Синергия

— Как тебе вид? Голос Модди за спиной заставляет дёрнуться от неожиданности, обернувшись. И чертыхнуться про себя — так глупо прослушать чужое приближение. Осознание того, что слух ухудшается, заставляет ещё больше злиться, стрессовать, впадать в апатию. — Пугод? — МоддиЧат звучит чуть обеспокоенно на подтонах, но его лицо практически не меняет выражения: ровное, с чуть приподнятой бровью. Только чуть наклоненная к плечу голова выдаёт хоть какое–то присутствие эмоций и интереса к диалогу. Интересно. Изучать по–новому людей и окружающий мир неимоверно интересно. — Тебе честно или не очень? — фыркает Пакет, отворачиваясь обратно. Модди встаёт рядом, опираясь о перила смотровой площадки локтями и разделяет любование ночными джунглями, терпеливо дожидаясь, пока друг будет готов к разговору. А тот не готов; он с собственными мыслями не в состоянии совладать, собственной голове не доверяет. Теряется в каждом движении, в каждом звуке и желает убежать как можно дальше от всего этого. И всё из–за той ночи. Это был обычный ужин. Был, пока не началось это безумие. Пугод никогда не любил, когда всё шло боком, нарушая привычный ход действий: неожиданности для ограниченных возможностей — худший враг. Но оно случилось и ударило в голову чужим, нереальным, пугающим голосом. Громко, громко, громко! Голоса перебивают один другого, разрывая голову от количества бушующих мыслей — те роятся, наслаиваются, оглушают. Мир вокруг больше не слышно — ни криков, ни суеты — собственных мыслей не слышно. От головной боли трудно дышать, вестибулярный аппарат передаёт сигнал о потере равновесия, но остаётся проигнорирован, затерянный в ворохе других. Образы в голове всплывают один за другим, сопровождаемые оглушающим Голосом. «Удачи Хэвилу на его пути домой.» Заблудившийся в лесу маг с ярко–зелёной копной игл вместо волос падает на землю от боли в ногах, ощущая перестройку костной ткани ниже колен. «Душенька пойдёт с нами, станет нашей правой рукой.» Окружённый беспокойством ученика волшебник с длинными розовыми кроличьими ушами в ужасе смотрит на собственные ладони, не чувствуя контроля над шевелящимися пальцами. «Заквиель будет нашим амбассадором.» Теряющий сознание техник в агонии замечает перед закрывающимися глазами длинное тёмно–коричневое перо. «А Пугод — нашим Провидцем.» Пугод не понимает, почему эти образы так пугающе чётко всплывают в его голове. Какофония в черепной коробке понемногу стихает, возвращая в реальность, что сбивает с ног. Прохладный ночной ветер пронизывает до костей сквозь тонкую рубашку, камень холодит спину, а по лицу из–под шляпы лихорадочно стекают струйки пота — его там будто целое море сейчас накапает. Пугод слышит, как все суетятся вокруг Заквиеля, но звуки шагов перемешаны, голоса всё ещё — единый фоновый шум, хотя обычно даже сквозь шум промышленных машин распознать каждого не представляло труда. И поэтому он не сразу слышит, как Нео зовёт его по имени. — Пугод! — у товарища голос взволнованный, громкий от нервов из–за всей этой непонятной ситуации. Пугод пытается посмотреть на него, но матрица сбоит, барахлит и расплывается, заставляя липкий страх расплываться в груди. Такой же липкий, как пот на лице. — Пугод, у тебя кровь! Или не пот. Сердце вот–вот грудную клетку пробьёт, панически трепеща, сбивая дыхание ещё больше. Нео снимает с него шляпу, и Пугода ослепляет. Вскрик боли сдержать не выходит — и Пугод жмурится, руками закрывая лицо. Ошибки быть не может. Его глаза только что увидели свет. — Больно… — скулит он шокировано, неверяще, колени прижимая к груди. Пальцы пачкаются в тёплой, вязкой жидкости, покрывающей лицо, что на ощупь будто бы слизь. И даже не ясно сразу, что именно болит: глаза, впервые за годы вдруг ощущаемые, или зрение, получившее световой удар. Но паника кроет, чужой голос всё ещё эхом отдаётся в черепной коробке, заставляя вспомнить о товарище: — Зак, как там Зак? — С ним все наши медики, а с тобой–то что? — Нео слишком громкий, кричит взволнованно, его настоящая — непротезированная — рука на плече Пугода дрожит от страха. Не успокаивает. Наверняка ещё и привлекает внимание всех остальных. Пугод переносит руки с лица на волосы, оттягивая грубо, до боли, и не прекращает жмуриться, теряясь. Звуки вновь сливаются в какофонию, и последнее, что удаётся разобрать, как друг облегчённо