принц, наклоняясь ближе.       — Видел, — усмехнулся Чимин, — но вряд ли они были такими гигантскими, как в легендах.       — А пираты?       — Пиратов — да. Но в реальности они не такие романтичные, как в книгах.       — Всё равно, — выдохнул мальчишка. — Вы такой крутой, офицер!       Чонгук, сидя рядом, смотрел на эту картину, и в груди у него что-то щемило. Он видел, как его мать с лёгкой улыбкой наблюдает за ними. Видел, как Чимин, обычно сдержанный, здесь был расслаблен, вписывался в этот уютный уголок их семьи так, будто всегда был его частью. И от этого внутри становилось теплее.

***

      Пак Чимин стоял на коленях, спина прямая, плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд. Его парадный мундир был безупречно выглажен, тёмно-синий цвет ткани подчёркивал серебро его наград — медалей, единственное, что у него не забрали. Белые перчатки облегали пальцы, сжимавшие край плаща, который спадал с его плеч ровными складками. Альфа не двигался, не позволял себе ни единого лишнего жеста — не сейчас, не здесь. Лишь дыхание оставалось ровным, выверенным, словно он был не человеком, а частью этого древнего ритуала, одной из тех традиций, что веками существовали при дворе.       Зал, наполненный глубокими оттенками золота и тёмного синего, отбрасывал тени высокими колоннами, а свет тяжёлых канделябров дрожал в отблесках на отполированном мраморе пола. Он стоял перед лицами знати, перед парламентом, перед армией, перед каждым, кто смотрел на него с разными выражениями — кто-то с одобрением, кто-то с сомнением, кто-то с явной неприязнью. Здесь были все: министры, высшие офицеры флота, генералы армии, дворяне, представители королевской администрации. Они были свидетелями. Они должны были признать его. Король Раон стоял на возвышении, величественный, облачённый в парадный мундир, его лицо оставалось невозмутимым, но Чимин видел в нём что-то ещё. Ни гнева, ни холода, только пристальное наблюдение, как будто тот пытался разглядеть за этой формальностью что-то большее. Когда Король заговорил, его голос прозвучал чётко, весомо, заполняя собой весь зал, отбрасывая сомнения, заставляя слушать.       — Властью, данной мне Короной Королевства Эдринес, я дарую Пак Чимину титул герцога.       Всё произошло в считанные мгновения, но для Чимина они растянулись, будто время замедлилось. Его имя, произнесённое на глазах у всей аристократии, передано Короне, признано официально. Теперь оно значило не то, что прежде.       — Отныне ты носишь имя и достоинство герцога из рода Пак. Твои дети, что будут рождены в союзе с наследным принцем будут носить твою фамилию.       Он чувствовал, как к его плечу прикоснулась прохладная сталь королевской шпаги. Один удар — правое плечо. Второй — левое. Символичный жест, дающий ему новое положение в обществе, новый статус, новый путь.       — Ты даёшь обет верности Короне, присягаешь ей так же, как присягнул флоту, службе, своему долгу?       — Да, Ваше Величество.       Пак сказал это ровно, твёрдо, но в голосе его не было той привычной бравады, что часто звучала в разговорах. Здесь не было места ни лёгкости, ни иронии. Это был обет. Ему не нужно было звучать громко, но он должен был быть непоколебимым. Король опустил шпагу. Один из церемониймейстеров шагнул вперёд, держа на подушке голубую ленту — цвет их Королевства. Король взял её, торжественно перекинул через плечо Чимина, давая ему новую принадлежность. Теперь он принадлежал не только себе, не только прошлому, но и Короне.       — Ты будешь служить не чужому флоту, — голос короля оставался твёрдым, но в нём не было ни осуждения, ни сожаления, только констатация факта. — Ты вступаешь в ряды военно-морского флота Королевства Эдринес с чином лейтенанта.       Чимин поднял голову. Он слышал эти слова, понимал их, знал, что они означают, но внутри него что-то невидимо дрогнуло. Он принимал это, но это не было его выбором. Это был компромисс. Король взял из рук одного из министров звезду Морского Ордена — высшую награду за службу на море, которую вручали немногим. Он прикрепил её к его мундиру, чуть выше сердца, и Чимин понял, что это единственное, что осталось от прежнего себя.       — Будь достоин этой чести.       Чимин наклонил голову, принимая дар. Мужчина принял этот титул. Принял этот чин. Принял этот долг. Знал, что это и признание, и ограничение. Он мог быть военным, но не командующим. Мог быть герцогом, но без земель, мог быть рядом с Чонгуком, но не был частью Монархии, знал, что теперь у него есть статус, но не власть, есть имя, но нет истинной принадлежности. Он стоял здесь перед всеми, перед Короной, перед высшим обществом, но кем он был для самого себя?       Альфа встал, спина всё так же прямая, лицо спокойное. Герцог Пак склонился перед Королём в глубоком поклоне, принимая новую жизнь.       — Корона приняла тебя.       Эти слова означали конец. Но за дверью, за массивной деревянной створкой, скрывавшей от глаз церемонию, Чонгук слушал. Он не должен был быть здесь. Не должен был стоять по ту сторону зала, за стеной, отделяющей его от самого важного момента в жизни Чимина. Но не мог уйти. Не мог заставить себя отвернуться и просто ждать. Каждое слово, произнесённое в этом зале, било по нему сильнее, чем любое обвинение. Омега слышал, как объявляют титул, и это звучало не так, как должно было. Не было триумфа, не было радости, не было этого величественного момента, который полагается в подобных случаях. Это был просто факт, суровый, холодный, узаконенный Короной.       Он слышал, как даруют новый статус, но этот статус был не тем, которого заслуживал Чимин. Его не делали частью Монархии, не признавали полноценным союзником Короны. Альфа был просто человеком, которому дали право находиться рядом с наследным принцем, но не быть его равным. Чонгук сжимал кулаки, едва сдерживая желание сорваться внутрь, прервать этот фарс, потребовать большего. Он ходил из угла в угол, его руки то сжимались в кулаки, то разжимались, он теребил край рукава, чувствуя, как в груди застревает ком. Чонгук хотел быть там. Хотел видеть, как его мужчина становится частью этой страны. Хотел смотреть, как шпагу кладут ему на плечо, видеть, как голубая лента ложится на его грудь. Хотел быть рядом.       