Тени между нами

      Когда машины свернули с главной дороги, въезжая на территорию Резиденции Азур, напряжение в воздухе стало ощутимым. После свадьбы, после всех церемоний, поздравлений и традиционных выходов к публике, наконец наступил момент, когда молодая пара могла уехать подальше от дворца, пристальных взглядов, бесконечных напоминаний о долге перед Короной. Но даже теперь, сидя в тишине салона автомобиля, каждый из них ощущал волнение.       Они были официально супругами. Узаконено Короной, запечатлено прессой, признано Монархией. Но осознание этого приходило не сразу.       Последние недели были наполнены суетой: бесконечными приемами, официальными встречами, необходимостью держать спину прямо, улыбаться, вести себя так, как того требовал новый статус. Но за запертыми дверями всё было иначе, ведь там, в стенах личных покоев, не существовало наследного принца, не существовало герцога, не существовало титулов, Короны, строгих взглядов министров. Там были только два человека, которым пришлось слишком долго бороться за право быть рядом, чтобы теперь тратить хоть мгновение на что-то, кроме друг друга.       Они закрывались в своих покоях, отрезая себя от остального мира. Тишина коридоров сменялась глухими ударами сердца, шёпотом слов, смехом, что срывался с губ лёгким эхом. Каждая ночь была похожа на шторм — волны чувств, что разбивались о хлопковые простыни, движения, что были то медленными и ленивыми, как утренний бриз, то порывистыми и жадными, как буря в открытом море. Они смеялись, когда сталкивались лбами в темноте, перешёптывались, лежа на полу среди разбросанных книг, украдкой целовались в углу огромной постели, а потом вновь падали друг на друга, забываясь в собственных прикосновениях.       Комната заполнялась звуками: тихим топотом по ковру, шелестом переворачиваемых страниц, дыханием, что становилось то сбивчивым, то размеренным. Иногда Чонгук прижимался к альфе ближе, вдыхая запах соли и яблок, чувствуя под ладонями горячую кожу, слушая, как Чимин негромко смеётся, когда он, прикрыв глаза, целует его плечо. Иногда альфа запускал пальцы в волосы омеги, лениво перебирал пряди, пока тот не засыпал прямо у него на груди, цепляясь так, будто боялся, что, если отпустит, то всё исчезнет. В эти ночи они не думали о завтра. Чонгук забывал, что он наследник престола, что его судьба давно была написана другими, а Чимин забывал, что он человек без прошлого, моряк, который не вписывался в дворцовые залы.       Они были просто Чонгуком и Чимином. Двумя людьми, которые с первой встречи знали, что между ними было нечто большее.       Они проживали это снова и снова, зная, что когда утро настигнет их, они снова станут частью мира, в котором слишком много правил, условностей, преград. Но пока был этот миг, пока была ночь — они принадлежали только друг другу.       Когда машины остановились у широких лестниц, ведущих ко входу в резиденцию, Чонгук задержал дыхание. Вот оно: их убежище, личное уединённое место, но самое главное — начало.       Дверцы машин открылись, слуги и помощники принялись выгружать багаж, но омега не слышал чужих голосов. Всё внимание было приковано к величественному зданию, что возвышалось перед ним. Азур встречала новых жильцов в закатном свете, окна отражали последние лучи солнца, и от этого казалось, будто весь дом светится изнутри. Резиденция стояла на возвышенности, окружённая садами и раскидистыми деревьями, и за её спиной простирались поля, уходящие в горизонт, где виднелись очертания моря. Где-то вдалеке доносился шум прибоя, перекатывающегося через каменистый берег. Ветер был лёгким, напоённым солью и ароматом трав, и Чонгук почувствовал, как его сердце забилось чуть быстрее.       Чимин вышел из машины первым, его движения были уверенными, но Чонгук знал, что супруг тоже волновался. Омега чувствовал это по тому, как альфа медленно проводил рукой по плечу, как задерживался на несколько секунд, прежде чем сделать первый шаг вперёд. Во дворе суетились рабочие из соседнего поселения — последние штрихи приводили в порядок дом. Кто-то поднимал последние коробки с вещами, кто-то проверял установку мебели, кто-то расставлял фонари вдоль дорожек, ведущих к дому. Но герцог Пак не стал ждать, он лишь молча подкатал рукава, вытащил из машины один из ящиков и, не дожидаясь помощи других, уверенно направился внутрь, будто это было самое естественное для него действие. Чонгук следил за супругом, не отрывая взгляда. Видел, как его любимый становится частью этого дома. Чимин не отдавал приказы — просто брал и делал. Перекладывал вещи, орудовал молотком, проверял полки, распоряжался так, как будто с самого начала этот дом принадлежал им. Чонгук видел, как пальцы супруга ловко развязывают верёвки, как он осторожно ставит на место фамильные вещи, как едва заметно улыбается, когда открывает дверь на террасу и видит океан, залитый последними отблесками заходящего солнца.       Резиденция Азур была свадебным подарком короля Раона, продуманным жестом, за которым скрывалось куда больше, чем просто желание угодить молодожёнам. Король знал, что сын никогда не мечтал о золотых залах дворца, что не находил покоя среди расписных стен королевской резиденции, и всегда тянулся к свободе так же, как тянулся к человеку, за которого боролся до последнего. Чонгук был привязан к морю не меньше, чем его супруг, и, если бы он не получил право на любовь, то, возможно, действительно сбежал бы в открытые воды.       Но Король думал не только о сыне. Герцог Пак Чимин был бывшим моряком, а теперь офицер королевского флота. Этот альфа принадлежал волнам, ветрам, солёным брызгам, ночам под открытым небом и бескрайним горизонтам. Он не был создан для жизни при дворе, его природа тянулась к простору, к бесконечному движению. Король понимал это, потому и выбрал для них дом, который мог бы стать чем-то большим, чем просто очередной дворцовый особняк. В прошлом Азур использовали члены королевской семьи, но с годами резиденция осталась в стороне, став одним из владений Короны, которые поддерживали в порядке, но в которых никто не жил. Казалось, само это место ждало тех, кто сможет вдохнуть в него жизнь.       Резиденция возвышалась над побережьем, словно оберегая береговую линию, её фасад отражал последние лучи заходящего солнца, создавая ощущение, будто здание светится изнутри. Высокие колонны, арочные окна, просторные террасы, с которых открывался вид на бескрайний океан, — всё в этом месте дышало уединением и свободой. Здесь не было городской суеты, навязанных правил дворца, стен, которые казались клеткой. Здесь был только океан и бесконечное небо. Сады, что окружали резиденцию, давно одичали, но не потеряли своей красоты. Редкие цветы, привезённые сюда из дальних стран, продолжали цвести, несмотря на годы запустения. Здесь можно было найти и жасмин, и дикие розы, и лилии, чьи нежные лепестки наклонялись под порывами ветра. Воздух был наполнен ароматом, смешанным с солью и свежестью прибоя.       Дом был величественным, но в то же время наполненным ожиданием. Просторные залы, высокие своды, гулкие шаги по мраморным полам, игра света на витражах — всё это теперь принадлежало им. Супруги стояли на пороге нового этапа своей жизни, и этот дом должен был стать их пристанищем. Местом, где они будут не только королевской парой, но и просто людьми, любящими друг друга. И теперь Азур действительно стал их местом, в котором первые дни стали наполнены суетой.       Слуги, которых им выделили, старались держать все под контролем, но столкнулись с неожиданной проблемой — их господа не спешили отдавать распоряжения и оставлять все на чужие руки. Они участвовали во всём, словно этот дом был их детищем, которое они сами должны поднять на ноги. Чонгук, привыкший к королевским интерьерам, с энтузиазмом выбирал детали, переставлял мебель, порой ворчал, когда что-то казалось ему не на месте. Омега даже заказывал новые шторы, убеждая своего альфу, что свет в библиотеке падает не так, как хотелось бы. Чимин, в свою очередь, заботился о вещах, которые никто из слуг не брал в расчёт: проверял балки в коридорах, осматривал окна на втором этаже, сам исправил скрип ступеней, заявляя, что если они собираются здесь жить, то ему нужен дом, в котором можно спокойно ходить ночью, не боясь разбудить всех. Слуги негодовали, пытались вежливо, но настойчиво уговаривать их оставить всё на профессионалов.       — Ваше Высочество, Вы не должны…       — Я не должен был влюбляться, но, как видите, всё пошло не по плану, — отмахивался Чонгук, поправляя картину на стене.       — Ваша Светлость, прошу, Вы не обязаны…       — Если я умею менять паруса на ходу, то справлюсь и с этим, — усмехался Чимин, забивая очередной гвоздь в дверную раму.       Новоиспеченные супруги не играли в хозяев, просто действительно хотели создать дом своими руками. И, однажды ночью, когда резиденция уже почти спала, в одной из комнат неожиданно погас свет. Чонгук, оставшись один в коридоре, вздрогнул от внезапной темноты. Омега не боялся, но это было неприятно, особенно в доме, где ещё не привык к каждому звуку, а ветер с океана гулял по пустым коридорам, создавая странные шорохи. Чимин же нашёл его в нескольких шагах от лестницы, когда омега замер, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.       — Всё в порядке? — Голос герцога был тихим, но уверенным.       — Просто свет погас… — Чонгук выдохнул, стараясь не показывать, что был слегка напуган.       Чимин ничего не сказал, лишь провёл ладонью по спине супруга, а затем отвернулся, внимательно изучая ситуацию. Через пару минут альфа уже стоял на лестнице, поднимаясь к щитку, а потом и вовсе пропал за дверью, откуда донеслось шарканье инструментов. Чонгук стоял внизу, прислушиваясь.       — Ты… уверен, что знаешь, что делаешь? — Наконец спросил омега, повышая голос, чтобы его точно услышали.       — Не сомневайся, я побывал в таких передрягах, что эта проводка — сущий пустяк, — донеслось в ответ.       Прошло ещё несколько минут, а потом свет внезапно вспыхнул вновь, заливая комнату тёплым светом. Чонгук успел моргнуть, а потом увидеть, как его супруг выходит, закатывая рукава и довольно хлопая себя по плечу.       — Вот и всё, — Чимин улыбнулся, глядя на него.       — Ты был моряком, не электриком, — фыркнул принц, но всё же шагнул ближе.       — А что, мне перестать удивлять тебя?       Чонгук хотел ответить, но промолчал, только смотрел, как Чимин уверенно ведёт его за руку обратно в спальню, и чувствовал, что теперь это точно их дом.