вздыхает, обнаружив, что его лицо не в крови. Нео кутает его в своё худи, натягивая плотный капюшон до носа, и на своей спине переносит в лазарет, где Сантос, в итоге всю ночь мечущийся между ним и Заквиелем, стягивает понемногу застывающую противную слизь с его лица в контейнер на анализ, изучает его глаза придирчиво под плотным одеялом, чтобы не навредить зрению. И делает неутешительный — пугающий — вывод: — Это не твои глаза. — и голос его, пустой от испуга, заставляет панику комом в горле встать. Сантос точно знает, что говорит: он с самого прибытия ежемесячно проводил осмотр пугодовского зрения. — Другой цвет можно было бы списать на магическое проклятье, но узор сетчатки изменился… Кровать в лазарете неудобная — Пугод предпочитает более твёрдый матрац. Вокруг пахнет кровью, кофе, усталостью и тревогой. Свет ламп бьёт по глазам даже сквозь плотную маску для сна. Ники заботливо утирает с его щёк стекающую слизь, что не прекращает течь, нашёптывая что–то с Голосом в унисон — и от этого не выходит ни заснуть, ни успокоиться. В голове всё ещё картинки мелькают: какие–то люди, незнакомые места, тревога, крики, его собственный голос, и всё это соединяется в полную мешанину, прервавшуюся вдруг резкой пустотой и отчётливой фразой: «Неси им мою волю, юный Пророк, и ты будешь полезен моему Апокалипсису.» — Звучит… дерьмово, мягко говоря… — резюмирует наутро Нео за всех, в лазарете собравшихся и выслушавших пугодовских рассказ. Заквиель, едва ли имеющий силы держать глаза открытыми, хрипит устало, не в состоянии сердиться: — Мы теперь… оружие? — Похоже на то. Зак звучит измотанно — из него за эту ночь вышли все силы и весь запас матерных слов. Его спина наверняка ноет невыносимо, чувствуя ужасную нагрузку и тяжесть. Алфёдов рядом с ним сиделкой пристроился с энциклопедией орнитологической и вздрагивает каждый раз, как Заквиель стонет от боли, выдумывая новый матерок. Ах, отчего же орнитология имеет здесь дело. Оттого, что из–за проклятой слизи из его лопаток выросли два больших крыла. Неполноценных, не до конца сформированных, ужасно тяжёлых и абсолютно бесполезных. Отсутствующие перья, слабые сухожилия и жгучая боль от разорванной спины. Сейчас для него крылья — не более чем балласт, неудобство, источник боли физической и, в будущем наверняка, головной. Источник первобытного страха. Пугоду думается, что ему повезло — всего лишь глаза, а не лишняя конечность, над которой все теперь крутятся, ища способы её в порядок привести. Алф, вон, нашёл похожее строение крыльев у воронов. Хоть что–то. Но вот чьим «оружием» они стали? В чьих руках марионетками оказались? И почему именно они вдвоём? Что такого для привлечения его внимания сделали они и те двое магов, которых Пугод в видении узрел? Звёзды, мерцающие над их головами, ответов не дают. Ожидаемо. На звёзды в принципе посмотреть Пугод смог не так давно. Глаза привыкают к свету болезненно долго — что наверняка не удивительно после стольких–то — это скольких? — лет слепоты. Мозг посылает сигналы о боли упорно, не принимая отражение окружающего мира. Первые дни, например, Пакет мог спокойно смотреть только в темноту кладовок или запертых и обесточенных комнат. Подолгу, терпеливо ожидая, чтобы перед медленно привыкающими к темноте глазами вырисовывались очертания предметов, как в матрице его шляпы. Модди за это время успел настроить во всём «Скворечнике» тонко регулируемое освещение, такое плавное, что Пугод даже и не замечает, что количество света в комнате отличается от вчерашнего уровня. Звуки и запахи обрели источники, очертания наполнились объёмом. Пугод изучает мир заново, хмурясь от переизбытка информации, вызывающего мигрени, и навязчивой мысли, что бьёт фрустрацией, весь восторг детский втаптывая в грязь. Мысли, которой Пугод живёт все дни своего «прозрения». Ночь не зря называют временем творческим, глубинным, уединённым. Когда люди прячутся по домам, то ли притворяясь, то ли действительно засыпая, когда мир вокруг становится тише, пряча дневную суету, когда цвета скрываются в темноте, озаряемой лишь светом звёзд и ближайших спутников, — находится время на осознание себя. На то, чтобы в тишине услышать собственные мысли, увидеть сокрытое за громкой яркостью. Главное не загнать себя в слишком глубокие пучины самопознания. — Красиво, — отвечает наконец Пугод едва слышно, но