Но его не пустили.       Омега был наследником Короны, человеком, который должен был бороться за свою страну, за свой народ, за стабильность государства. Но при этом он ничего не решал. Был принцем, но в этой игре был всего лишь пешкой. Чонгук остановился перед дверью, тяжело дыша, чувствуя, как в груди разрастается вина, грызёт, душит, забирает воздух. Он привёл его сюда. Это из-за него Чимин терял всё. Это из-за него человек, который жил морем, который отдал ему свою жизнь, теперь стоял там, коленопреклонённый, перед той самой властью, которая отняла у него всё ещё в детстве.       Что, если это ошибка? Что, если он только разрушил всё, что Чимин строил? Что, если однажды тот оглянется и поймёт, что ради него оставил слишком многое? Эта мысль была самой ужасной. Но вдруг омега замер, резко поднимая голову. Морская звезда. Когда Король произнёс это, его дыхание перехватило. Омега приоткрыл рот, не веря своим ушам. Чимину оставляли его рыцарство. Это был не просто жест. Это был знак. Корона могла забрать у него многое, но не смогла забрать его честь. Когда раздался тяжёлый звук посоха, обозначавший окончание ритуала, Чонгук выдохнул.       Двери медленно распахнулись, и первое, что увидел, — синюю ленту на чужом плече. Первое, что почувствовал, — запах соли и ветра, тот самый, который всегда был рядом, который напоминал ему о первой встрече, о каждом взгляде, о каждом мгновении. Первое, что осознал — идёт к нему. Чимин вышел в коридор, его шаги были твёрдыми, но взгляд спокойным. Губы чуть поджаты, но на лице лёгкая, едва заметная улыбка, та самая, что Чонгук видел много раз — сдержанная, но настоящая.       И он понял. Стоя в этом коридоре, в этой глупой, нелепой роли принца, который вынужден ждать, слушать, бороться, он понял — Чимин всё равно выбрал его. Чонгук не раздумывал, не искал слов, не пытался сформулировать мысли — просто сократил расстояние, перехватил чужую ладонь и прижал её к своей груди, туда, где сердце билось слишком быстро. Омега смотрел на альфу, на эту лёгкую, чуть ироничную улыбку, на тёмные волосы, зачесанные назад, на серые глаза, которые, казалось, проникали в самую глубину его сознания.       — Я знаю, что Корона предпочла бы какого-то маркиза вместо меня, — Чимин усмехнулся, склонив голову чуть набок. — Но чем я тебе не маркиз?       В его голосе звучала насмешка, но мягкая, лишённая колкости, та, которой он всегда прикрывал себя, словно лёгкой вуалью, скрывая за ней что-то большее. Чимин притянул Чонгука чуть ближе — не так, как стоило бы, не так, как следовало по этикету, а просто легко, почти невесомо. Его пальцы скользнули по предплечью принца, едва ощутимо поглаживая, будто проверяя, здесь ли он, настоящий ли тот, не призрак ли всего, что им пришлось пережить.       — Но я выбрал море в твоих глазах.       Голос Чимина стал ниже, спокойнее, теплее, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в сознание.       — И мне этого достаточно.       Чонгук судорожно сглотнул, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, как пальцы чуть сильнее сжимают чужую ладонь. Он хотел ответить, сказать хоть что-то, но в этот момент понял — не нужно. Чимин чуть прищурился, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке, прежде чем он оглянулся по сторонам. Знати рядом не было, лишь слуги, погружённые в свою работу, никто не обращал на них внимания. Тогда он, словно поощряя сам себя, подмигнул принцу — быстро, легко, дерзко. А затем, прежде чем Чонгук успел сообразить, что происходит, его пальцы мягко коснулись чужой щеки, затем скользнули к затылку, обхватывая его осторожно, но уверенно. Чонгук замер, не успев даже вдохнуть. И в следующий миг губы Чимина накрыли его. Это было быстро. Это было неожиданно. Это было запретно. Только лёгкое, почти невесомое касание, но от него принц почувствовал, как что-то в груди резко сжалось, отозвалось теплом, пробежавшим по позвоночнику, и заставило сердце сбиться с привычного ритма.       — У тебя есть ещё двадцать четыре часа, чтобы отказаться от всего, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как голос его предаёт, дрожит едва уловимо.       Чимин усмехнулся, склонившись ещё ближе.       — Отказаться? — Шёпот едва касался его губ. — От столь вкусных губ?       И снова этот быстрый, дерзкий, слишком смелый поцелуй, который длился лишь мгновение, но оставил после себя наэлектризованный воздух.       — Я бы не променял их ни на что, — прошептал альфа, прежде чем, наконец, позволил себе отстраниться, оставляя принца стоять в центре коридора с учащённым дыханием и едва заметной дрожью в пальцах. — Вы должны отдохнуть, Ваше Высочество, — голос Чимина стал сдержаннее, строже, почти официальным, когда он заметил, как в комнату вошёл один из членов парламента, ожидая его.       Чонгук не сводил с него взгляда, всё ещё ощущая на губах тепло только что украденного поцелуя. В груди что-то сжалось, когда он осознал, что их момент — короткий, личный, запретный — уже закончился.       — Вы тоже отдохните, Ваша Светлость, — ответил омега, его голос был мягким, но в глазах проскользнула едва уловимая грусть.       Чимин лишь кивнул, но не развернулся, продолжая ступать спиной к выходу. В проёме двери он на мгновение задержался, бросив взгляд через плечо.       — Чтобы моряк спал перед самым важным днём его жизни? Вы меня плохо знаете, — уголки губ дрогнули в лёгкой, почти мальчишеской усмешке, прежде чем он подмигнул напоследок и исчез в коридоре, следуя за членом парламента.       Чонгук остался стоять, наблюдая, как за ним закрываются двери. В груди что-то дрогнуло — лёгкое, тёплое, но с ноткой беспокойства.       Завтра всё изменится.