***

      Дни шли, и Азур наполнялся жизнью. Резиденция уже не казалась такой пустой, стены начали привыкать к новым голосам, к смеху, к звукам шагов, к лёгкому хаосу, который несли с собой его новые хозяева. И хотя снаружи резиденция Азур была величественным дворцом, внутри она превращалась в настоящий живой дом, в котором было место всему: заботам, шуткам, и самым обычным, простым моментам, которых так не хватало в стенах королевского дворца.       — Ты опять что-то переставил? — Чимин остановился в дверном проёме, прищурившись, глядя на библиотеку.       Чонгук, уютно свернувшийся в кресле с книгой, даже не поднял головы.       — Не понимаю, о чём ты.       — Не понимаешь? — Альфа склонил голову, внимательно осматривая полки.       Некоторые книги, очевидно, сменили своё место, а к тому же любимый справочник альфа по морским картам оказался затерян между романами о любви.       — Сколько раз мне повторять, — Чимин сделал несколько шагов вперёд, — не трогай мои книги.       Чонгук наконец поднял взгляд, и его губы растянулись в хитрой улыбке.       — Я просто решил, что немного романтики не помешает твоим картам. Может, хоть так ты поймёшь, что не все штормы на море страшнее тех, что бушуют в душе.       — Чонгук…       Но омега уже вскочил с кресла, оставляя книгу позади, и подбоченился, изображая полное непонимание.       — Я всего лишь заботился о тебе. Кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не зачерствел.       — Доиграешься, — предупредил Чимин, медленно стягивая пиджак.       — Угрожаешь?       — Нет, предупреждаю.       — Ну, раз так… — Принц поджал губы, делая вид, что размышляет. — Тогда мне лучше… — Сделал паузу, медленно начиная шагать назад, и тут же крикнул: — Бежать!       Омега сорвался с места в тот же миг, когда Чимин рванул за ним. Чонгук, смеясь, петлял по коридорам, перепрыгивал через ступени лестницы, скользил по паркету, едва не сбив вазу, но не останавливался.       — Чонгук, ты же знаешь, что я тебя поймаю! — Герцог, даже не задумываясь, бежал за ним, преодолевая расстояние между ними с лёгкостью.       — Только если сможешь! — Раздался весёлый голос из-за угла.       Принцу почти удалось скрыться, почти удалось спрятаться в гостиной, но сильные руки перехватили в последний момент, легко поднимая и прижимая к себе.       — Попался.       — Это нечестно!       — Честно. Просто я опытный охотник.       — На что?       — На упрямых принцев.       Они оба задыхались от смеха, когда Чимин, не удержавшись, опустил голову и тихо прошептал ему в ухо:       — Теперь ты в моей власти.       — Ой, боюсь-боюсь, — хихикнул Чонгук, но его руки всё равно вцепились в рубашку супруга.       — И что же мне с тобой делать?       — Освободить меня!       — Даже не мечтай.       И альфа смеясь, просто закружил омегу в воздухе, поднимая легко, как перышко, пока Чонгук не застонал в протест, а после — не прижался к супругу, тёплый, румяный от бега, такой живой, и настоящий. Смех стих так же быстро, как вспыхнул огонь между ними. Губы нашли друг друга в порыве, в котором не было места осторожности. Чонгук с силой вцепился в чужую рубашку, притягивая любимого ближе, пока между ними не осталось ни капли пространства. Дыхание смешалось, губы скользили друг по другу, руки беспокойно блуждали, не зная, где остановиться, жадно изучая тело, которое уже так хорошо знали и в котором каждый раз находили что-то новое.       Чонгук первым закинул ноги на талию альфы, ловко обвивая его бёдрами, и Чимин, даже не задумываясь, подхватил любимого, легко удерживая в воздухе. Омега ухмыльнулся сквозь поцелуй, чувствуя, как горячие пальцы сжимают его крепче. Слуги, уже привыкшие к подобным вспышкам страсти, умело растворялись в воздухе, даже не пытаясь помешать господам. Принц только сильнее углубил поцелуй, пока его несли вверх по лестнице. Тяжёлый вздох сорвался с губ Чонгука, когда его спина прижалась к дверному косяку двери библиотеки. Ему показалось, что Чимин ошибся дверью, но прежде чем он успел задать вопрос, губы мужа снова накрыли его, не оставляя места для сомнений. Омега чувствовал вкус его дыхания, ощущал тёплую тяжесть рук, крепко удерживающих его бёдра, и сам утопал в этом внезапном безумии.       — Почему… библиотека? — Выдохнул тот между поцелуями, ощущая, как его переносят через порог.       — Потому что, — Чимин прижался лбом к его виску, не прерывая движения, — кто-то… слишком… много… трогает… мои книги.       Последние слова альфа произносил с каждым шагом, и Чонгук чувствовал, как его дыхание становится всё более прерывистым, а пальцы сильнее сжимают ткань рубашки мужа.       Чимин шагал уверенно, не давая ни секунды на сомнения, не позволяя вырваться из этого вихря эмоций. Когда супруги достигли массивного дубового стола, ладонь альфы скользнула по гладкой поверхности, сбросив ненужные бумаги на пол, и в следующий миг омега ощутил под собственной ладонью твёрдую поверхность, едва успевая осознать, что его прижали к столу. Воздух сгустился, став вязким, тяжёлым, насыщенным чем-то почти осязаемым. Чимин потянулся вперёд, тёплое дыхание обожгло чужую кожу, прежде чем губы вновь накрыли губы. Поцелуй был жадным, прерывистым, требовательным, и Чонгук, совершенно теряясь в этом моменте, только глубже утопал в ощущениях. Пальцы дрожащими движениями запутались в волосах альфы, сжались в них, словно стараясь притянуть ещё ближе, но Чимин вдруг отстранился.       Чонгук не успел ничего сказать, как его резко развернули, вынуждая грудью прижаться к холодному дереву. Контраст температур заставил его вздрогнуть. Древесина была гладкой, твёрдой, и прохладный воздух библиотеки неожиданно обострил ощущения, когда горячие ладони Чимина скользнули по его бокам, изучая, касаясь, пробуждая каждую клеточку его тела. Губы мужа скользнули вдоль шеи, оставляя за собой тёплые следы, от которых тело рефлекторно выгнулось, требуя ещё большего. В тот день они разбивались о волны, терялись в собственных ощущениях, растворялись друг в друге так, словно ничего, кроме этого момента, не существовало. Как шторм, что настигал неожиданно, сбивал с ног, отнимал возможность мыслить здраво, оставляя только инстинкты, только желание, только всепоглощающую необходимость быть ближе. Они не могли иначе, не могли отстраниться, отложить этот момент, разорвать этот поцелуй, потому что внутри горело, потому что грудь сдавливало от нехватки воздуха, от жажды, от того, насколько они были друг в друге.       Наследный принц срывался в голосе, собственные губы дрожали, имя любимого альфы раз за разом срывалось с прерывистым шёпотом, пока тот пытался восстановить дыхание, но оно лишь сбивалось сильнее. Каждое движение отзывалось в теле новой вспышкой жара, каждым новым касанием стирало последние границы, рушило последние стены. Горячая ладонь скользила по его коже, оставляя за собой огонь, заставляя выгибаться в ответ, ловить каждую ласку, каждый толчок, каждую ноту страсти, что заполняла этот зал. Губы оставляли горячие следы на шее, руки держали крепко, уверенно, не позволяя ни сбежать, ни сомневаться. Омега чувствовал, как пальцы переплетаются с его, а чужая ладонь сжимает запястье, удерживая, показывая, насколько это глубоко. Ему казалось, что разлетается на атомы, рассыпается, теряет себя в этих касаниях и взгляде, полном желания, полном чего-то необратимого.       — Смотри на меня.       Чужая рука запуталась в его волосах, заставляя поднять взгляд, поймать этот огонь в серых глазах, утонуть в нём, не имея возможности отвести взгляд. Омега видел, как на него смотрят, видел, как его жадно изучают, как прожигают насквозь, и от этого внутри что-то замирало, сжималось. Он попытался что-то сказать, но только открыл рот и судорожно выдохнул, когда чужие губы вновь накрыли его, требовательные, сильные, жадные. В них не было терпения. В них было желание забрать всё, что принадлежало только ему.       За окном бушевало море.       Супруги выбегали из дома, не заботясь о том, что солнце уже клонилось к закату, что песок был ещё тёплым от дневного жара, а ветер приносил с собой запах соли и водорослей. Они смеялись, поддразнивали друг друга, толкались плечами, пока один из них не делал первый шаг в воду. А дальше это превращалось в игру. Чонгук сдёргивал туфли на ходу, чувствуя, как ноги проваливаются в мягкий, влажный песок. Вода касалась лодыжек, холодная, но не пугающая. Он не останавливался, знал, что Чимин уже мчится за ним, что через секунду его схватят за запястье, притянут ближе, захохочут в ответ на его довольный возглас.       — Попался! — Раздавался над водой голос альфы, когда тот поднимал его на руки, а потом ставил обратно, прямо в набегающую волну.       Они смеялись, резвились, брызгались водой, словно дети, не заботясь о промокшей одежде, о холоде, что едва касался их разгорячённых тел. Море было частью их игры, частью их свободы. Море не сковывало, не требовало, не ограничивало — лишь принимало как родных.       Когда дыхание сбивалось, а смех переходил в тихие, счастливые вздохи, они замедлялись. Чимин брал омегу за руку, пальцы переплетались, и они просто шли вдоль берега, не заботясь о времени. Песок был мягким, волны лениво омывали их ноги, ветер путался в волосах, а закатное солнце бросало на воду отблески чистого золота.       — Океан — это другое измерение, — говорил Чимин, его голос был ровным, но в нём чувствовалась любовь, — там нет границ, нет ограничений. Только ты и бескрайность. Только твой корабль и вода, что ведёт тебя вперёд.       Чонгук слушал его, но не столько слова, сколько сам тембр голоса, ту глубину, с которой супруг произносил каждую фразу. Альфа мог говорить о море бесконечно, и это было красиво, и не из-за слов, а из-за того, с каким уважением, трепетом и нежностью это делал.       Принц смотрел на герцога, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что Чимин для него — тоже океан. Такой же безграничный, манящий и полный тайн.       — Если бы ты мог родиться заново, ты бы выбрал быть морем? — спросил омега, сжимая его ладонь. Чимин усмехнулся, бросил на него короткий взгляд, полный тёплого лукавства, прежде чем наклониться и сорвать лёгкий, быстрый поцелуй с его губ.       — Я бы выбрал быть твоим морем.       И Чонгук понял, что ему этого достаточно. Этой воды под ногами. Этого голоса рядом. Этих слов. Этих любимых серых глаз.