Модди хмыкает согласно — услышал. Ночные джунгли не такие ослепительно яркие, как днём, и оттого быстро устающему зрению на них смотреть приятнее. Шелестящие листья завораживают, и с таким визуальным фоном думается комфортнее. — И ещё больше красивого есть дальше, знаешь, — тянет Модди, — И не только снаружи — в небе, и под землёй. — И некрасивого тоже? — Ну, не без этого. Правда, не скрывающая ничего. Такое можно получить только от Модди. Он всегда скажет именно то, что думает: ни больше, ни меньше; церемониться не станет, обрубая ленивой хрипотцой всякую надежду. Но суровая правда всегда лучше сладкой лжи. Голос Модди держит в реальности. Голос Модди — единственное, кроме ветра, знакомое в этом мире. Единственное из этой картины, к чему он привык. — Я не верю глазам, Модди, — говорит Пугод, поднимая взгляд с ветвей на небо. Россыпь звёзд моргает приветливо, частично скрытая под набирающимися облаками — говорили, что скоро будет дождь. Дождя Пакет ещё не видел. — Я привык полагаться на слух, на запахи, на осязание. Ты знал, что потерянный орган чувств организм заменяет обострением других сенсорик? — собеседник утвердительно мычит. — Вот это оно. Я жил, слушая, чувствуя, дыша. Не видя. Модди кивает, показывая, что он слушает. Позволяет выговориться до конца. Пугод знает, что ему можно: он не осудит. Даст лёгкий подзатыльник, быть может, поможет встать на нужный путь, прийти к новым умозаключениям. — Равновесие снова перебирается в изначальное положение. То, что было частью меня, моей опорой и основой, уходит. Я должен напрягаться, чтобы слышать как раньше; могу пропустить что–то мимо ушей. — Но теперь ты можешь… — Какой смысл в том, что я могу, если эти глаза со мной всё равно ненадолго? Мысль всё–таки срывается с языка. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Модди спустя долгие мгновения застывшей между ними тишины. — Эти глаза не благословение, Модди. Я больше не буду в безопасности. Без моих привычных сенсоров, я больше не буду в безопасности. — и это ведь действительно так. Чем бы ни было это чудовище, его проделки всего–навсего мимолётность, что может кончиться в любой момент. Что может навредить в любой момент. Яркие картинки не сегодня, так завтра станут воспоминанием. — Их мне дали по прихоти, и также легко могут и забрать. А я вернусь к началу. — Тогда разве это не повод использовать их по полной? Просыпающаяся мигрень осознать слова друга не помогает. — Хм? — Если даже глаза с тобой ненадолго, — рассуждает МоддиЧат. — То почему бы не использовать их по полной? Изучить всё, что подвернётся под руку, увидеть как можно больше, попробовать что–то, чем ты никогда не смог бы заняться слепым, — перечисляет он и на последнем пункте заговорчески понижает громкость, придавая голосу загадочности. — Использовать их против этого существа. О, право слово, что за бред! Какой смысл во всём этом, если голова раскалывается, свет бьёт по глазам, да и неровен час лишиться их вообще! И это всё злит, раздражает, так сильно мешает, что Пугод резко к собеседнику поворачивается, чтобы… Модди подставляет расслабленное лицо под лучи лунного света, улыбаясь едва ли заметно под густой тёмной щетиной. Ветер шаловливо треплет непослушные каштановые кудри — как только может быть, что борода темнее основных волос? Но Модди это удивительно идёт. Серьга в левом ухе блестит игриво. Поток ветра стихает, и МоддиЧат к нему поворачивается, прищурившись, изучая, ожидая реакции на свои слова. А Пугод вдруг оказывается заворожён. Мир вокруг перестаёт иметь значение, мигрень утихает, и кажется, будто бы эти хитрые коньячные радужки — как хрипотца цепляет за душу, успокаивая, придавая уверенности. Ему хочется верить. Злость утихает, помогая вновь мыслить холодно. Коварство в ехидном тоне и взгляде отзывается приятным покалыванием в груди. А ведь и правда: как Пугод не задумался о настолько простой вещи? О том, чтобы облазить все механизмы Нео, обновить сенсорную библиотеку, зарыться в книги и чертежи без бесконечного дёрганья кого–нибудь зрячего. Вспомнить все свои ненавязчивые «хочу увидеть это» и наконец воплотить. И возглавить карательный поход против их «обидчика». Вот поэтому он любит разговоры с Модди!.. — Встанешь рядом со мной? — спрашивает Пугод, ныряя в пучину своего личного успокоительного. — На передовой против существа, что