***

      Королевский дворец Эдринеса жил в непривычном ритме. В коридорах сновали слуги, передавая друг другу приказы, залы украшались со всем возможным величием, парадные комнаты наполнялись цветами, шелками, фамильными реликвиями, которые должны были стать частью церемонии. Всё готовилось к свадьбе наследного принца.       Дата была объявлена, и уже через считанные часы Королевство ожидало союз, который обсуждали последние месяцы. Газеты взрывались заголовками: «Принц идёт против традиций: свадьба с бывшим принцем павшей династии», «Любовь или политический шаг? Наследник Эдринеса делает выбор», «Герцог Пак — кто он? История человека, бросившего вызов судьбе». Одни журналы восхищались решительностью принца и его нежеланием идти на поводу у старых традиций, другие, более консервативные, ставили под сомнение этот союз, намекая, что Монархия теряет свою силу, позволяя эмоциям диктовать решения. Но несмотря на разногласия, никто не мог отрицать — это была свадьба века.       По всему городу, на площадях, вдоль главных улиц развевались знамёна Эдринеса, тёмно-синее полотно с серебряным солнцем на фоне. На башнях дворца сменили флаги, а у кафедрального собора, где должна была пройти церемония, развесили алые и золотые ткани, под цвет королевского герба. Собор, древний и величественный, готовился принять самых знатных гостей со всего мира. Дворцовая кухня работала без остановки. Королевские повара составляли меню, достойное такого события, продумывая каждый штрих: от главных блюд до десертов, что должны были украсить свадебный пир. Флористы создавали живые арки из цветов, под которыми должны были пройти молодожёны, а королевские ювелиры уже завершали последние штрихи над кольцами, которые завтра принц и его супруг наденут друг другу на пальцы.       В покоях Чонгука царила напряжённая, но организованная суета. Портные склонились над королевским костюмом, проверяя каждый стежок, каждую вышитую золотом деталь, чтобы убедиться, что всё безупречно. Ткань была отборной, лёгкой, но прочной, чтобы выдержать долгие часы церемонии и последующего торжества. Ювелиры закрепляли королевские знаки отличия, которые должны были украсить его грудь. Придворные мастера укладывали волосы, корректировали каждый штрих его внешнего вида, а слуги бесшумно сновали туда-сюда, подавая всё необходимое. Чонгук стоял перед зеркалом, пристально рассматривая своё отражение. На нём было королевское одеяние, символ власти, но почему-то он чувствовал себя не наследником, не будущим монархом, а просто человеком, который волновался. Это был самый важный день в его жизни, день, который должен был стать доказательством всему миру, что он сделал правильный выбор.       В другом конце дворца, в покоях, выделенных для него, готовился Чимин. Здесь атмосфера была другой — менее формальной, но не менее напряжённой. Морской офицер, привыкший к суровым условиям, к ветрам, к битвам, впервые за долгое время ощущал что-то, похожее на лёгкое волнение. Его костюм, выполненный в глубоком синем цвете, был данью уважения его прошлому. Офицерский мундир, обновлённый специально для церемонии, дополняла королевская символика, знак его нового статуса. Впервые за много лет он чувствовал себя не просто моряком, а частью чего-то большего. Слуги бесшумно помогали ему облачиться в наряд, закрепляя медали, слегка поправляя воротник, разглаживая складки ткани. В комнате было тихо, даже его собственное дыхание казалось ему громким.       — Вы выглядите безупречно, Ваша Светлость, — сказал один из старших портных, отступая на шаг, чтобы оценить результат своей работы. Чимин хмыкнул, бросив взгляд в зеркало.       — Безупречность — не то, что мне нужно, — пробормотал альфа, но всё же поправил манжеты, затем взглянул в окно.       Город проснулся в этот день раньше солнца. На улицах не стихал гул голосов, люди собирались ещё с рассвета, заполняя площади, мостовые, узкие улочки, ведущие к дворцу и собору. Утро принесло с собой звон колоколов, возвещавших о наступлении великого дня. День, который изменит историю королевства. Королевская гвардия усилила охрану — шеренги стражников выстроились вдоль главных улиц, формируя коридор для предстоящей процессии. Лошадиные копыта выбивали ритмичный звук по мостовой, кареты высоких чиновников прибывали одна за другой, на балконах мелькали лица знати, наблюдающей за этим зрелищем с высоты своих привилегий. Флаги Эдринеса развевались на ветру, покрывая город синим и золотым.       Толпа перед дворцом росла, сотни, тысячи людей стекались к воротам, надеясь хотя бы краем глаза увидеть момент, который уже стал историей. Они ждали, затаив дыхание, кто-то молился, кто-то улыбался, кто-то держал в руках цветы, чтобы бросить их на дорогу, когда свадебный кортеж проедет мимо.       Сегодня наследный принц Чон Чонгук сочетался браком.       Слуги спешно сновали по дворцу, последние приготовления проходили под строгими взглядами королевских советников, проверявших каждый элемент церемонии. Чонгук вновь глядел на своё отражение, наблюдая, как слуги в последний раз поправляют ворот его рубашки, аккуратно заправленной под идеально сшитый свадебный пиджак. Белоснежная ткань ложилась мягко, подчёркивая утончённость силуэта, длинные рукава были украшены тончайшей золотой вышивкой — символом королевского рода. Его волосы, цвета древесной коры, были аккуратно уложены, но не слишком строго: несколько прядей всё же спадали на лоб, придавая образу лёгкость и естественность. На лице лёгкий макияж скрывал усталость последних недель, сглаживал следы бессонных ночей и придавал коже мягкое, живое сияние.       Чонгук поджал губы, внимательно разглядывая себя в зеркале. Он знал, что сегодня выглядит безупречно. Но знал и другое — за этим безупречным образом скрывалось нечто большее. Что-то, что не могло быть спрятано под слоями шёлка, под роскошными узорами на ткани, под драгоценностями, украшавшими его руки. Золотая брошь в виде королевского герба застыла на лацкане его пиджака, символизируя его связь с Короной. Символ, который он носил всю жизнь. Символ, который теперь становился их общим. Он поджал губы, ещё раз осматривая себя, вздёрнул плечи, привыкал к тяжести одежды, к значению этого дня. Его сердце билось ровно, но внутри него бушевала буря.       Когда последние штрихи были завершены, он глубоко вдохнул и покинул покои, шагнув к огромным дверям дворца. Там его встретила семья. Слуги выстроились ровными рядами вдоль ковровой дорожки, их лица были сосредоточенными, но в их взглядах читалась неподдельная преданность. Когда омега появился, они все склонились в почтительном поклоне, желая ему благополучия, а его родные… Чонгук увидел младшего брата.       