      Ночь окутала Азур мягким теплом. Воздух был свежим, пропитанным ароматами сада — жасмин смешивался с морским бризом, лилии раскрывали свои бутоны под звёздным небом, а где-то вдалеке слышался тихий плеск волн, лениво омывающих берег. Они лежали прямо на траве, не заботясь о том, что их одежда ещё недавно была выглажена и идеальна, ведь сейчас это не имело значения.       — Ты ведь знаешь, что если долго смотреть на звёзды, можно влюбиться? — Лениво протянул Чонгук, приподнимаясь на локте и бросая на Чимина задумчивый взгляд. Альфа усмехнулся, не отводя взгляда от неба.       — Влюбиться в звёзды?       — В того, кто рядом, — уточнил принц, с нажимом произнося каждое слово, словно подначивая его. Чимин чуть повернул голову, его губы тронула усмешка.       — Не думаю, что для этого мне нужны звёзды.       Чонгук скосил на него взгляд, сдерживая улыбку.       — Какое эго.       — Какой очевидный факт.       — Значит, ты думаешь, что я был обречён? — Омега хмыкнул, повернувшись к нему, а Чимин наконец-то посмотрел прямо в его глаза.       — Думаю, что это судьба, — спокойно ответил тот.       Чонгук фыркнул, но в его взгляде было что-то мягкое. Чимин наблюдал за ним, за тем, как в лунном свете карие глаза становились почти золотыми, за тем, как тот чуть прикусывал губу, будто о чём-то раздумывая.       — Ты ведь знаешь, что звёзды уже давно мертвы? — Спросил принц, глядя ввысь.       — И что?       — И всё равно светят.       Чимин усмехнулся, потянулся, легко толкнул его в бок, и тот завалился на спину, недовольно пискнув.       — Вот и ты такой, — пробормотал Чонгук, глядя на него снизу вверх.       — Мёртвый?       — Упрямый.       Альфа лишь качнул головой, склонившись ниже, проведя пальцами по его запястью, медленно, лениво, касаясь кожи так, будто запоминал.       — Я ещё не умер.       — Тогда что ты медлишь?       Чонгук смотрел прямо в его глаза, и Чимин, улыбнувшись уголком губ, легко прижался губами к его лбу, затем к виску, скользя ниже, к губам, целуя мягко. Омега не ждал, сам перехватил его лицо, сильнее впиваясь в поцелуй, тёплый, долгий, затягивающий.       Это был поцелуй без спешки и без привычного огня, но в нём было больше, чем можно было бы выразить словами. Чонгук чувствовал, как его пальцы сжимают чужую рубашку, как дыхание смешивается, как сердце стучит громче. Как будто небо, море и этот сад в Азуре были созданы только для них. Чимин первым прервал поцелуй, но не отстранился далеко, просто выдохнул против чужих губ, будто запоминая вкус, а затем медленно опустил голову, устроившись на его груди. Ветер лениво шевелил листву, где-то вдали тихо шумело море, и всё, что сейчас существовало.       — Ты пахнешь липой, — пробормотал альфа, закрывая глаза и глубже вдыхая этот аромат. — Всегда.       Чонгук усмехнулся, легко провёл пальцами по его волосам.       — Это раздражает?       — Это заставляет скучать.       Омега сжал губы, замерев на мгновение, но затем всё-таки заговорил, не выпуская его из объятий.       — Тогда не уезжай.       Чимин не ответил сразу, но его рука на талии омеги чуть крепче сжала ткань рубашки.       — Ты знаешь, что я не могу, — наконец, тихо сказал герцог.       Чонгук знал. Ведь в последние недели Чимин пропадал всё чаще, занимаясь своими обязанностями перед Короной. Слуги говорили, что Его Светлость был на очередных военных учениях, проверках, заседаниях. Иногда альфа возвращался глубокой ночью, иногда его не было днями. А иногда Чонгук просыпался в темноте и находил себя в одиночестве, потому что альфа даже не заходил в их спальню, боясь разбудить супруга.       Но когда он всё же возвращался, омега всегда оказывался в рубашках своего альфы. Чонгук не знал, когда это вошло в привычку. Просто однажды, когда его супруга не было рядом слишком долго, то забрался в его гардероб, вытащил одну из рубашек и уснул, закутавшись в её запах, а после уже не смог иначе. Теперь, если его альфа был вдали, тот засыпал в его вещах, вдыхая аромат морской соли и яблок. А когда тот наконец возвращался, он сжимал его в объятиях так крепко, словно боялся, что если отпустит, то потеряет.       — Ты всегда прижимаешься ко мне во сне, — тихо сказал Чимин, слегка приподняв голову и глядя на него в полутьме. — Словно маленькая коала.       Чонгук поморщился.       — Я бы хотел сказать, что это ложь, но…       Чимин хмыкнул, потянулся и прижался к нему ближе, оставляя поцелуй у его виска.       — Это мило.       — Это привычка, — проворчал Чонгук, но его голос был мягким. Чимин не стал спорить, просто вновь устроился на его груди, закрывая глаза, будто забирая у этого вечера каждую минуту.       Потому что знал, что завтра снова уедет. И на этот раз надолго.

***

      Первая неделя без Чимина ощущалась как медленно тянущееся мучение, в котором не было ни начала, ни конца. Каждый день начинался одинаково: с пробуждения в пустой постели, где холодная половина оставалась нетронутой. Чонгук просыпался, не сразу осознавая, что не услышит привычного голоса рядом, не почувствует тёплого дыхания на своей коже, не уткнётся носом в плечо мужа, лениво потягиваясь под утренними лучами солнца. Несколько долгих секунд он просто лежал, пытаясь вспомнить его запах, тепло тела, звук шагов по деревянному полу.       А потом реальность накатывала, и омега понимал, что альфы нет. Резиденция, в которой они поселились, вдруг стала слишком большой, слишком пустынной. Всё, что раньше казалось уютным, стало лишь напоминанием о том, что здесь чего-то не хватает, или кого-то. Слуги продолжали выполнять свои обязанности, но теперь всё происходило в тишине, которой раньше не было. Не слышалось лёгкого смеха, не раздавалось негромких шуток, не было коротких разговоров, что всегда возникали между ними. Теперь было только молчание, и оно раздражало его больше, чем что-либо ещё.       Чонгук не знал, чем заняться. Всё, что раньше приносило радость, теперь казалось бессмысленным. Чтение — не отвлекало, музыка — раздражала, прогулки по дому — лишь напоминали, насколько тот был пуст. Он даже ловил себя на том, что идёт в кабинет супруга, чтобы что-то сказать, но, дойдя до двери, понимал, что там никого нет. И от этого становилось только хуже.       В первую ночь омега пытался заснуть, завернувшись в одну из рубашек мужа, но запах выветривался быстрее, чем ожидалось, и в какой-то момент омега просто сел в кровати, сжимая ткань в руках, и понял, что так не сможет.       Принц не мог привыкнуть к этой пустоте. Она давила на него, заглушала дыхание, делала каждую минуту непомерно долгой. Он пытался закрыть глаза, но едва засыпал, как просыпался от ощущения, что рядом должно быть тепло, что где-то здесь, всего в нескольких сантиметрах, должна быть крепкая рука, способная накрыть его, сжать пальцы, притянуть ближе. Чонгук ворочался в постели, сбрасывал одеяло, затем снова накрывался им с головой, пытался устроиться на подушке, но всё было не так. Даже воздух в комнате казался другим.       К утру окончательно сдался. Принц перерыл весь гардероб, ища хотя бы одну вещь, которая ещё хранила его запах. Доставал рубашку за рубашкой, пиджаки, даже тёплый шерстяной свитер, который Чимин носил в холодные дни, но всё было не то. Он сел на пол, окружённый ворохом одежды, и закрыл лицо ладонями. Так было и в последующие дни.       Бесконечные попытки отвлечь себя ни к чему не приводили. Тогда он пошёл в сад. Омега никогда раньше не интересовался этим, но теперь… теперь это было хоть что-то. Садовник, старик с добродушным лицом, сначала смутился, когда увидел Его Высочество среди клумб, но быстро принял этот факт, ограничившись парой сухих комментариев.       — Вы хоть знаете разницу между розами и гортензиями?       — Нет, но думаю, разберусь.       — Очень на это надеюсь, иначе, сир, Вы оставите нас без сада.       Чонгук не знал, смеётся садовник над ним или говорит серьёзно, но на всякий случай принялся работать аккуратнее. Сначала ему доверили простое дело — удалять сорняки, аккуратно вырывая их из земли, не задевая корни растений. Затем разрешили пересаживать кусты, поправлять ветви, подвязывать вьющиеся цветы. Постепенно садовник смягчился, перестал так ворчать и даже сам начал рассказывать.       — Лилии, к примеру, требуют особого ухода. Их корни нельзя слишком глубоко закапывать, иначе они не зацветут.       Чонгук остановился, подняв голову.       — Лилии?       — Да, вон там, у края пруда, — старик указал в сторону дальнего уголка сада, где, как оказалось, действительно росли лилии, белые, высокие, с крупными раскрытыми лепестками. Принц задумчиво провёл пальцами по их тонким стеблям, словно пробуя на ощупь воспоминание.       — Они… красивые.       — И капризные, как королевская знать. Если им что-то не нравится, они просто не зацветут.       Чонгук усмехнулся.       — Значит, я точно найду с ними общий язык.       Старик закатил глаза, но не возразил. Так проходили дни.       Чонгук проводил в саду часы, выкапывая, пересаживая, слушая старые рассказы о том, как растут цветы, как их нужно удобрять, когда подрезать. Слушал, кивал, иногда даже отвечал, но мысли его были не здесь. Он ловил себя на том, что каждый раз, когда в его руках оказывались лилии, думал о супруге. О том, как бы он ухмылялся, если бы увидел его сейчас, испачканного в земле, с растрёпанными волосами и упрямо сжатыми губами. Но Чимина здесь не было.       Каждый вечер омега отправлялся к океану, когда солнце медленно погружалось за горизонт, заливая небо густым золотом, прежде чем уступить место глубокому синему. Последние лучи дня отражались в воде, создавая ощущение, будто сама поверхность моря горела мягким светом, а ветер, пропитанный солью, становился крепче, пробирая до самых костей. Здесь, на побережье, где не было никого, кроме него и бесконечного горизонта, он находил единственное место, где мог позволить себе быть слабым, где его одиночество становилось осязаемым.       Принц садился на холодные, омытые волнами камни, подтягивал колени к груди, упирался в них локтями и просто смотрел. Вглядывался в эту бескрайнюю даль, словно пытаясь найти там силуэт корабля или хотя бы тень надежды, что разлука скоро закончится. Он знал, что Чимин где-то там, за границей видимого, среди волн, которые тот так любил, среди воды, которая была его домом, среди ветров, что знали его голос лучше, чем кто-либо другой.       Чонгук понимал это, знал, принимал, но от этого не становилось легче. Он сам выбрал быть рядом с человеком, который принадлежал океану так же, как принадлежал ему, но всё равно не мог избавиться от чувства, будто море отняло у него что-то важное. Это было глупо: ведь знал, что Чимин вернётся, что его место всегда будет рядом, но тоска не слушала здравый смысл.       Он не заметил, когда слёзы начали скатываться по щекам. Они просто появились — горячие, обжигающие, тяжёлые, оставляющие солёные дорожки на коже, смешиваясь с дыханием ветра, который словно знал его боль. Ткань рубашки, в которую омега кутался, уже давно утратила запах мужа, но он всё равно держался за неё, будто за последнюю ниточку связи, не позволяя себе отпустить это ощущение.       Эта разлука была другой.       Тогда, когда они только встретились, боль была иной. Острая, наивная, неоформленная, почти детская. Тогда омега не знал, чем всё закончится, не знал, увидит ли его снова, не знал, стоит ли цепляться за эти чувства, которые ещё не успели превратиться в нечто большее. Тогда он мог сказать себе, что это просто мимолётное увлечение, что справится, что забудет. Сейчас всё было иначе. Сейчас омега знал, что любит альфу. Что он — его муж. Что он вернётся. Но почему-то от этого не становилось легче.       Принц продолжал сидеть у воды, позволяя волнам нашёптывать ему то, что он не мог сказать вслух. Где-то в глубине души принц ловил себя на мысли, что ему хотелось бы родиться морем — так, чтобы Чимин никогда не мог уйти от него, чтобы его присутствие ощущалось в каждом вдохе, движении, даже в каждой секунде его жизни. Но этого не было. Оставалась только тишина, только ветер, только волны, что накатывались и отступали, разбиваясь о берег. Как и Чонгук сам, раз за разом разбиваясь о собственную тоску.