может одной мыслью расколоть эту звезду надвое? — Неа, — хмыкает Модди в ответ, скаля белые клыки, — Я оставлю тебя в арьергарде. Вряд ли ты умеешь мечом махать, а там, может, окажешься полезен. — Ты невыносим, МоддиЧат. — Спасибо за комплимент. И звёзды тихо хихикают вместе с ними. Пугод совет слушает, используя каждое мгновение затишья боли для того, чтобы нырнуть в мастерскую, облапать всё, что только можно, расспросить обо всём на свете — и пусть от обилия информации голова пухнет, Пугод счастлив крутиться в деятельности, а не быть немощным. — Нифига, то есть в паровом генераторе такие крутые завитушки! — Почему рисунок мозгов похож на сырой фарш? — Как, чёрт возьми, вы отличаете на вид эти металлы? — Нео, твой дизайн — серая безвкусица, стой, почему ты спишь под лестницей? Одним из самых забавных становится их с Ники диалог о цвете пугодовской поварской униформы. — Я предупреждала тебя, что произошла ошибка с красителем, — напомнила нервно напарница, вместе с Кэпом и Веназаром занимающаяся помимо своей научной деятельности текстильными делами, в ответ на заинтересованно приподнятую бровь. — Но ты сказал, что тебя не заботит цвет одежды, пока он не совсем «грязный», что бы это ни значило. — Мне скорее просто весело, — хихикнул он в ответ, разглядывая китель цвета малины, которую Алфёдов два дня назад принёс с ближайших кустов на проверку ядовитости. — Буду модно выделяться. — Ты и так всегда модно выделяешься. — и Ники улыбнулась облегчённо, помогая поправить повязку на левой руке — вышитую карикатурную лягушку, которая Пугоду отчего–то сердце в тиски сжимала, но не носить её казалось предательством. И что–то гордое набиралось в груди, когда тряпица плотно сидела над локтём. Возможно, важное воспоминание, покрытое туманом вместе со всем остальным. Одним из первых «зрячих» проектов для Пугода стал «наружный скелет» для заквиелевских крыльев. Корсет, удерживающий кости на нужной высоте, соединяющий их укрепляющей конструкцией на месте нефункционирующих сухожилий. Главным препятствием стала необходимость размах крыльев регулировать — те имели привычку самопроизвольно то распахиваться на три метра в ширину, то складываться полностью. А вдохновлённый своей архангельской в третьем поколении сущностью Нео и вовсе воспылал желанием добавить импланты отсутствующих перьев, чтобы крылья стали полностью функциональными. — Я, блять, не полечу, Нео. — вздрагивал Зак каждый раз, когда их главный инженер притаскивал черновые варианты. — Я хочу жить, знаешь ли. — Не драматизируй. — отмахивался тот, перечерчивая в блокноте какие–то мини–чертежи. — На прототипе джет–пака одним из первых носился. — Джет–паком можно управлять! — всплескивал он руками, полностью игнорируя скепсис в чужом взгляде. — А эта дрянь неподвластна ничему! И его понять, в целом, можно. Как и понять самого Пугода, когда в один из худших дней его наигранная суета по швам трескается о взрыв. В «Скворечнике». На его безупречной кухне. Руками КлэшРейка сотворённый. Пугод взрывается сам, на гнома, покрытого сажей и виноватым видом, срывая весьма оправданный гнев за нарушенную технику безопасности, за разнесённую кухню, за повреждённые машины, за вероятно испорченные продукты. И плюёт на всё, уставший, разворачиваясь к чёрту с места происшествия, наказывая своему незадачливому кулинарному подмастерье исправить всё, что он накуролесил. Пугоду нужен воздух, тишина. Нужно скинуть с себя настойчиво нагоняемое спокойствие. Почему Модди именно сейчас нет в Гильдии? Отложил бы очередную вылазку на несколько дней или хотя бы вернулся пораньше! Тогда Пугод смог бы спокойно выдохнуть, отчитать Клэша более цивилизованно, руководить восстановительными работами. Но Пугод сорвался и устал. И, когда он сгоняет с глаз пелену гнева, солнце уже скрывается за горизонтом, что густой лес передаёт как «ты в жопе, свет я сюда не дам». Как и чёртов компас остался где–то в мастерской или спальне. Осталось только надеяться, что если идти назад, то вернуться домой получится. На крайний случай, залезть на дерево, вроде как, с его физической подготовкой вполне возможно?.. Спустя время, когда сквозь раскидистые ветви видны тёмно–синие полотна с жемчужной россыпью звёзд, Пугод натыкается на путь. Тропинка ведет его к окраине леса, встречает маленькими светящимися жучками — те ли самые