Принц Сонхён, одетый в белый костюм, словно уменьшенная версия наряда самого наследного принца, держал перед собой бархатную подушечку, на которой покоились два кольца — символ их союза. Чон Раон был облачён в военную парадную форму воздушного флота их Королевства. Величественный, строгий, в полной парадной выправке, с золотой лентой через плечо, с орденами и наградами, сверкающими в свете утреннего солнца. Его шпага покоилась на боку, напоминая, что даже в этот день он остаётся тем, кем был всегда — Королём, воином, человеком, несущим ответственность за страну. Рядом с ним стояла его супруга, мать Чонгука, облачённая в элегантное бежевое платье, подчёркивающее её благородные черты. Она смотрела на старшего сына с гордостью, с нежностью, с лёгкой печалью в глазах.       Когда Чонгук сделал последний шаг, сокращая расстояние между ними, его родители улыбнулись. А слуги, всё ещё склонившись в почтении, хором произнесли:       — Пусть этот день принесёт Вам счастье, Ваше Высочество.       Когда королевские кареты покинули территорию дворца, весь город будто ожил. Толпа, собравшаяся у ворот, громко приветствовала своего принца, сопровождая его путь в главный собор. Флаги и знамена Королевства развевались на крышах домов, люди махали белыми лентами, кричали слова поздравлений. Всё вокруг было наполнено торжественностью — улицы украшены цветами, окна домов задрапированы тканями в королевских цветах, а звон колоколов разносился далеко за пределы города, возвещая о великом дне. Внутри кареты Чонгук сидел напротив своего отца, скрестив пальцы в замке, едва осознавая, что происходит. Его сердце стучало слишком быстро, а пальцы слегка дрожали, пока он теребил край вышитого платка. Омега знал, что этот день наступит. Но теперь, когда до самого момента оставались считанные минуты, чувствовал, как волнение охватывает его с головой. Всё происходило слишком быстро. Чонгук пару раз прикрыл глаза, сделав глубокий вдох, чтобы хоть немного прийти в себя.       Раон внимательно наблюдал за своим сыном. Видел напряжённость его плеч, его приоткрытые губы, как будто тот пытался что-то сказать, но слова не находились. Король молча протянул руку и накрыл её ладонью ладонь Чонгука, крепко, но мягко, давая ему точку опоры. Принц поднял взгляд и встретился с его спокойными, тёплыми глазами. Раон редко говорил о чувствах, ещё реже выражал их, но сейчас он решил сделать то, чего никогда прежде не делал.       — Ты выглядишь великолепно, — тихо сказал отец, чуть склонив голову, — и я горжусь тобой.       Чонгук замер. Его дыхание сбилось, а пальцы сильнее сжали руку отца. Он ждал этого всю жизнь. Ожидал услышать, что его выбор, его решения — не просто блажь, а нечто, достойное уважения.       — Ты сделал трудный выбор, Чонгук, — Раон слабо улыбнулся. — Но ты сделал его честно. И теперь стоишь перед тем, что принадлежит только тебе. Это не политика, не долг, не долгожданный союз для Короны. Это ты. Это твоя жизнь. И я рад, что всё сложилось так, как должно было.       Чонгук не сразу смог ответить. Он лишь чуть сильнее сжал его пальцы, позволяя этой теплоте пройти сквозь него, позволяя себе хоть на мгновение почувствовать, что всё правильно. Карета сделала плавный поворот, и в просветах занавесей он увидел, как они въезжают на площадь перед собором. Толпа стала ещё плотнее, ещё громче. Камеры репортёров, дворянство, министры, послы союзных держав, духовенство — все уже были на месте, ожидая прибытия королевской семьи. Карета остановилась.       Раон первым поднялся, его движения были спокойными и уверенными. Монарх вышел на улицу, мгновенно попав в объективы камер, и, как всегда, выглядел величественно. Он не торопился, давая людям время, позволяя им почувствовать, что они являются частью этого дня. Король слегка кивнул публике, после чего повернулся и протянул руку в карету. Чонгук глубоко вдохнул и положил свою ладонь в отцовскую. Омега чувствовал, как сильные пальцы надёжно сжимают его, помогая выйти наружу. И как только он появился перед тысячами людей, его оглушил восторженный шум. Толпа разразилась аплодисментами, взрывы радости, возгласы благословений и радостных криков заполнили площадь. Люди махали цветами, платками, а самые преданные стояли со слезами на глазах, видя, как их принц шагает в новый этап своей жизни.       Чонгук улыбнулся, подняв взгляд на людей, а затем вновь повернулся к отцу. Раон смотрел на него тепло, без той холодности, которой тот славился в официальных кругах. Это была почти тёплая, едва заметная улыбка, но она говорила больше, чем любые слова. Принц чуть наклонил голову и, прежде чем сделать первый шаг, позволил себе короткое прикосновение — едва заметно дотронулся до локтя отца, словно благодарил за то, что тот был рядом. Они вместе направились к собору. Двери перед ними распахнулись. И Чонгук, глубоко вдохнув, сделал шаг внутрь.       Церковные своды встречали их торжественной тишиной, наполненной лишь мерным эхом шагов и шёпотом сотен присутствующих. Высокие потолки, усыпанные золотыми деталями, величественные колонны, красный ковёр, что тянулся от самых дверей до алтаря, расстеленный, словно путь, ведущий в новую жизнь. Омега шагал медленно, но его сердце стучало слишком быстро. Перед ним, неся знамёна Королевства, шествовали гвардейцы, их движения были выверенными, точными, строгими. Впереди на несколько шагов шли королева и его младший брат, который с трепетом нес бархатную подушку, на которой лежали кольца. Всё казалось настолько церемониальным, выверенным до каждой мелочи, что Чонгук чувствовал, как его сознание пытается цепляться за каждую деталь, лишь бы не утонуть в эмоциях, что захлёстывали его с головой.       Но всё изменилось, когда омега шагнул дальше. Когда перед ним повернулся он. Чонгук не сразу смог вдохнуть. Его дыхание сбилось, а пальцы сильнее сжали локоть отца, словно ему внезапно стало не хватать воздуха. Чимин стоял у алтаря, выпрямив спину, его осанка была безупречной, стойка — точной, взгляд — непоколебимым. В тёмно-синем, почти чёрного цвета парадном мундире, украшенном золотыми деталями, с голубой лентой через плечо — символом королевской принадлежности. На его груди блестели награды, среди которых Чонгук сразу узнал Морскую Звезду Ордена, ту, что вручил ему его отец. Шпага, несмотря на церемониальность момента, была пристёгнута к поясу, словно напоминание о том, кем был этот человек до того, как стал частью Короны.       Золотые эполеты красиво ложились на плечи, подчёркивая статность фигуры, а чёрные волосы были уложены идеально, открывая высокий лоб и строгую линию скул. Белоснежные перчатки скрывали пальцы, сложенные за спиной, но Чонгук знал — в них таится напряжение. Но главное было в его глазах. Эти серые, глубокие, пронизывающие глаза смотрели на него так, будто во всём соборе не было никого, кроме них двоих. Будто альфа увидел омегу впервые. Будто только сейчас осознал, что всё было не зря. Что этот выбор, за который они сражались столько месяцев, стоил каждой боли, каждого удара, каждого испытания. Чонгук почувствовал, как на его губах рождается неуверенная улыбка. И в этот момент понял — он идёт к нему.       