***

      Пак Чимин давно привык к морю. Привык к его ритму, к бесконечному качанию палубы под ногами, к ветру, что бил в лицо, к свисту тросов, к запаху соли, металла и машинного масла, смешанного с влажным деревом палубы. Он знал этот мир лучше, чем любой другой. Знал, как по шороху волн определить приближение шторма, как по поведению людей почувствовать напряжение перед боем, как по взгляду капитана понять, что пора молчать и просто делать свою работу. Но теперь этот мир встречал его иначе.       Больше восьми лет альфа не был просто лейтенантом. Больше восьми лет его голос звучал на палубе иначе, теперь же он вновь оказался среди офицеров, в форме, которая больше не была украшена знаками отличия командора. Он больше не был тем, кого называли капитаном флагмана Карсалии. Теперь альфа был лейтенантом королевского военно-морского флота Эдринеса.       Пак не жаловался, никогда бы не позволил себе. Он был солдатом, моряком, офицером, и форма, какую бы она ни имела расцветку, всегда была для него честью. Альфа знал, на что идёт, когда соглашался на этот титул и службу, на этот новый путь. Но привыкнуть к этому оказалось сложнее, чем он думал. К нему относились по-разному. Молодые офицеры, кто знал его только по слухам, держали дистанцию, они слышали истории о Пак Чимине, офицере Карсалии, который провёл десятки операций в водах Исланда, который сражался с пиратами и контрабандистами, который не боялся бросать вызов даже самым опытным морякам. Они смотрели на него с уважением, но не спешили заводить разговоры.       Старшие же офицеры, особенно те, кто когда-то сталкивался с ним в сражениях или видел его на борту Карсалиийских судов, реагировали иначе. Некоторые молча кивали, признавая его присутствие, но не стремились к сближению. Другие, напротив, смотрели с откровенной настороженностью, будто его появление было не более чем прихотью Короны, попыткой угодить королевскому супругу. И Чимин это чувствовал. Чувствовал в том, как осматривали его с головы до ног, в том, как чуть задерживались взгляды на его голубой ленте, в том, как даже в разговорах с ним держали официальную дистанцию.       Он привык к этому молчаливому давлению. Чимин был моряком, военным, человеком, чья честь проверялась не раз, и доказывать что-то словами он не собирался. Но порой это раздражало.       — Как вам, сэр, служится в королевском флоте? — Однажды спросил кто-то из молодых лейтенантов, возможно, желая завести непринуждённый разговор.       — Как и в любом другом, — ответил Чимин, не поднимая взгляда от планшета с рапортами. — Приказы те же, палуба та же, только флаг другой.       Молодой офицер сдержанно усмехнулся, но больше ничего не сказал. Но были и другие разговоры. Те, что звучали в коридорах, на нижних палубах, где офицеры собирались на короткий отдых.       — Думаешь, он получил своё место только потому, что стал мужем наследного принца?       — Он и раньше был командором.              — Да, но теперь-то он здесь. Просто обычный лейтенант.       — Корона, знаешь ли, умеет находить компромиссы.       Чимин слышал эти разговоры, но он не реагировал. Он знал, что значит заслужить своё место. И если кто-то сомневался в его праве быть здесь — пусть. Он докажет всё так, как доказывал всегда. Работой. Но разве он не делал этого всю свою жизнь?       — Никогда бы не подумал, что встречу вас здесь, Пак.       Пак обернулся на голос. Перед ним стоял капитан Ким Намджун, моряк, с которым он когда-то служил бок о бок. Их пути разошлись давно — Чимин ушёл в Карсалию, а Намджун продолжил службу в Эдринесе, став одним из самых уважаемых командиров флота. Но судьба распорядилась так, что теперь они снова оказались на одном корабле.       — Мир полон сюрпризов, — спокойно ответил альфа, скрестив руки на груди.       — Вижу, что так, — Намджун усмехнулся, но в его голосе не было насмешки. Только интерес. — Честно говоря, думал, что ты предпочёл бы остаться в Карсалии.       Чимин выдержал паузу.       — У меня есть обязательства перед Короной.       Пак Чимин работал так же, как все: брал смены, выходил на палубу даже тогда, когда его должность позволяла оставаться в каюте, помогал новобранцам с картами и навигацией, следил за учениями, работал наравне со всеми. И постепенно корабль начинал его принимать. Постепенно те, кто смотрел на него настороженно, начинали понимать — он не просто «муж принца», не просто «бывший офицер Карсалии». Альфа был моряком. И когда старший штурман однажды после учений подошёл к нему и протянул кружку горячего чая, не сказав ни слова, Чимин понял, что вновь стал своим.       Чимин не привык стоять в стороне, не привык смотреть, когда мог действовать. Его тело помнило качку корабля лучше, чем качку твёрдой земли, а руки помнили тяжесть канатов так же хорошо, как тяжесть шпаги. Он был моряком. Всегда был. Всегда им останется.       За первый месяц службы ему не раз приходилось доказывать, что он не просто муж принца, не просто бывший командор чужого флота, не просто фигура в королевской политике. Он был частью этого корабля, экипажа, моря, которое не прощает слабости и не терпит тех, кто не умеет ему подчиняться. И если в первые дни офицеры только наблюдали, изучая, проверяя его, то вскоре им стало ясно — Пак Чимин не нуждается в проверках.       Он доказывал это в учениях, в работе, в каждом своём действии. Не жаловался, не требовал привилегий, не оставался в стороне, даже когда мог бы. Но по-настоящему его признали в тот день, когда корабль попал в шторм. Они шли по маршруту, когда небо стало темнеть быстрее, чем следовало бы. Порывы ветра усиливались, волны становились выше, и уже через час стало ясно — шторм не обойдёт их стороной. Корабль заходил на опасную траекторию, палубу заливало водой, а матросы пытались справиться с разбушевавшейся стихией. Но даже самые опытные начинали терять контроль. Судно кренилось, ветер рвал паруса, снасти не слушались.       И тогда Чимин, забыв обо всём, просто бросился помогать. Ему не нужно было разрешение, не нужно было приказа. Альфа действовал по инстинктам, по опыту, по тем годам, что провёл на море. Двигался быстро, ловко, командовал, не задумываясь. Отдавал приказы так, словно никогда и не покидал капитанский мостик. Подхватывал канаты, когда руки матросов уже не справлялись. Руками, без страховки, держал ослабленные тросы, перенаправляя их, когда они могли сорваться и смести с палубы людей. Руководил так, как делал это всю жизнь.       За этим наблюдали. Капитанский мостик был выше палубы, и оттуда, сквозь шквал дождя и рёв ветра, Ким Намджун видел всё. Видел, как его старый товарищ, бывший командор, а теперь всего лишь лейтенант, ведёт корабль сквозь стихию. Видел, как матросы без слов подчиняются ему, потому что понимали — тот знал, что делал. Видел, как его присутствие спасало корабль.       Корабль выстоял, а шторм ослаб, море начало успокаиваться. Когда последние команды были отданы, когда всё, что могло угрожать, было устранено, Чимин медленно выпрямился, облокотившись на поручень. Вода стекала с формы, волосы были насквозь мокрыми, дыхание сбивалось. Но альфа улыбался. В этот момент он не чувствовал себя человеком, которого поставили на службу из милости. В этот момент он чувствовал себя моряком. И когда он поднял взгляд, встретившись с глазами Намджуна, тот лишь коротко кивнул.       Вечером, когда море наконец успокоилось, палуба перестала быть ареной борьбы со стихией, а судно вновь вошло в привычный ритм движения, Чимин поднялся на капитанский мостик, знал, что там его ждут. Намджун сидел за массивным деревянным столом в своей каюте, задумчиво просматривая карты. Услышав стук, альфа не поднял взгляд, но рукой коротко указал на соседний стул.       — Садись.       Чимин не стал отказываться, сел, привычно откинувшись, как всегда делал, позволяя своему телу расслабиться после долгого дня. Мышцы всё ещё ныли от напряжения, рубашка липла к коже, волосы были влажными от дождя, но он был доволен. Намджун молча достал бутылку и два стакана. Налил крепкий, тягучий ром, скользнул взглядом по собеседнику, и тот коротко усмехнулся, поднимая стакан.       — За что пьём?       — За то, что корабль ещё на плаву.       Чимин фыркнул, но выпил. Горечь прожгла горло, тепло разлилось по телу, заставляя немного отпустить ту усталость, что накопилась за долгие часы работы.       Они говорили: сначала — о шторме, о море, о кораблях, о маршрутах, о людях; затем — о прошлом. Вспоминали старые походы, людей, которых давно не видели, истории, которыми жили тогда, когда всё казалось другим. Намджун слушал его вполуха, иногда вставляя свои комментарии, а потом, когда стаканы наполовину опустели, всё же задал вопрос, который, судя по всему, давно крутился у него в голове.       — Так что ты тут делаешь, Пак?       Чимин молча покрутил в руках стакан.       — Плаваю.       — Не смешно.       — Не пытался.       Намджун качнул головой, откидываясь в кресле.       — Я слышал. Знаешь, слухи разносятся быстро. Но мне было не до них, у меня — море. Это единственное, что имеет значение. Королевские интриги — не для меня.       Чимин посмотрел на него и понял, что завидует. Намджуну не нужно было доказывать, что он принадлежит этому миру. Тот просто жил в нём, был его частью, не оглядывался на Корону, на титулы, на прошлое.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Потому что ты не выглядишь счастливым.       Чимин прищурился, услышав эти слова, но не ответил сразу. Намджун всегда был проницателен. Капитан не задавал вопросов, если не знал на них ответов, и не делал заявлений, если не был в них уверен.       — Ты всегда любил играть в психолога? — С лёгкой усмешкой спросил офицер, откидываясь назад, отпивая ещё глоток рома.       — Я просто вижу людей, — спокойно ответил Намджун, сцепив пальцы на колене. — И вижу, что ты… другой.       — Я состою в браке.       — Не в этом дело.       Чимин скользнул по нему взглядом, но ничего не сказал.       — Ты всегда был человеком моря, — продолжил Намджун, наблюдая за тем, как в стакане перекатывается янтарная жидкость, — всегда принадлежал ему. Оно было твоей свободой, твоим домом. Я видел, как ты стоял у штурвала, видел, как твои глаза загорались, когда ты выходил в открытые воды.       — Это не изменилось.       — Не знаю, — Намджун медленно кивнул, словно сам оценивая свои слова. — Может, и не изменилось. Но теперь, когда ты смотришь на горизонт, я не вижу в тебе прежнего огня.       Чимин коротко рассмеялся, но этот смех был каким-то… неуверенным.       — Ты слишком много внимания уделяешь таким мелочам.       — Это не мелочи, — спокойно возразил Намджун. — Я не пытаюсь копаться в твоей жизни, просто констатирую факт.       Альфа замолчал, давая Чимину возможность самому прийти к ответу. Но тот только медленно покрутил в руках стакан, задумчиво глядя на остатки рома.       — Иногда взгляды меняются, — наконец сказал Пак. — Иногда приоритеты смещаются.       — Но твои ли это приоритеты?       Этот вопрос прозвучал неожиданно остро. Чимин поднял на него взгляд. Намджун не давил, не настаивал, просто смотрел, давая ему пространство для размышлений. Чимин долго смотрел на стакан в своей руке, слушая ритмичный шум волн за бортом. Намджун молчал, не торопил, но Чимин чувствовал его взгляд, внимательный, пронзительный, как всегда.       — Да, — наконец произнёс он, медленно крутя в пальцах стекло, — мои. Просто… раньше я был уверен, что никогда не буду скучать по суше. А сейчас всё иначе.       Намджун кивнул, словно именно этого ответа и ждал.       — Это потому что у тебя теперь есть иной дом.       — Возможно, — Чимин усмехнулся, наполняя стакан заново, хотя знал, что это будет последним перед сном. — Ты всегда был слишком проницателен.       — Это морская привычка. Уметь видеть людей такими, какие они есть.       Чимин наклонил голову, наблюдая, как свет лампы отражается в стекле.       — Ты когда-нибудь жалел?       — О чём?       — О своём выборе. О том, что выбрал море вместо семьи.       Намджун чуть усмехнулся, но в его улыбке была какая-то печальная нотка.       — А кто сказал, что я его выбрал?       Чимин удивлённо поднял брови.       — Разве не так?       — Нет. Скорее, оно выбрало меня.       Они замолчали. За окном шумели волны. Где-то на нижней палубе послышался смех матросов, отголоски чьих-то разговоров, чей-то короткий приказ.       — А ты? — Вдруг спросил Намджун, вновь изучающе глядя на него.       Чимин перевёл взгляд на него.       — Что я?       — Ты знаешь, кто ты теперь?       Чимин прикусил губу, отводя взгляд. Он знал, каким должен быть ответ. Должен сказать, что он офицер, что он моряк, что он лейтенант королевского флота. Но слова застряли в горле. Альфа думал об этом в последние месяцы. О том, кем был, кем стал. Его забрала Корона, лишив прошлого. Дала новый титул, новое имя, новый статус. Но кем был он сам?       — Я счастливый муж, — произнёс Чимин. Намджун усмехнулся, качнув головой.       — Ну хоть в этом ты уверен.       Чимин легко стукнул своим стаканом о его, словно подтверждая.       — В этом — абсолютно.       Ночью Чимин не мог заснуть. Разговор с Намджуном застрял в голове, как заноза, которую не так просто вытащить. Он думал, что после стольких лет службы ему не составит труда снова вернуться в этот ритм, снова стать частью моря, снова жить по расписанию смен и дышать этим воздухом.       Но теперь, лёжа в узкой койке своей каюты, понял, что это не так. Раньше, когда альфа выходил в море, у него не было ничего, кроме этого корабля, команды, бескрайних вод и горизонта, за которым всегда скрывалась следующая цель. Теперь же он оставил на суше целый мир. Оставил человека, который каждую ночь, вероятно, ворочается в их постели, вдыхая остатки его запаха, который, скорее всего, каждое утро ищет взглядом письма, которые всё ещё не могут прийти.       Чимин провёл ладонью по лицу, глубоко вдохнув, прежде чем потянуться к ящику тумбы. Он открыл его и достал единственную вещь, что всегда брала с собой в плавании — старую фотографию, уголки которой уже начали затираться от частых прикосновений пальцев. На снимке был Чонгук. Омега прислал это фото ещё в одном из первых писем, когда Чимин всё ещё не верил, что тот действительно будет писать ему. Тогда наследный принц, ещё юный, сидел у окна в дворцовой библиотеке, а в уголках его губ затаилась лёгкая, но настоящая улыбка.       Чимин смотрел на этот снимок долго.       Пальцы невольно прошлись по изображению, как будто могли ощутить тепло кожи, вспомнить, как те же губы улыбались ему, как эти глаза смотрели на него с непоколебимой решимостью, как этот человек впервые сказал ему, что не отпустит. Альфа не осознал, когда уснул, сжимая фотографию в руках. Утром, когда он вышел на палубу, солнце только поднималось над горизонтом, заливая небо мягким золотым светом. Морской ветер был резким, влажным, прохладным, но ему не было холодно. Он шагнул к борту, оперся локтями, позволяя себе просто смотреть вперёд.       Вода бушевала, разбивалась о корпус судна, брызги окутывали его лицо, но альфа не отстранялся. Он стоял так, вдыхая свежий воздух, чувствуя, как соль оседает на губах, и вдруг поймал себя на мысли, что Чонгук бы полюбил этот момент. Он вспомнил, как тот смотрел на море, когда они гуляли по берегу. Как пальцами касался воды, когда ветер приносил брызги. Как улыбался, когда песок сыпался сквозь пальцы. И вдруг тоска, спрятанная глубоко внутри, накрыла его с головой. Он скучал, и даже слишком сильно.