светлячки, о которых они с Модди говорили в ночь заражения? Летающие фонарики выводят техника на луг: обширное пространство, края которого не видать, что цветами поросло — шаг сделать боязно, чтобы не задеть нежные бутоны. Яркий свет ночного спутника после долгой темноты чуть ослепляет, но больше внимания притягивает он. Неподалёку перед собой Пакет видит мужчину, которого никогда не встречал прежде. Длинная коса, серебряная от сияния, изящные движения рук и ног, изгибающееся тело — незнакомец непринуждённо танцует, босыми стопами перебирая виртуозно. Ему не нужна музыка, и в одних только природных звуках он не выглядит нелепо. Взмахи кистей похожи на движения лебединых крыльев, пальцы перебирают воздух словно клавиши рояля. Пугод взгляд оторвать не может от грациозных па, от оголённого торса, от невероятной картины. Всё выглядит так нереально, будто видение галлюцинаторное; будто только шевельнёшься, моргнёшь — и иллюзия развеется. Пугод заворожён движениями чужого тела, окутанного мантией небесного света. И ярко–зелёными глазами, что его находят, едва танец заканчивается. Жираф этой встречи совершенно не ожидал. Если быть честным, Жираф мало чего ожидал. Элерион, на удивление, тесен. Взять хотя бы то внезапное полноценное знакомство с Модди: Жираф в тот раз случайно заметил необычное столпотворение нечисти и решил испытать себя. Только влетев в толпу с громким, ликующим криком, маг заметил ошарашенного таким резким вмешательством техника. Синьору понравилось, как молниеносно растерянность покинула его, и какими чёткими оказались чужие взмахи топора, окропляющие камни костной пылью и гниющей плотью. Такая хладнокровная решительность не может не воодушевлять и не восхищать. Жирафу некогда быть хладнокровным: эмоции бурлят в нём штормовым океаном. Одно слово готово вскипятить в нём гнев и обиду или восторг и счастье, словно воду в котле. Только если тому требуется время для постепенного нагрева, то Раф будто бы нагревает себя сам. Свист зельеварки вырывает из воспоминаний о последнем путешествии, и Жираф размышляет, добавляя привычно нужные ингредиенты в бутыльки, какой такой человек мог взбурлить океан МоддиЧата. Техник ведь не просто так просил совета по драгоценным камням: искал нужный. И даже если он не сказал этого вслух, Жираф почувствовал его дрожащий интерес. «Подарить кому–то», «вложить какой–то посыл». Кто же привлёк внимание этого самодостаточного техника, что он решил ухаживать таким… нестандартно–традиционным способом? Жираф хихикает, перебирая бумаги с заказами для магов. Его маленькая личная особенность, тщательно хранимая в тайне по завещанию того кусочка памяти, что не поддался элерионовской печати, помогает ему во многом. Гибриды жирафов чувствуют колебания эмоций других людей, других существ. И это помогает Рафу не срываться, когда не нужно. И всё же, этот загадочный техник интересен. Синьор уверен, что именно он пакует для Модди еду в походы, и от этих самых блюд всегда исходит эфемерный шлейф вложенных сил, надежды на безопасные пути и скорое возвращение. Настолько едва ли ощутимый посыл, что и сам его автор наверняка не догадывается о том, чего желает. Но помимо этого и почерк его кулинарных творений Жирафа, как коллегу по кухонному цеху, завораживает. Встретиться с загадочным техником у плиты хочется очень; совсем как ворваться с Модди в очередной данж. Последняя партия зелий готова. Пора разнести заказы. В Поселении магов хватает суеты всегда. И даже разбросанность домов на большое расстояние друг от друга не умаляет шума, дел и количества взаимодействий за день — особенно с тех пор, как произошло Заражение. Со Звёздной Горы спуск как всегда прилично долгий — впору бы сэкономить время на метле, но склянки в багаже опасно звенят, с ними излишняя осторожность не помешает. Лето начинает раскрывать свою красоту — перепады температур всё менее резкие, так что подставить лицо чуть тёплому ветерку не страшно. Заболеть в неподходящий момент не хочется, а в межсезонье на то самые большие шансы. Потому без плаща или накидки Жираф даже в жару не выходит — и на то свои причины есть. Жаль, не помнятся за пеленой местного проклятья. А, может, то и к лучшему. Иногда прошлому пристало остаться за порогом. Наверное, странно радоваться проклятию, когда твой друг буквально чуть не умер от одного, хоть и совсем