И больше ничего не имеет значения. Когда Чонгук приблизился к алтарю, Чимин слегка развернулся, переводя взгляд на Короля. Между ними мелькнул короткий обмен взглядами — уважение, понимание, едва заметное признание того, что произошло за эти долгие месяцы. Но затем всё его внимание сосредоточилось на нём. Чимин протянул руку, предлагая Чонгуку сделать последний шаг к нему. Принц бросил быстрый взгляд на отца, а затем, чуть привстав на носочки, коснулся его щеки лёгким поцелуем, шёпотом произнося едва слышное:       — Спасибо.       Раон кивнул, но не сказал ни слова. Мужчина просто отпустил его, позволив тому коснуться протянутой руки Чимина. Омега аккуратно вложил пальцы в прохладную ткань белоснежных перчаток, и в этот момент альфа пальцами сжал его ладонь, помогая ему выровняться рядом с собой. Они встали напротив, лицом к лицу, и в этот момент всё остальное исчезло. Чонгук смотрел в эти серые, глубокие, любимые глаза, и в груди с каждым ударом сердца нарастало напряжение. Он слишком сильно сжал чужие пальцы, выдав себя, но Чимин понял. Он не сказал ничего, не сдвинулся, не отвёл взгляда. Он просто мягко провёл большим пальцем по его коже, медленно, терпеливо, давая ему понять:       «Всё хорошо. Мы здесь. Вместе. Всё остальное не важно».       Голос священника, заполняющий собор, казался далёким, но Чимин слышал его.       — Герцог Пак Чимин, клянётесь ли вы быть рядом с этим человеком в радости и в горе, в здравии и в болезни, в свете и в тени? Клянётесь ли вы защищать его, уважать его, любить его?       — Клянусь.       Чимин говорил чётко, твёрдо, без колебаний. Его голос не дрожал, не было сомнений, не было тени страха. Только уверенность. Чонгук вдохнул глубже, чувствуя, как этот момент становится реальным.       — Принц Чон Чонгук, клянётесь ли вы быть рядом с этим человеком, когда мир будет благосклонен и когда судьба повернётся к вам спиной? Клянётесь ли вы идти с ним рядом, быть его светом, его опорой, его домом?       — Клянусь.       Чонгук говорил мягче, но не менее решительно. Священник сделал шаг назад, произнося последние слова:       — Закрепите ваш союз кольцами.       Тихий, еле слышный звук шагов. Чонгук поднял взгляд, и его младший брат, крепко сжимая подушечку с кольцами, подошёл ближе. Сонхён поджал губы, явно переполненный волнением, и Чимин чуть улыбнулся младшему омеге, быстро и еле заметно, прежде чем ловко взял одно из колец. Он коснулся его пальцев, и в этом движении было больше смысла, чем в сотнях слов. Его кожа была тёплой, чуть прохладной от волнения, но твёрдой, уверенной. Он провёл подушечками пальцев по коже чуть медленнее, чем следовало бы, будто желая запомнить это касание, будто осознавая, что именно сейчас закрепляет что-то необратимое, вечное.       Золотое кольцо мягко скользнуло по его пальцу, ложась на кожу так естественно, так правильно, будто всегда должно было быть там. Чонгук задержал дыхание. Слишком многое обрушилось на него в этот момент. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. Он потянулся к его руке, к этим перчаткам, что скрывали его кожу, и не торопясь, с медленной осторожностью снял одну, оставляя её на алтаре, словно символ, словно последнюю преграду между собой и тем, кто теперь был его супругом.       Голыми пальцами, без барьера ткани, без лжи, без тайн, без масок, он взял его руку, ощутил тёплую, живую кожу под своими ладонями, слегка дрогнул, но всё же надел кольцо на палец Чимина. И в этот момент всё вокруг перестало существовать. Тишина в соборе была оглушающей, будто весь мир задержал дыхание вместе с ними. Замирая в этом мгновении, застыв в ожидании того, что должно было случиться. Но Чимин двинулся первым.       Чимин сделал всего один шаг вперёд, но этого хватило. Хватило, чтобы их дыхания смешались, чтобы Чонгук почувствовал его близость так, как не чувствовал никогда прежде. Глухой стук сердца отдавался в висках, кровь шумела в ушах, но он не отстранился. Не дрогнул. Не закрыл глаза сразу. Он видел его, видел, как в уголках губ мелькнула тень улыбки, как глаза потемнели, как в них не осталось ничего, кроме него. Так Чимин смотрел на него всегда. Но сейчас — это было другое. Сейчас этот взгляд говорил всё.       И когда их губы коснулись друг друга, это было не просто прикосновение. Это было обещание. Обещание, данное перед всем миром. Чонгук не сдержался, не смог. Он сжал его пальцы так крепко, что ногти впились в ладонь, так, будто если он ослабит хватку — всё исчезнет.       Но Чимин был здесь. Был рядом. Был его.       Толпа взорвалась криками, аплодисментами, тысячи голосов заполнили пространство, отражаясь эхом от величественных сводов церкви. Люди стояли перед собором, следя за каждым движением, за каждым их взглядом. Тысячи людей стали свидетелями их союза. Тысячи голосов желали им счастья. И Чонгук, тяжело выдохнув, осознал: никакая Корона, политика и слухи — ничто не могло изменить этот момент.       Он принадлежал только им.

***

      Во дворце было шумно, величественные залы наполнились смехом, музыкой, тёплыми поздравлениями. Знать стекалась, чтобы лично засвидетельствовать своё уважение молодожёнам, отметить, как его высочество отстоял своё право на любовь, как его светлость гармонично смотрится рядом с ним. Этот день окончательно принадлежал только им. Вино лилось рекой, музыканты играли непрерывно, скрипки вели свою завораживающую мелодию, духовые вторили им, заполняя зал тёплыми, глубокими нотами. Танцующие пары кружились в мерцающем свете хрустальных люстр, золотые детали нарядов ловили отражение свечей, всё было будто соткано из волшебства.       Чонгук видел, как отец кружил матушку в танце, как она смеялась, ловя ритм, как они двигались легко, не обращая внимания на всех вокруг. Видел, как младший брат с удовольствием подражал взрослым, даже если ещё не знал всех шагов, но искренне веселился, смеясь вместе с матерью. И в этот момент Чонгук осознал — он так давно не чувствовал, что у него есть семья. Но когда музыка изменилась, когда зал замер в ожидании, и мелодия сменилась на ту, что предназначалась только для них двоих, то почувствовал, как в груди затаилось волнение. Он не умел кружиться в сложных па, боялся споткнуться, ошибиться, чувствовал, как по спине пробежала дрожь, и тихо, почти неслышно, выдохнул:       — Мне страшно, — его голос был едва слышен в общем шуме, но Пак услышал. Чимин рассмеялся, легко, уверенно, наклоняясь к нему ближе, касаясь его ладони, переплетая их пальцы.       — Смотри только на меня.              