***

      «Чонгук, мой свет.       Прости, что так долго не писал. Не подумай, что я забыл или не хотел — просто первые недели оказались сложнее, чем я думал. Не потому что я не знал, что меня ждёт. Не потому что я не был готов. А потому что в этот раз я оставил на берегу не только привычную жизнь, но и часть самого себя.       Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, что дома, в нашей резиденции, ты открываешь глаза и первое, что видишь — это не я. Что садишься за завтрак один. Что, возможно, всё ещё спишь в моей рубашке, потому что она пахнет мной. И мне от этого невыносимо горько. Помнишь, когда мы только познакомились, я сказал тебе, что море — мой дом? Я и правда так думал. Всё, что у меня было, я находил здесь, среди волн, среди людей, которые живут по тем же законам, что и я. Здесь я чувствовал себя собой, знал, кто я есть.       Но теперь, стоя на палубе, я понимаю, что впервые в жизни хочу вернуться домой. Потому что теперь у меня есть дом. Я знаю, как ты скучаешь. Я чувствую это, даже на таком расстоянии. Знаю, что, скорее всего, ты упрямо держишься, не показываешь никому, как тебе тяжело. Но, Чонгук, если бы ты знал, что мне тяжелее, чем когда-либо прежде. Я не хочу, чтобы ты грустил. Занимайся своими делами, следи за садом, гуляй вдоль берега, смотри на океан. Он всё ещё наш. Всё ещё нас соединяет, даже если сейчас мы по разные стороны горизонта.       И помни: как только я смогу — я вернусь.

      Твой Чимин»

***

      «Моему моряку.       Как ты узнал про сад? Кто сдал меня? Я вот в нём и копаюсь, пока ты там швартуешь корабли, командуешь матросами и, наверное, пьёшь ром по вечерам, как настоящий морской волк. А я… я весь в земле, с грязными руками, с колючками в волосах и с ворчащим садовником, который с каждым днём всё меньше скрывает, что хочет просто выгнать меня к чёртовой матери и оставить свои клумбы в покое.       Но знаешь, мне всё равно. Потому что это хоть что-то, что помогает мне не сойти с ума. Потому что без тебя мне ужас как плохо. Я не знаю, как ты это делаешь. Как живёшь без меня там, среди воды, среди людей, которые не знают, что ты смеёшься чуть глубже, чем принято у аристократов, что в утреннем свете твои глаза становятся мягче, что, когда ты думаешь, то чуть шевелишь губами, как будто проговариваешь слова про себя. Они не знают, что ты пахнешь солью и чем-то таким родным, что без этого запаха я не могу спать.       Я не могу спать, Чимин. Я ворочаюсь всю ночь, а когда всё-таки засыпаю, то просыпаюсь с ощущением, что вот-вот должен услышать твой голос. Но его нет. Вместо него — только тишина. Я хожу по дому, я ем за завтраком, я сижу у океана, но меня как будто нет. Как будто я остался там, с тобой, на палубе, на этом чёртовом корабле. Я не знал, что можно так скучать. Я не знал, что можно так любить.       Возвращайся ко мне скорее, ладно?