другого. Набор склянок оставляется у спуска в пещеры: под Поселением проложена целая система пригодных для обитания одного вампира галерей, что зельеварением заниматься из–за лени не любит. Ещё партия оказывается доставлена в пустующий домик у речушки: хозяева всё носятся с организацией экспедиции в неизведанные ещё уголки планеты, пока их дочь обитает у лекарей. Другие исследователи свои заявки ещё не оставляли — пусть бегают за Синьором перед отбытием, он им не раз напоминал всё делать вовремя. Осталось ещё два пункта назначения. Лазарет одним только названием вгоняет в тревогу, но Джею и Фарадею удалось сделать его комфортным настолько, что нарастающая тяжесть в груди утихает почти моментально, как Жираф переступает порог. Огромное дерево, толстое и достаточно высокое, прочное, несмотря на свой очевидный возраст, биологи облюбовали едва завидев. Синьор всё ещё не знает, как именно они смогли устроить четыре этажа медицинского функционала и уюта, но им удалось, и запах снадобий, болезненной вони и накрахмаленных бинтов никогда не перебивал ароматы древесной стружки и трав. А ещё ничего, кроме постельного белья, не было стерильно белым. И это радовало душу больше всего, когда в лазарете доводилось обитать. — И как оно, дружище? — без приветствий выдаёт Раф, едва переступив порог. Джей качает головой, принимая поставку — из–за занятости над пациентом и исследованиями самим им варить сейчас тяжко. Хэвил стонет с койки недовольно. — Я топтал это. Ироничная реплика. Жирафа чуть не прорывает на громкий, неприличный смех, но он сдерживается, ограничиваясь лишь многозначительным хмыканьем. Хэвила нашли в тёмном лесу, изнывающего от боли в ногах и прячущегося в кустах от ночных чудовищ. Как Рафу рассказывали, на месте оказалось много крови, криков мага и неизвестной вязкой субстанции, которую Альцест ему на исследование приволок с расплывчатым указом: «проверить на реакцию со всем, что только может быть». Сам же Хэвил с нерабочими ниже колен ногами, кучей ссадин и царапин и сорванным голосом оказался в лазарете. — И оно оттоптало тебя в ответ, я вижу. — Вот тебе смешно, а он свои ноги вообще не чувствует. — вздыхает Фарадей, мягко шаркая со второго этажа. — Они дёргаются сами по себе и не реагируют на команды от его мозга. — Ставлю, что Душеньке не проще, — пациент закатывает глаза, позволяя Фенеку осмотреть его в энный раз за последние дни. Мягкая лапа в специальной перчатке бережно обрабатывает оставшиеся царапины на зелёной шершавой коже, аккуратно удерживает на весу чужие голени, чтобы придирчиво вглядываться в то, как по просвечивающим венам вместо крови бежит что–то тёмное. Шрамы у коленей выглядят пугающе аккуратными. Может показаться, будто бы Жирафу на боль и дискомфорт друга — как и на него самого — плевать с высокой колокольни. Но Раф злится не меньше всех, напуган не меньше, но, по его мнению, смех всегда помогает ситуацию пережить с юмором, что гораздо легче, чем горечь, жалость и боль. Хэвил фыркает в ответ, и это доказывает правильность жирафьего подхода. А выплеснуть негатив можно на виновника состояния друзей. — Кстати о Душеньке, — подаёт голос Джей, привлекая внимание зельевара, — Ты к нему? — Секби выпрашивал зелья и поесть. — Захвати вот, — и лекарь суёт ему в руки пакет, — Чайный сбор. Не выпьет, так пусть сжуёт уже. — Кролик всё–таки. — Вообще–то, Душа заяц, — поправляет Фарадей со смешком и ухом дёргает забавно. — Какая разница, если в нору забился. Было бы весело, будь это шуткой. Жираф остаётся ещё буквально ненадолго. Перекидывается язвительными шутками с Хэвилом, обсуждает с Джеем его подход к исследованию слизи и наконец бредёт в сторону Мудрых Холмов. Те, как и Звёздное Болото, практически дальше всего расположены, и взбираться на них Жираф искренне ненавидит. Признаться, красиво: аметистовые жеоды тут и там блестят ослепительно что в лучах дневного, что ночного спутника, да вид открывается на долины, леса и реки необычайный, но всё же! Кто только просил их архимага обосновывать свой особняк в таком неудобном месте? Высказать бы ему очередную порцию недовольства по этому поводу… Но двери отворяет несносный рептилоидный мальчонка, которого зайцегон в ученики взял. Чешет свою чешуйчатую щёку нервно, хвостом ящериным шкребёт по полу взволнованно, но пялит как всегда неизменным ярко–голубым взглядом, который