Музыка наполняла зал, мягкими волнами расходясь по мраморному полу, касаясь витражных окон, задевая свечи в огромных люстрах, переливаясь в бликах золота и серебра, украшавших стены. В этом ритме не было ни спешки, ни напряжения — только плавное течение, мерное, завораживающее, диктующее движения, которые должны были слиться в идеальную гармонию. Чонгук вдохнул глубже, и выдохнул медленно, чувствуя, как Чимин крепче сжимает его руку. Их пальцы переплелись, словно в этом моменте существовал только один закон — держаться друг за друга крепче, не отпускать, идти в этот танец вместе.       Серые глаза смотрели в карамельные. Карамельные — в серые.       Он видел его, видел, как на фоне свечей и света его зрачки казались глубже, темнее, как в них пряталось что-то мягкое и тёплое, то, что раньше было лишь намёком в редких взглядах. Сейчас же оно было явным, открытым, принадлежащим только ему. Чимин повёл его, и Чонгук шагнул в ритм, не думая, не пытаясь считать такты, не слушая музыку, но чувствуя её в теле другого человека, что вёл его по этому танцу. Они кружились плавно, вровень, легко, словно этот момент был неизбежен, словно они всегда знали, что когда-нибудь окажутся вот здесь — в центре зала, в центре своего мира, где не было ни Короны, ни дворца, ни посторонних глаз, только они. Рука герцога лёгким движением скользнула выше, по линии его талии, и Чонгук задержал дыхание. Тепло этого прикосновения пробежало по его коже, заставляя сердце пропустить удар, прежде чем оно снова нашло ритм — ритм, совпадающий с их шагами, дыханием, с этим моментом, который они запоминали так, словно никого больше не существовало.       Зал, люди, бесконечные разговоры, любопытные взгляды — всё ушло на второй план. Чонгук смотрел только на него. Чимин смотрел только на него.       Они шагали, их тела двигались в совершенном балансе, с каждым поворотом создавая историю этого танца, делая его не просто первым, но единственным, особенным, их собственным. Музыка звучала мягко, но сердце билось гораздо громче, заглушая всё остальное. В этом танце не было места протоколу, правилам, традициям. Это был их танец. Танец того, что они прошли вместе. Танец того, что они выбрали друг в друге. Танец победы.       Вечер казался бесконечным, растекаясь в пространстве дворца мягкими переливами света, музыки, звона бокалов и смеха. Весь Эдринес праздновал, но в стенах королевского дворца всё происходило с особым размахом. Гости сменяли друг друга, знати и дипломаты подходили с поздравлениями, а молодожёны встречали их с вежливым вниманием. Чонгук улыбался, отвечал на тосты, принимал добрые пожелания, но внутри всё ещё слышал отголоски их танца. Они стояли рядом, как положено, как того требовал этикет, но каждый раз, когда кто-то произносил слова о политическом союзе, о значимости их брака, он невольно ловил чужой взгляд и видел в нём то же, что чувствовал сам.       Это было не про Корону, не про статус, не про дипломатию. Это было о них. Молодожёны сидели за длинным столом, украшенным свечами, бок о бок, и Чонгук время от времени чувствовал, как рука Чимина едва заметно касается его ладони под тканью скатерти. Эти прикосновения были случайными, но каждый раз отдавались тёплым током в его коже. Когда волна официальных речей схлынула, когда торжественная часть уступила место непринуждённости, вечер заиграл новыми красками. Музыканты сменили строгие вальсы на более живые мотивы, а гости стали позволять себе чуть больше свободы. Чонгук видел, как его мать танцует с отцом, смеясь легко и беззаботно, как младший брат, сияя улыбкой, восторженно слушает одного из военных, который рассказывает о морских кампаниях. Он видел, как министры, обычно строгие и непоколебимые, позволяют себе расслабиться, как военные, привыкшие держаться прямо, смеются и хлопают друг друга по плечу, как молодые дворяне кружатся в танце, не задумываясь о протоколе.       Это был праздник, настоящий, живой, в котором Корона на один вечер перестала быть тяжестью, а стала частью чего-то большего — их новой истории. Чонгук поймал взгляд Чимина, который смотрел на него с лёгкой улыбкой. В этих серых глазах читалось столько всего — тепло, нежность, гордость, но больше всего — умиротворение. Как будто после долгого пути, после всех бурь и сражений он наконец-то нашёл пристань, где можно остаться.       — Ты счастлив? — Тихо спросил Чонгук, чуть наклонившись к нему, пользуясь моментом, когда никто не обращал внимания.       — Счастлив, — без колебаний ответил Чимин. — А ты?       Чонгук не сразу ответил. Он посмотрел на зал, на свет свечей, отражавшийся в бокалах, на мягкий ропот голосов, на мерцающие улыбки гостей, на блеск королевской броши на своем лацкане. Всё было идеально. И всё же… Он чуть склонился к Чимину, позволяя губам задержаться у самого края чужого уха.       — Хочу сбежать, — прошептал омега.       Чимин, едва заметно усмехнувшись, опустил руку под стол, лёгкими пальцами коснулся его бедра, сжал чуть сильнее, замечая, как в глазах омеги мелькнуло иное выражение — напряжение, желание, азарт.       — Зачем сбегать, когда мы можем танцевать? — Негромко спросил альфа, откинувшись назад, но не отнимая руки.       — Потому что я не хочу танцевать, — Чонгук посмотрел прямо в его глаза. — Я хочу просто тишины. С тобой.       Чимин молча наблюдал за ним несколько секунд, прежде чем чуть кивнул.       — Тогда сбежим.       И пока в зале продолжались поздравления, пока министры рассуждали о политике, пока молодёжь кружилась в танцах, они, воспользовавшись моментом, покинули зал, скрывшись за колоннами, а затем, минуя боковые коридоры, выбрались на балкон, скрытый от посторонних глаз. Ночной воздух был свеж, пах солью и ночными цветами. Чонгук глубоко вдохнул, прежде чем развернуться к Чимину, встречаясь с его выжидающим взглядом.       — Нам дадут пару минут, прежде чем начнут искать.       — Тогда лучше использовать их с умом, — усмехнулся Чимин, прижимая его к колонне и наклоняясь ближе.       Чонгук не успел ответить. Его спина мягко прижалась к колонне, ладони Чимина скользнули по его талии, легко, невесомо, но с тем властным, уверенным движением, от которого у него пробежали мурашки по спине.       — Ты выглядел так, будто правда хочешь сбежать, — голос альфы был низким, спокойным, но в нём слышалась лёгкая насмешка.       — Я и сбежал, — Чонгук поднял взгляд, встретился с серыми глазами и почувствовал, как внутри что-то сжалось.       Близость Чимина всегда имела на него странный эффект. Он мог выдерживать десятки пытливых взглядов министров, мог вести переговоры, мог отстаивать свою позицию перед парламентом, но когда Чимин смотрел на него вот так — с лёгкой усмешкой, но с чем-то глубоким, настоящим, тёплым в глазах — он чувствовал себя уязвимым.              — Тогда чего ты ждёшь? — Пальцы Чимина чуть сильнее сжали его талию, не давая отстраниться.       — Я… — Чонгук сглотнул, но не отвёл взгляда. — Просто хотел побыть с тобой. В тишине.       