      Твой Чонгук»

***

      «Моему принцу.       Ты спрашиваешь, как я узнал про сад? Ах, Чонгук, ты так наивен. У меня свои люди в твоём Королевстве. Неужели ты думал, что я оставлю тебя одного и не буду знать, как ты там? Конечно, мне уже донесли, что Его Высочество каждый день роется в земле, пугая бедного садовника до полусмерти. Я даже представляю его лицо. Ставлю два золотых, что он уже пару раз пытался выгнать тебя, но ты смотришь своими прекрасными глазами, и он сдаётся. А ещё мне сказали, что ты всё ещё спишь в моих рубашках. Приятно осознавать, что даже когда меня нет рядом, ты продолжаешь носить меня на себе. Но знаешь, это нечестно. Почему только ты? Разве тебе не хочется знать, что я тоже тебя ношу?       В этом письме есть кое-что. Это лента. Белая, та самая, с нашей свадьбы. Ты держал её тогда в руках, а я держал тебя. Теперь я хочу, чтобы ты повязал её на запястье. Мне будет приятно знать, что ты носишь её. Что ты ждёшь. Что ты всё ещё мой. Я знаю, ты скажешь: «Чимин, ты что, дурак? Конечно, я твой». Но мне хочется слышать это снова и снова. А теперь немного из моей жизни.       Сегодня утром я услышал, как один из молодых матросов жалуется, что с похмелья ему сложно работать. И знаешь, что я сделал? Я велел ему выйти на палубу и смотреть прямо в солнце, пока не пройдёт. А потом, когда он повернулся ко мне, я в этот момент сказал: «Добро пожаловать в реальную морскую жизнь, салага». Мне кажется, он меня теперь ненавидит. Зато капитан Ким с палубы смеялся так, что уронил свою карту прямо в лужу. Кстати о нём. Он сказал, что ты наверняка уже мучаешься от нехватки внимания и, скорее всего, ходишь по резиденции и страдаешь. Сказал, что твоя тоска должна выглядеть особенно драматично. Ну, я подумал, что ты, конечно, драматичен, но разве ты страдаешь?       Ты ведь скучаешь? Ты ведь скучаешь так же сильно, как и я? Ты ведь спишь в моей рубашке и проводишь пальцами по своей коже, представляя, что это мои руки? Ты ведь знаешь, что как только я вернусь, я тебя просто не выпущу?       Спи крепко, мой принц. И не снимай ленту. Как и мои рубашки.

      Твой Чимин»

***

      «Моему моряку.       Ты думаешь, что можешь вот так вот слать мне письма, флиртовать и не получить достойный ответ? О, Чимин, ты явно забыл, с кем связался. Во-первых, лента. Ты правда решил, что я её не надену? Ты вообще представляешь, как я выглядел, когда вскрыл конверт? Сидел, как полный дурак, с этой тканью в руках, перебирал её пальцами и не мог решить — то ли радоваться, то ли взвыть от тоски. Повязал. Теперь ношу, как проклятие. Каждый раз, когда её вижу, думаю о твоих руках. И о том, что они давно не касались меня.       Во-вторых, флирт. Ах ты, морская сволочь, ты же прекрасно знаешь, как я скучаю, а сам ещё и провоцируешь. Слушай, ты там вообще чем занят? Только водой и картами? Или тебе просто хочется, чтобы я тут мучился? Потому что я мучаюсь. Потому что я лежу в твоей рубашке, с твоей лентой на запястье и, кажется, схожу с ума от того, что мне тебя не хватает.       Ты говорил, что не отпустишь меня, когда вернёшься. Ну так вот. Я тоже тебя не отпущу. Теперь о другом. Что за Ким? Никогда о нём не слышал. Почему ты не рассказывал мне о нём раньше? Это какой-то секретный друг? Может, ты боишься, что мне он не понравится? Ах, Чимин, ты, кажется, забыл, что я вообще-то добрый принц, у меня просто светлый характер и мягкий нрав. Так что приглашай его на ужин, когда вернёшься. Мне же надо знать, кто смеётся над моей «драматичной тоской»!       А теперь вернёмся к главному. Ты там говорил что-то про рубашки и руки? Так вот, знай: когда ты вернёшься, я буду не просто в твоей рубашке. Я буду только в твоей рубашке. И давай посмотрим, кто из нас двоих выдержит дольше.       Возвращайся скорее, мой альфа.

      Твой Чонгук»

***

      «Моему упрямому принцу.       Ты и правда считаешь, что можешь играть со мной в такие игры? Мальчик мой, ты сам не замечаешь, как растёшь вместе со мной. Так разговаривать, так провоцировать… кто тебя этому научил, а? Ах да. Я. Ты надеялся, что твои слова оставят меня равнодушным? О, Чонгук, ты ведь знаешь, что это не так. Знаешь, что каждое твоё письмо — это пытка. Что каждый раз, когда я читаю, как ты носишь мою рубашку, как завязываешь мою ленту, как тоскуешь по мне… мне хочется бросить всё и прыгнуть в воду, лишь бы доплыть до тебя быстрее.       Но. Мне осталось совсем немного. Я скоро буду дома. Если, конечно, это письмо не придёт позже меня. Но если так и будет — надеюсь, ты уже будешь готов. К голодному морскому волку, который вернётся к своему омеге. Ах да. Ким. Сказал ему, что ты приглашаешь его на ужин, так он на меня посмотрел, как на идиота. Сказал что-то вроде: «Я за одним столом с наследным принцем? Да ни в жизнь!» Ну, так что, принц, будешь его уговаривать?       Кстати, насчёт подарков. Знаю, что ты говоришь, что тебе ничего не нужно, но я тебя знаю. Поэтому вот — прилагаю к письму. Маленькая бутылочка рома. Не для питья (хотя я знаю, что ты всё равно попробуешь), а чтобы, когда я приеду, ты понял, как пахнет море.       Песок с этого берега. Потому что я хочу, чтобы ты знал, на что смотрю каждое утро, когда думаю о тебе. И верёвка. Чтобы ты точно никуда от меня не сбежал.       Чонгук, не смей скучать. Я уже плыву домой.

      Твой Чимин»