не переспорить. Упрямый, честный, морально одухотворённый. Не любит Жираф таких людей — их ломают быстро. Он сам, кажется, когда–то таким быть хотел, да тёмное пятно в памяти говорит, что это его почти погубило. Ученик архимага пропускает его в особняк без слов, молча ведя по знакомым коридорам. Обычно Душенька всегда спешит товарища поприветствовать, но в этот раз дом звенит пугающей тишиной. — Где он прячется? — цокает Раф сердито, и эхо его голоса отражается от стен первым за дни громким звуком. Секби вздрагивает, отвыкший от яркого шума. — У себя в комнате, — отвечает, дёрнув плечом, — Велел мне вынести все магические артефакты в мастерскую и запереть. Боится. — Трусливый кролик. — Заяц, — поправляет Секби его по привычке. — Я бы на тебя посмотрел. — Он хоть что–нибудь ел? — фильтровать эмоциональные фоны для него так же как дышать естественно. И пока он глушит возмущение и нервозность мелкой ящерицы, от двери в указанную комнату чувствует только ауру отчаяния и страха. — Да я удивлюсь, если он хотя бы из комнаты выходит, когда я не вижу. — юный Ящер всплёскивает руками в досаде. Жирафу остаётся только головой покачать недовольно и двинуться на кухню. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, как говорится. Тогда, возможно, и развеять чужое беспокойство едой выйдет тоже? Жирафу ранее это неоднократно удавалось. Частично Раф также вписывает в этот список и того самого «загадочного техника». Всё–таки Модди сказал, что рецептом тот воспользовался и остался доволен. Нарезая мясо для ветчины, маг размышляет, что было бы чудесно узнать об этом побольше. Что тот человек вообще подумал, узнав о соусе из ягод, как напряжённо следил за кипящим варевом в кастрюле, с какой настороженностью пробовал смазанный ягодной массой кусочек запечёной говядины? Может быть, думает Раф, помешивая медовую глазурь на медленном огне, у него есть идеи, как улучшить рецепт? Или же, надеется маг, укладывая кусочки свежей ветчины на тарелки к рису, у «загадочного техника» есть и свои интересные рецепты? Секби с благодарностью принимает свою тарелку и устраивается с ней так, чтобы было удобно есть и держать в поле зрения вход в покои учителя. Его хвост всё ещё подметает пол обеспокоенно, но ящеричная сущность уже задобрена тёплой едой, так что понемногу выдыхает. Жираф стучит по еловой двери ритмично, удерживая блюдо для друга надёжно. — Вылезай из норы, дружище, время обеда! Стук, ожидаемо, остаётся без ответа. Тишина прерывается только нервным шорохом дополнительной конечности Секби и звоном аметистовых жеод, доносящимся сквозь приоткрытые окна. — Не испытывай моё терпение, Душенька, — хрипит Жираф с наигранной доброжелательностью в голосе, — Если ты не откроешь мне сам, я выбью эту дверь. И не факт, что обычной грубой силой. — Я не могу… Голос Душеньки сиплый, испуганный, и это для их храброго зайца нетипично совсем — Жираф не задумывается ни на секунду, вспоминая фарадеевское «не реагируют на команды от его мозга», прежде чем отцепить с пояса волшебную палочку и быстрым взмахом замок взломать. Зайцегон вываливается гостю в ноги — опирался о дверь спиной до того — и ореховыми глазами моргает осоловело, привыкая к свету. — Значит с ложки кормить буду. — выдаёт Раф беспрекословно, бросая недовольный взгляд на задёрнутые шторы, образующие в комнате почти кротовую темноту. — Реально в норе поселился. — Я боюсь их… — Душа локтями лицо прикрывает, и Синьор видит блеск тёмной слизи в сосудах чужих кистей. Видит, как сквозь шрамы просачиваются вязкие капли. — Они не слушаются меня, и магия кастуется без «посредников». И ведь правда — Душенька не может заклинания без магических артефактов кастовать. Так что такой «апгрейд» вызывает тревогу, намекая, что враг их — существо магическое. И чтобы избавить друзей от боли и тревоги, Жираф окунается в захлестнувшую Поселение суету с головой. Лекари с ним на сфере–коммуникаторе сидят едва не круглосуточно, чтобы результаты экспериментов над слизью обсуждать сразу же. Выясняется мало: для зельеварения она непригодна, на кожу воздействует опасно при слишком долгом контакте и консистенцию свою с жидкой меняет на рыхловатую довольно быстро. Информации мало, потому Раф оставляет разработку мази для заражённых, чтобы вредное влияние минимизировать, и отправляется в очередной поход. Кто знает, быть