Чимин изучал его несколько долгих секунд, будто что-то искал в его лице, а затем медленно улыбнулся.       — В тишине, значит?       Прежде чем Чонгук успел ответить, Чимин наклонился ближе. Поцелуй был медленным. Тёплым. Заполняющим. Без той спешки, что была раньше. Без страха, без запретов. Омега поднял руки, обвил его шею, позволяя себе в этот момент думать только об одном — он принадлежит ему, а Чимин принадлежит ему в ответ. Омега чувствовал, как руки альфы крепче сжимают его, как одна ладонь поднимается вверх, скользит по спине, удерживая ближе. Чонгук выдохнул, позволил себе утонуть в этом поцелуе, в его аромате, в его тепле. Где-то вдалеке всё ещё звучала музыка. Где-то в зале их наверняка искали. Но здесь, на этом тёмном балконе, среди тишины и ночного воздуха, существовали только они.       Чимин не спешил отпускать его, даже когда их губы разъединились на мгновение. Его пальцы сильнее сжали талию омеги, притягивая ближе, а затем, не давая тому опомниться, прижал его к колонне ещё крепче, заставляя ощутить всю разницу в силе, в напряжении их тел. Чонгук вздрогнул. Это было иначе. Не как прежде, в их редкие украденные мгновения. В этом касании было что-то новое, что-то неизведанное. Горячее. Жадное. Тело омеги будто вспыхнуло от этого ощущения, от властности чужих движений, настойчивости поцелуя, в котором уже не было осторожности, не было терпения. Он задохнулся, на мгновение отстранился, едва слышно выдыхая:       — Чимин…       Но сам же тут же потянулся обратно. Альфа усмехнулся напротив его губ, выдохнул, и в следующую секунду руки на его талии стали двигаться медленнее, осознаннее, заставляя его ощущать каждое прикосновение. Они потеряли счёт времени. Поцелуй углублялся, разгорался. В нём уже не было места сомнениям и сдержанности. Чонгук почувствовал, как чужая ладонь пробежалась по его спине, как пальцы слегка сжались, вызывая дрожь, и он тихо выдохнул, крепче вцепившись в плечи альфы. Им было мало. Чимин оторвался от его губ, быстро осмотрелся, и в следующую секунду схватил Чонгука за руку.       — Идём.       Принц даже не спросил куда. Ему было всё равно. Он видел только решительность в чужих глазах, чувствовал жар в собственном теле, слышал, как их дыхание сбивалось в унисон. Они побежали. Через коридоры, по скрытым проходам, минуя дворцовых слуг, оставляя позади шум торжества. Чонгук чувствовал, как внутри него всё сжимается от предвкушения. Он не знал, что ждёт их дальше. Но знал одно — хотел этого так же сильно, как Чимин.       Когда за их спинами закрылась дверь, пространство вокруг будто изменилось. Мир за её пределами остался где-то далеко, стал неважным, ненужным. Чонгук сглотнул, наблюдая, как Чимин молча расстёгивает ремень, затем снимает шпагу и с привычной небрежностью кладёт её на комод. Потом пальцы ловко расстёгивают пуговицы на парадном мундире, и ткань соскальзывает с его плеч, оставляя его в одной рубашке. Омега замер. Что-то в этом движении, в этой неспешности, в этом молчаливом, но осознанном сбрасывании официальности будоражило до дрожи. Он не осознавал, как сам тянется к пуговицам своего пиджака, как ловко расстёгивает одну за другой. Ткань падает на пол, и он остаётся в одной тонкой блузке, заставляя себя поёжиться от контраста между теплом тела и прохладным воздухом в комнате.       Но уже в следующую секунду быстрые, тёплые руки обхватывают его за шею, и прежде чем успевает понять, его снова захватывают губы альфы. Поцелуй жадный. Глубокий. Заставляющий задыхаться. Его толкают назад, сильно, властно, впечатывая в холодную поверхность стены. Чонгук чувствует всё. Чувствует, как ткань прилипает к спине. Как морозное дерево холодит его кожу. Как жар внутри разрастается, заполняя каждую клеточку тела. Он вздрагивает, широко раскрывает глаза, ладонями упирается в грудь Чимина, слегка отталкивая его.       — Погоди…       Голос срывается, дыхание спутано. Чимин замирает. Он склоняется к нему, но не касается. Его глаза читают, изучают, пытаются понять.       — Если тебе страшно, мы не будем спешить, — его голос тихий, тёплый. — Мы можем просто принять ванну и лечь спать.       Но Чонгук качает головой.       — Нет…       Чонгук не хочет спать, не хочет ждать. Его тело знает, чего хочет. Желание горит внутри, расползается по венам, пульсирует в груди, но он не знает, как это выразить. Не умеет говорить об этом. Но знает, что хочет большего. Ближе. Сильнее. Чонгук судорожно вдыхает, смотрит в чужие глаза, а затем сам тянется вперёд, цепляется за ворот рубашки, с силой притягивая к себе, и срывается в поцелуй. Губы мягкие, но требовательные. Поцелуй становится глубоким, горячим, нетерпеливым. Пальцы зарываются в тёмные волосы, сжимают, притягивают, лишая возможности отстраниться. Чимин улыбается сквозь поцелуй, позволяя ему брать инициативу.       Позволяя ему чувствовать себя сильным. Позволяя ему быть тем, кем тот хочет быть. Позволяя этому моменту случиться. Омега отстранился первым, тяжело дыша, позволяя губам разомкнуться, чтобы впустить воздух, который, казалось, вдруг стал таким редким. Его грудь медленно вздымалась и опускалась, сердце бешено билось, но вместо смущения ощутил что-то другое — трепетное, осторожное, но необратимое желание. Омега смотрел в чужие глаза, почти чёрные в полумраке комнаты, и чувствовал, как его собственное дыхание сбивается. А затем коснулся чужой рубашки. Кончики пальцев пробежались по ткани, натыкаясь на пуговицы. Чонгук не сразу понял, как действовать, как справляться с дрожью в руках, но Чимин терпеливо ждал, не двигаясь, позволяя ему быть. Пуговица за пуговицей, слой за слоем — и вот ткань распахнулась, обнажая его грудь. Чонгук затаил дыхание. Он помог снять рубашку, чувствуя, как мускулистое тело напрягается под его ладонями, как горячая кожа касается его собственных пальцев. Он впервые ощущал это так — осознанно, без страха, без стеснения. Ему не было страшно.       Чонгук смотрел. Изучал. Вдыхал чужой запах, пропитанный солью, морем, чем-то терпким, тёплым, родным. Чувствовал жар, исходящий от тела Чимина, тянулся к нему, ближе, медленно позволяя себе утонуть в этом омуте. И именно тогда губы мужа коснулись его шеи. Это было иначе. Сначала осторожно. Тепло. Мягко. А затем — с лёгким нажимом. С покусыванием. С шёпотом дыхания, которое горячей волной пробежалось по коже. Чонгук резко вдохнул, судорожно, не сразу понимая, что этот звук сорвался с его собственных губ. Чужие руки опустились к его блузке, ловко справляясь с пуговицами, медленно открывая его тело. Он не мог пошевелиться. Он просто позволял. Позволял чужим пальцам скользить по его груди. Позволял блузке упасть на пол, исчезнуть в забвении. Позволял альфе приблизиться, скользнуть губами вниз, к ключицам, к плечам.       