***

      Чонгук не сразу понял, что письмо оставило в его душе. Омега перечитывал его раз за разом, пальцы дрожали, когда он касался тонкой бумаги, чувствуя тепло чужих слов, написанных уверенной рукой. Глаза принца цеплялись за каждую строчку, за каждую игривую подначку, за каждый тонкий намёк, за это «Я уже плыву домой», что эхом отдавалось в груди, заставляя сердце биться сильнее.       Подарки лежали перед омегой. Крошечная бутылка рома, что манила своим терпким ароматом, песок, который омега осторожно пересыпал в ладонь, позволяя ему стекать между пальцев, и верёвка, завязанная нарочито небрежным узлом, словно Чимин и правда собирался его привязать, как только вернётся. Наследный принц поставил их на тумбу у кровати. Пусть будут рядом. Пусть станут маленькими напоминаниями о любимом альфе, пусть будут доказательством того, что разлука заканчивается.       Чонгук хотел бы просто сидеть и ждать, но в этот момент его осенило. Чимин возвращается. Омега резко подорвался с кровати, сбивая простыни, едва не уронив тумбу. Одевшись быстрее, чем когда-либо в жизни, принц выбежал в коридоры, ловко поправляя манжеты, и, не сдерживаясь, громко воскликнул:       — Его Светлость вот-вот прибудет! Всё должно быть готово!       Звук шагов эхом разлетелся по мраморному полу, задевая стены и пробуждая дворец. Весь дом встрепенулся от слов омеги. Слуги, сначала ошеломлённые внезапным возбуждением наследного принца, вскоре поняли смысл сказанного. Кто-то уже бежал на кухню, кто-то поднимался в покои, чтобы проверить порядок, кто-то бросился в сад, чтобы убедиться, что всё выглядит так, как должно выглядеть для возвращения герцога. Резиденция оживала, словно даже она знала, что хозяин возвращается домой. А Чонгук, прижав ладонь к груди, стараясь усмирить бешеный ритм сердца, позволил себе улыбнуться. Совсем скоро.       Чонгук не мог усидеть на месте. Каждый день омега то и дело выходил на улицу, каждый раз ловил себя на том, что взгляд непроизвольно тянется к воротам, что сердце замирает при каждом далёком шуме мотора. Чонгук знал, что Чимин должен прибыть вот-вот, что дорога не так длинна, что всё уже подготовлено, но всё равно не мог избавиться от ощущения, будто что-то упускает.       Автомобилей было много: слуги передвигались по территории, поставщики привозили свежие продукты, мастер, которого принц пригласил починить двери в одном из флигелей, приезжал и уезжал несколько раз. Но ни один из них не был тем, кого омега ждал. Проходил день, затем второй. Чонгук проверял работу слуг, иногда помогая им сам, наблюдая, как резиденция Азур преображается, наполняясь теплом, уютом, возвращаясь к жизни. Всё должно было быть идеально. Даже самые мелкие детали.       Чонгук думал о том, какое постельное бельё постелить. Белоснежное, символ чистоты, лёгкости, нового этапа? Или цвета морской волны, что всегда манило его супруга, того, что напоминало об их встречах у берега, о взглядах, полных тишины и понимания? Омега ходил по покоям, задумчиво сжимая в руках ткань, не в силах определиться. Он видел, как солнечный свет ложится на поверхность белых простыней, создавая ощущение свежести, чистоты, чего-то невинного, чего-то слишком простого. А потом переводил взгляд на глубокий, насыщенный синий, который напоминал цвет бушующих волн, их разлуки, их встреч, их первый танец. Чимин всегда говорил, что море было его домом. Но теперь его дом здесь.       Чонгук провёл ладонью по мягкой ткани, легко улыбаясь. Решение было очевидным. И когда всё наконец было готово, когда каждый угол резиденции привели в порядок, омега снова вышел на улицу, снова всмотрелся в ворота, всё ещё ожидая момент, когда увидит знакомую машину, когда услышит, как скрипнут тормоза на гравийной дорожке, когда дверь распахнётся и его муж, уверенно ступая, выйдет навстречу.       Но пока омега ждал. Чонгук не спал уже несколько ночей, просто не мог. Казалось, что стоило только закрыть глаза, и омега пропустит этот момент, тот самый миг, когда Чимин переступит порог их дома, когда его голос раздастся в коридорах, когда запах соли и морского ветра снова заполнит воздух. Принц ждал так отчаянно, так преданно, что усталость начала медленно подтачивать его силы, отнимая энергию, превращая ожидание в сладкую пытку. В ту ночь омега сидел у окна, завернувшись в тонкую рубашку, не заботясь о том, что ноги остаются босыми, что прохладный ночной воздух пробирается сквозь щели в раме, касаясь кожи. Но он не чувствовал холода.       Перед глазами расстилался океан. Волны разбивались о скалы, вспениваясь белыми гребнями, и звук этого столкновения заполнял ночную тишину. Принц держал в руках книгу, даже пытался читать. Буквы расплывались перед глазами омеги, сливались, текли вниз по страницам, образовывали замысловатые узоры, превращались в тени и силуэты, которые начали складываться в нечто другое.       Наследному принцу казалось, что он всё ещё бодрствует. Но сон подкрался незаметно. И в этом сне герцог вернулся. Всё было таким реальным, таким настоящим, что сердце в груди омеги сжалось от сладкой боли. Он видел, как машина остановилась перед воротами, как знакомый силуэт вышел, как распахнулась дверь, как тёплый свет ламп встретил его мужа, окутал его фигуру, сделал черты мягче.       Чонгук подорвался с места, бросился к нему, пролетая коридоры, минуя лестницы, не чувствуя, как босые ноги касаются прохладного мрамора. Омега бросился навстречу альфе, коснулся, вдохнул запах соли, моря, чуть терпкого аромата табака и рома, что неизменно впитывался в кожу после долгих плаваний. Пак обнял его. Так крепко, так горячо, так правильно. Он провёл ладонью по спине принца, наклонился ближе, что-то сказал, но слова растворились в тишине, превратились в гулкое эхо, в белый шум, который постепенно начал стираться, исчезать, рассыпаться, как песок сквозь пальцы.       Сон ускользал, и в этом зыбком переходе между сном и реальностью что-то внутри наследного принца дрогнуло.       Сначала пришло лёгкое ощущение движения. Омегу словно оторвали от привычного места, приподняли бережно. Чонгук чувствовал тепло, слишком живое, слишком настоящее, чтобы быть иллюзией. Чьи-то руки удерживали его крепко, уверенно, но с знакомым прикосновением, от которого по телу всегда расходились мурашки. Принц во сне вздохнул глубже, носом пройдясь по ткани, и что-то внутри него завибрировало.       Запах. Слишком явственный, слишком насыщенный. Яблоки, морская соль, табак. Омега пропитался этим запахом настолько, что казалось, знал его наизусть. Но сейчас он был плотнее, гуще, сильнее, чем в любые другие ночи. Сильнее, чем когда-либо. И когда Чонгука мягко, но уверенно опустили на что-то твёрдое и тёплое, когда чья-то ладонь скользнула по голому бедру, принц резко выдохнул и распахнул глаза.       Чимин смотрел на омегу, не двигаясь, только одной рукой продолжая лениво поглаживать его кожу. Спокойный, уверенный, такой, каким всегда был после долгих возвращений домой. Но сейчас взгляд герцога был другим.       Чонгук не дышал. Или просто забыл, как это делается. Всё, что омега чувствовал, всё, что существовало в этом мгновении, это тепло чужой ладони на своей коже, этот пронзительный, слишком реальный взгляд серых глаз и запах. Боже, этот запах.       Принц моргнул. Раз, другой. Попытался что-то сказать, но язык не слушался, горло пересохло. Наследный принц видел этот образ во сне, видел его каждую ночь, каждый вечер, когда засыпал с руками, крепко сжимавшими пустоту. Но сейчас не было ни сна, ни иллюзий, ни игры собственного разума.       Чимин был здесь.       Омега не помнил, как его пальцы дрогнули, как он потянулся вперёд, как ладонь сама собой коснулась чужой щеки, будто проверяя, что альфа не растворится, не исчезнет. Но тот только мягко улыбнулся, чуть склонил голову, позволяя ему касаться, позволяя верить.       — Ты… — голос принца сорвался, но Чонгук даже не заметил. Он моргнул снова, глубже вдыхая. — Ты правда здесь?       Пак не ответил сразу. Герцог только сильнее сжал его бедро, ласково, тепло, будто хотел впитать его тепло в себя, будто проверял, что омега действительно здесь.       — Я здесь, — ответил альфа хрипло.       Наследный принц шумно вдохнул, а затем резко, почти судорожно, перехватил чужую рубашку у груди, притягивая герцога к себе. Омега потянул его с такой силой, что Чимин не успел удержаться, потерял опору и с глухим звуком упал прямо на него. Принц моментально сомкнул руки и ноги вокруг мужа, словно прирос к нему, зарываясь носом в шею и не собираясь отпускать.       — Не двигайся, — голос был приглушённым, почти жалобным.              Альфа тихо выдохнул, утыкаясь лбом в подушку рядом с его ухом.       — Чонгук, я понимаю, что ты соскучился, но мне жутко неудобно.       — Подожди.       — Нет, правда, мне кажется, что мои рёбра сейчас сломаются.       — Просто подожди! — омега чуть сильнее затянул руки на его шее, не намереваясь ослаблять хватку.       Пак тяжело выдохнул, чувствуя, как тот вжимается в него, будто хочет раствориться прямо в его коже.       — Знаешь, я был готов ко всему, — пробормотал герцог, безуспешно пытаясь пошевелиться. — К слезам, к истерикам, даже к упрёкам за долгое отсутствие, но не к этому.       — Ты слишком долго был в море, — буркнул наследный принц, не поднимая головы. — Поэтому теперь просто терпи.       Чимин фыркнул, чувствуя, как тепло разливается по груди.       — Чонгук, мне нужно хотя бы сапоги снять.       — Потом.       — Они грязные!       — Мне всё равно.       Альфа закатил глаза на такое заявление и всё-таки вырвался из мёртвой хватки, чувствуя, как чужие пальцы неохотно разжимаются, как тело омеги чуть дрожит от нежелания отпускать, и как в полумраке комнаты на него смотрят надутые губы и огромные, полные упрёка глаза. Пак усмехнулся, легко стукнул его пальцем по носу и, прежде чем тот успел возмутиться, спокойно произнёс:       — Сейчас приду.       Альфа выкарабкался из постели, оставляя за собой тепло чужого тела, ощущая, как на плечах ещё держится привкус долгого отсутствия, запах липового цвета, пропитавший всю ткань рубашки, и глухая тоска, что до сих пор отдавала в сердце. Герцог сделал пару шагов, но сразу почувствовал пристальный взгляд.       Чимин не оглядывался сразу. Он подошёл к окну, положил руку на подоконник, скользнул взглядом в темноту ночи, в чёрную воду, что простиралась перед ним, где-то там, за гранью видимости, на самом краю горизонта. И только потом, медленно, неторопливо, начал расстёгивать мундир. Каждая пуговица, выскользающая из петель, звучала в тишине как маленький выстрел. Альфа делал это нарочито медленно, с ленивой, почти порочной грацией, которая всегда сводила наследного принца с ума. Пальцы герцога двигались плавно, уверенно, будто он играл в давно знакомую игру, где главный приз — горячее, нетерпеливое дыхание омеги за спиной.       Чонгук смотрел, не отрываясь, чувствуя, как воздух в комнате становится гуще, тяжелее, насыщеннее. Запах липы, и без того знакомый до боли, теперь казался острее, ярче, будто пропитывал каждую частицу пространства. Омега слышал, как громко стучит его собственное сердце, как кровь приливает к щекам, как тело напрягается в ожидании. Ему хотелось вскочить, схватить его, сжать в объятиях, впиться в губы, прижать к себе так, чтобы ни одна клеточка не осталась сомневаться, как сильно он ждал. Но он не двигался, лишь просто смотрел.       Чимин снял мундир, перекинул его через стул, и медленно потянулся к верхним пуговицам рубашки. Расстёгивая их одну за другой, герцог обнажал шею, ключицы, грудь, позволяя свету из окна играть на загорелой коже. Он знал, как на него смотрят. Знал, что каждое его движение отзывается дрожью на губах омеги. Знал, что от этого взгляда внутри разгорается пламя, которое не гасло всё время, пока альфа был в море. И Чимин наслаждался этим. Наслаждался тишиной, прерываемой только сбивчивым дыханием принца, наслаждался его сосредоточенным, почти болезненным вниманием.       Альфа чуть приподнял голову, позволил свету лечь на скулы и коротко взглянул в сторону кровати. Чонгук смотрел на него так, будто мир вокруг перестал существовать. Так, будто не видел ничего, кроме него. Так, будто был готов снова сорваться с постели и сжать в руках, не давая уйти. Его глаза блестели в полумраке, губы чуть приоткрылись, а пальцы судорожно сжимали край простыни. Чимин усмехнулся уголком губ, и в этой усмешке было всё.       Он снял сапоги, поставив их небрежно у окна, позволил своим движениям быть чуть плавнее, чуть медленнее, чем обычно, чувствуя, как напряжение в комнате становится осязаемым, почти физическим. Герцог знал: каждое его движение отзывается на теле омеги. Знает, как напрягаются его мышцы, как сжимаются пальцы на простыне, как приоткрываются губы, ловящие воздух. И он давал ему возможность смотреть, желать, сгорать от нетерпения.       Он скинул штаны, оставаясь в одном белье, и замер на мгновение, давая омеге возможность рассмотреть его силуэт в лунном свете: широкие плечи, узкие бёдра, рельеф мышц, облитых тусклым серебром. А потом — стянул и последнее, оставшись перед наследным принцем полностью обнажённым.       Чимин не посмотрел на него сразу. Он дал омеге ощутить этот момент. Момент, когда тело застывает в ожидании. Когда дыхание сбивается. Когда мозг отключается, оставляя только желание. Альфа позволил себе насладиться этим ощущением, этой властью над чужим сердцем. И только потом, всё так же лениво, развернулся, встречая взгляд наследного принца.       Чонгук смотрел на него так, будто видел впервые. Его глаза скользили по загорелой коже, по выступающим ключицам, по мышцам живота, по бёдрам, по всему телу, которое он знал наизусть, но сейчас казалось новым, чужим, невероятно желанным. Омега провёл языком по пересохшим губам, и этот жест был таким же красноречивым, как любой стон. Его пальцы впились в простыню, костяшки побелели.       Чимин не торопился. Герцог дал ему эти несколько секунд, позволил взгляду блуждать по телу, впитывать каждую линию, каждую тень, позволил губам чуть приоткрыться в немом восхищении, а дыханию стать ещё более рваным, почти судорожным. Он видел, как вздымается грудь наследного принца, как её толкает невидимая рука желания. И только потом Чимин двинулся.       Не торопясь, легко, словно тень, словно хищник, возвращающийся в свою постель.       Альфа опустился на колени, мягко погружаясь в матрас, и навис над наследным принцем, опираясь на руки. С каждым движением герцог сокращал расстояние между ними, и Чонгук чувствовал, как воздух в комнате сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Омега затаил дыхание, губы его чуть подрагивали, а в глазах разгоралось что-то тёмное, вязкое, то, что Чимин любил в нём больше всего.       Пак наклонился ниже, почти коснулся его губ, но замер в паре сантиметров. Насмешливый, медленный, опасный. Как демон, явившийся за своей добычей. Как шторм, что наконец добрался до берега.       — Так что, — голос альфы прозвучал низко, густо, с некой дразнящей хрипотцой, от которой дыхание замерло где-то на грани реальности и желания. — Вижу, ты в одной моей рубашке?       — Так точно, — почти машинально, но с лёгкой дрожью в голосе ответил принц.       Его пальцы скользнули по чужим рукам, коснулись обнажённой кожи. Но ответного прикосновения не последовало. Ни сжатия, ни движения навстречу. Ничего. И омега нахмурился.       — Что такое?       Чимин смотрел на него долго, так, что секунды превращались в вечность. А когда заговорил, голос его звучал иначе.       — Просто наслаждаюсь моментом.       Глубокий, тёплый, почти бархатный. С нотой, от которой внутри всё дрожит на грани смятения и возбуждения. А в следующий миг герцог схватил омегу за подбородок, сжал крепко, не давая отстраниться, не позволяя ни малейшего движения. Не дал времени на мысль, не дал времени на дыхание. Просто опустился ниже.       Касание губ было нарочито медленным, лёгким, почти невесомым. Он пробовал его на вкус, дразнил, оттягивал неизбежное. А потом вгрызся резко, слишком жадно, слишком жёстко. Так, что лёгкие замерли, сердце сорвалось в бешеный ритм, а в голове погасла всякая возможность думать.       Поцелуй был не просто глубоким. Он был безвозвратным, безжалостным, захватывающим всё, что было в этот момент. Альфа не оставлял шансов на отступление, не давал возможности дышать, думать, ощущать что-то кроме его вкуса. Солоноватого, с едва заметной горчинкой, от которой хотелось только большего.       Чимин вёл этот поцелуй с абсолютной уверенностью, с спокойным, холодным контролем, который был в нём всегда, когда альфа хотел что-то получить. Рука сжимала подбородок омеги, не позволяя уйти, не давая отступить. Большой палец медленно скользнул по нижней губе, притягивая его ещё ближе, но сам герцог не позволил наследному принцу коснуться себя.       Пак полностью вёл процесс. Полностью управлял им.       Чонгук задыхался. Омега хотел коснуться его, хотел ухватить за плечи, сжать запястья, впиться пальцами в его кожу, утянуть к себе. Но не мог. Альфа не дал ему даже этого. Руки принца остались в воздухе, дрожащие, безвольные, впервые лишённые власти.       Чимин не торопился. Он ломал его медленно, так, как ломают волны берег: раз за разом, размывая, оставляя после себя только покорность, против которой невозможно бороться. Герцог скользнул губами по подбородку, оставляя горячий след на коже, опустился к шее, задержался у пульсирующей жилки, втянул кожу губами, оставляя тёмное, влажное пятно. Его руки сжали талию омеги, перебирали ткань рубашки, но так и не дали чужим пальцам коснуться себя.       — Не сейчас, малыш, — голос альфы низкий, глухой.       Чонгук снова дёрнулся, пытаясь вывернуться, добиться большего, дотронуться. Но Чимин не позволил. Он взял его руки за запястья и зажал их над головой, склоняясь к уху. Шептал ровно столько, сколько было нужно, чтобы тот потерял последние остатки контроля. Жаркое дыхание скользнуло по коже, и каждый шёпот отдавался где-то глубоко внутри, заставляя тело выгибаться навстречу, хотя разум уже давно сдался.       — Ты сегодня только мой.       И Чонгук сломался окончательно.       Руки, связанные белой лентой, ощущались непривычно. Принц не знал, когда именно Чимин успел это сделать. В перерывах между поцелуями, между моментами, когда губы жадно ловили его дыхание, между вспышками осознания, что омега полностью в его власти. Лента тянулась, натягивалась, перетиралась между запястьями, но наследный принц не сопротивлялся.       Одна рука альфы завела его запястья за голову, удерживая их там с силой. А вторая скользнула по телу принца. Медленно, неторопливо, почти лениво. Пальцы герцога были прохладными, кожа под ними горела. Контраст оглушал.       Чонгук тихо вскрикнул, когда пальцы скользнули по рёбрам, прошлись по линии талии, сжались на бедре, оставляя там отпечаток, который будет гореть ещё долго. Чимин усмехнулся уголком губ, довольно и хищно. А в следующий миг пуговицы рубашки разлетелись в стороны.       Омега задохнулся. Он не успел осознать ни тяжесть дыхания, ни гулкий ритм собственного сердца, как герцог снова схватил его за подбородок. Сильнее, грубее, чем прежде.       — Смотри на меня.       Голос низкий, густой, пропитанный терпким ожиданием. Чонгук дрожал, но взгляд не отводил. Его губы припухли от поцелуев, дыхание сбилось, прерывалось. Принц не помнил, когда в последний раз так тяжело было дышать.       И тогда Чимин ослабил хватку. Почти бережно коснулся его губ, подарил нежный, медленный поцелуй, в котором больше не было ни грубости, ни контроля. Только тёплая, абсолютная любовь, смешанная с чем-то таким, что у Чонгука перехватило дыхание.       Рука альфы скользнула ниже. Коснулась бёдер. Пальцы спустились к колену, провели по нему едва ощутимой лаской, вызывая новый прилив жара, что проходил по всему телу волной. Чонгук обвил его талию ногами. Прижал к себе сильнее, крепче, с какой-то новой, незнакомой жадностью. В этот момент омега ничего не хотел, кроме одного: чтобы это длилось вечно.       Чимин устроился удобнее, крепче прижимаясь к телу под собой, и без лишних движений вошёл в него. Резко, уверенно, одним движением, пробираясь глубже, заставляя Чонгука выгнуться ему навстречу, потеряв всякую способность дышать. Лента, удерживающая запястья, натянулась, но принц даже не пытался освободиться. Наоборот, он сдался этому моменту полностью, утонул в ощущениях, в волнах жара, что с новой силой пронеслись по его телу.       Альфа двигался уверенно. Каждым движением герцог забирал у Чонгука контроль, вынуждал следовать за этим ритмом, растворяться в нём, забывать, где он, кто он, зачем он. Важно было только это. Только прикосновения, только толчки, что сбивали дыхание, только чужие губы, что оставляли горячие следы на шее, на ключицах, на груди, на всём теле.       Чимин двигался глубоко, размеренно, иногда сбиваясь на резкие, жёсткие толчки, от которых Чонгук вскрикивал и впивался ногтями в его спину. А потом снова замедлялся, почти останавливался, заставляя омегу выгибаться, просить, умолять. Губы альфы находили его ухо, шептали что-то грязное, низкое, от чего кровь приливала к щекам, а тело сжималось вокруг него ещё сильнее.       — Ты так хорошо принимаешь меня, — выдохнул Чимин прямо в губы, и голос его был хриплым, сорванным, полным страсти. — Соскучился по этому, да? По тому, как я трахаю тебя?       Чонгук мог только стонать в ответ, теряясь в ощущениях, в жёстком ритме, который альфа задавал безжалостно, точно, до хрипа в горле.       И вдруг, в следующую секунду, Чимин отстранился ровно настолько, чтобы его пальцы, уверенно дёрнув за ленту, смогли развязать её. Она скользнула по запястьям, упала на пол, потеряв значение. Альфа распутал её, давая возможность коснуться себя впервые за весь вечер так, как омега хочет.       И Чонгук не замедлил ни на секунду.       Его руки тут же потянулись вверх, пальцы впились в спину герцога, скользнули вниз, сжали его бёдра, притягивая к себе ближе, сильнее, так, как было нужно, так, как хотелось, как требовало тело, полностью поддавшееся этому огню. Принц двигался в ответ, подстраивался, повторял, снова и снова. Губы жадно искали губы, язык сливался с языком, дыхание превращалось в тяжёлые, прерывистые стоны, что глушились в очередных поцелуях, не давая им вырваться наружу.       Всё это было слишком. Слишком близко, слишком горячо, слишком много. Но именно этого Чонгуку и не хватало.       Тяжело дыша, они рухнули на мягкие подушки. Тела всё ещё пульсировали в одном ритме, но напряжение постепенно отпускало, сменяясь сладкой усталостью. Чимин, не размыкая объятий, одной рукой уверенно подмял под себя омегу, прижимая к груди, словно боялся, что если отпустит хоть на секунду, снова потеряет.       Чонгук только тихо выдохнул, позволяя себя укутать в чужое тепло, закрывая глаза, пока пальцы мужа лениво гладили его по спине, ласково перебирали волосы, а губы коснулись виска, оставляя там лёгкий, почти невесомый поцелуй.       — Безумно скучал, — голос альфы прозвучал низко, чуть охрипло, но так искренне, что омега на секунду сжал его сильнее, прижимаясь ближе.       — Я тоже, — прошептал наследный принц, едва слышно, одними губами.       Чимин услышал. Он всегда слышал.       Чонгук не пытался бороться со сном, не пытался сопротивляться этой тёплой неге, которая накрывала его, окутывала, медленно уводила в забытье. Он просто повернулся, обнял мужа за талию, уткнулся носом в его шею, глубже вдыхая этот родной, до боли знакомый аромат. Который снова был рядом.       Чимин тоже не отставал. Герцог провёл рукой по спине омеги, ещё раз вдохнул запах липы и лета, поцеловал макушку, а затем медленно протянул руку к краю постели, нащупал одеяло и, накрыв их обоих, закрыл глаза.       Спустя долгие месяцы разлуки супруги наконец спали вместе.