А затем почувствовал. Тёплая ладонь скользнула вниз, по его животу, к поясу штанов. Медленно. Чуть надавливая. Ещё ниже. Пальцы мягко, но ощутимо прошлись по паху, вызывая новый резкий вдох. Губы Чонгука приоткрылись, из них вырвался тихий, затерявшийся в комнате звук, и омега почти задохнулся, осознавая, как это ощущается. Горячо. Слишком. Он встретился с этим взглядом, потемневшим, пронизывающим, полным чего-то глубже желания. Что-то, что обещало большее. И он был готов принять это. Его толкнули в сторону кровати, и омега пошёл назад, не отрывая взгляда от мужчины перед собой, пока не почувствовал, как ноги коснулись мягкого края. Осел на простыни, тяжело дыша, наблюдая, как Чимин касается пояса своих штанов, как изучающе смотрит на него, как пальцы медленно расстёгивают ткань, как неспешно снимает их, откидывая в сторону вместе с обувью. Его движения были плавными, уверенными, полными того самого необъяснимого магнетизма, который сводил Чонгука с ума. Он не мог оторвать от него взгляд.       Потом прикосновение к плечу — лёгкое, но направляющее, заставляющее его опуститься на прохладные простыни, тело отзывается дрожью, и омега ползёт выше, пока крепкие руки не подхватывают его, поднимают так, чтобы их взгляды встретились. Серые глаза заглядывают в него глубже, пронизывают до самого нутра.       — Смотри на меня и не отворачивайся. Даже сейчас, — шёпот ложится на его кожу теплом, от которого пробегают мурашки.       Чимин не отводит взгляда, не спешит, его руки медленно, но уверенно начинают изучать тело Чонгука, скользят по коже, вызывая электрические разряды, разбегающиеся по всему телу. Его дыхание сбивается, он задыхается от этих ощущений, от того, как чужие губы оставляют огненные следы на его коже, как тёплые ладони достигают кромки его нижнего белья, задерживаются там на миг, прежде чем пробраться внутрь. Разряд жара проходит по позвоночнику, заставляя его выгнуться, с губ срываются сладкие, сдавленные стоны, которые тут же подхватывает Чимин, впиваясь в его губы, заглушая их, растягивая поцелуй, делая его глубоким, насыщенным, таким, в котором растворяешься без остатка.       Альфа целует его, как будто хочет оставить в этом поцелуе всю Вселенную, как будто хочет, чтобы они дышали в одном ритме, чувствовали каждое движение, каждый отклик тела, каждый изгиб. Его ладони блуждают по коже, жадно, плавно, лаская, даря тепло, разгоняя напряжение, заставляя теряться в ощущениях, позволять себе чувствовать сильнее, глубже, до самого основания. Чонгук тянется ближе, сильнее вцепляется в его плечи, позволяя себе забыться, позволяя этим поцелуям, прикосновениям, этому вечеру стать тем, что останется в его памяти навсегда. Его голос срывался с губ, с дрожащего дыхания, которое никак не могло выровняться. Всё внутри него горело, пульсировало, отзывалось жаром в самых чувствительных местах, и он не знал, что делать с этим огнём. Не знал, как сдержаться, не знал, как справиться с этим вихрем эмоций, что накрыл его с головой.       Чужие пальцы пробирались туда, где никто и никогда не касался, исследовали, привыкали к этому новому, запретному, неспешно, аккуратно, но всё же решительно. Его тело было напряжённым, каждое движение отзывалось новым, непривычным ощущением. Омега чувствовал, как его сковывает, как тепло растекается по всему телу, как чужие пальцы медленно входят, словно привыкая к нему, привыкая к тому, что он такой, целиком и полностью принадлежит только этому альфе.       Чимин жадно вдыхал его запах, этот липовый летний, смешанный с собственным ароматом зелёных яблок и морской соли. Этот запах кружил голову, опьянял, делал его жаднее, требовательнее, глубже в своих прикосновениях. Он был единственным. Единственным, кто знал это тело так близко, единственным, кто чувствовал, как оно откликается на каждое его движение, кто видел, как дрожат ресницы, как раскрываются губы, как принц задыхается от новых ощущений. Герцог сам задыхался. Сжимая его колени, прижимая их ближе к чужой груди, не мог больше ждать. Альфа видел в этих глазах всё: доверие, страх, желание, предвкушение. И всё это принадлежало ему. Только ему.       — Сперва будет больно, — слова прозвучали тихо, едва слышно, но в них было больше заботы, чем в сотнях других.       И тогда всё словно сгорело. Всё, что было до этого, — ожидание, страх, стеснение — растворилось, оставив только их двоих, только тяжёлые вздохи, только тела, что сливались воедино, только прикосновения, что были слишком медленными, жаркими, всепоглощающими. Это было новым, неизведанным, и в то же время таким естественным и правильным, что, казалось, так должно было быть всегда. Чонгук не знал, куда деваться от этой близости. Она накрыла его с головой, заставила выгнуться, прижаться к нему ещё сильнее, сжать пальцы в его плечах, уткнуться лбом в чужую шею, задыхаясь от жара, от этого нового, чужого, от этого огня, что сжигал его изнутри. Чимин целовал его в висок, в щёку, в губы, впитывая каждый дрожащий вздох, каждое движение, позволяя телу привыкнуть, позволяя себе утонуть в этом моменте. Всё внутри него горело, и он знал, что назад дороги нет.       Его мир сжался до одного единственного ощущения — тепла, что его заполняло, сводило с ума, заставляло выгибаться навстречу, теряться в этом безумном, всепоглощающем чувстве. Толчки были размеренными, медленными, но каждый из них отзывался во всём теле, пробегал электрическим разрядом от позвоночника до самых кончиков пальцев. Чонгук задыхался, ловил воздух рваным дыханием, ощущая, как чужие руки удерживают его, как пальцы вцепляются в его бёдра, в его талию, как он сжимается в ответ, пытаясь справиться с этим ощущением. Чимин двигался уверенно, но осторожно, изучал, привыкал, словно запоминая каждую ноту их соединения. Он не мог насмотреться, надышаться, перестать чувствовать, как дрожит чужое тело, как его имя срывается с губ, как пальцы цепляются за его плечи, будто пытаются удержать в этом вихре. Альфа чувствовал, как тепло растекается между ними, дыхания смешиваются, становятся едиными, его стоны глушатся в чужом рту, как их губы жадно тянутся друг к другу снова и снова.       Они двигались вместе. Шаг за шагом, волна за волной, позволяя этому моменту полностью захватить их. Чонгук чувствовал, как его тело выгибается, как сердце бьётся в бешеном ритме, как ему не хватает воздуха, но в то же время он никогда не чувствовал себя таким живым. Чимин был в нём, был вокруг него, был частью него, и это сводило с ума.       — Чимин… — его голос дрожал, срывался на стоны, и Чимин в ответ сжал его ладони в своих, переплетая их пальцы, крепко, словно боялся, что этот момент ускользнёт.       Альфа наклонился, провёл губами по его шее, прижался ближе, чувствуя, как тело под ним вздрагивает, как его движения становятся более смелыми, как этот огонь разрастается между ними, разгорается в полной мере. Они задыхались. Они горели. Они теряли себя и находили друг друга. И это было прекрасно.