может, в этот раз стоит зарыться в трактаты на местном языке для их расшифровки… МоддиЧат, как оказалось, дошёл до подобных мыслей тоже. — Лучше искать деревню с церковью, — говорит он у входа в заброшенное поселение вместо приветствия, и Жираф рад, что они обходятся без них — пустая формальность. — Здесь мы задохнёмся в пыли быстрее, а церковники ведут летописи — всяко полезнее. В дороге делятся наблюдениями: так Жираф узнаёт, что и у техников заражённых тоже двое, что исследования слизи и у них зашло в тупик, и очень осторожно ведает о послании, что автор этого безобразия оставил. Оно для Рафа многого не проясняет, но он хихикает в привычном желании тревогу сбить: — Всадники Апокалипсиса у нас завелись, получается. И Модди фыркает в бороду, маскируя смешок под кашель; но Жираф его веселье чувствует и видит чуть приподнятый уголок губ. Мило. Нужную деревушку они находят ближе к Гильдии Техников — Раф знает координаты от их мелких проказников, там обосновавшихся, и лёгкое напряжение Модди только подтверждает догадку. Даже становится интересно, что именно техника волнует: то, что маг может к ним наведаться, или что их вместе обнаружат? В церкви, обветшалой и полуразрушенной, действительно оказывается несколько томов летописей. Путешественники обосновываются для её изучения: находят надёжную комнатку, располагаются на своих спальных мешках, разделив литературу на примерно равные части, вывешивают фонари так, чтобы глазам было комфортно и нечисть не позарилась на их убежище, и принимаются за чтение. За два дня мучительных расшифровок они периодической меняют место, вываливаются наружу ночью, желая размяться после долгого сидения, съедают часть провианта и находят почти чистое ничего, пока Раф вдруг не вылавливает на ветхих страницах новые слова. — Взгляни–ка сюда, — окликает он Модди, тыкая в строчки. Техник приближается к нему и усаживается рядом, заглядывая в книгу. — «Подземное Божество», «жертвоприношения», «проклятия». — Думаешь, взаимосвязано? — выдаёт он задумчиво, хмурясь едва ли заметно. Жираф чувствует, как чужая душа собирает понемногу в себе бурю эмоций, и может понять — они теоретически приближаются к разгадке. Если к Заражению действительно причастна спящая в недрах планеты сила, то уж они–то, кто ниже «нулей» едва ли не второй дом обжили, смогут потягаться с этим. Или хотя бы попробовать, не так ли? Провозившись ещё денёк, они всё–таки сдаются, собирают книги в увесистый багаж и двигаются прочь из унылой локации. Выбираться в дорогу перед закатом глупенько, но уже так всё равно, да и метла за спиной тянет душу в полёт, чтобы ускорить путешествие, так что Жираф прощается со спутником первый, позволяя себе чуть отклониться от курса: любопытно всё же взглянуть на местные биомы. Вместе с взошедшим спутником ночи Раф добирается до просторного луга, усеянного цветами. Светлячки, его почуяв, взметаются ввысь, маленькими звёздочками оживляя пространство. На удивление, ни единой нечисти на полянке не находится — словно природа оберегает место от осквернения. Жираф ступает осторожно, стараясь минимум цветов задеть, и на маленьком свободном от бутонов кусочке травы позволяет себе скинуть с плеча осточертевшую суму. Умиротворение накатывает вместе с налетевшим ночным ветерком. Душа поёт, наслаждаясь дыханием природы, сдувая усталость и напряжение. Этот перерыв от суеты, волнения и беготни ощущается заслуженным. К сумке слетают массивные походные сапоги, плащ и туника. Тёплый ветер не пронизывает до костей, и Раф позволяет телу двинуться в изученном до мышечной памяти ритме. У жирафов танец — это целая традиция. Призыв дождей, восхваление высших сил, призыв урожая, празднества — на все случаи жизни есть. Раф их помнит с натягом, не уверенный, причина ли тому амнезия, но тело движется, купаясь в лучах лунного света. Обереги на поясе и бусины в косах звенят, сталкиваясь друг с дружкой; для полной картины не хватает браслетов на запястьях и лодыжках. Звон создаёт свою тихую мелодию, и Жираф позволяет разуму уплыть, фокусируясь только на танце. И когда по завершении ритуала Раф распахивает глаза, то едва не вздрагивает, упустивший момент, когда на лугу он оказался не один. Юный парень, очевидно старше Секби, но младше его самого, в помятом костюме и нелепом, наверняка тяжёлом цилиндре сверкает ярко–циановыми глазами, едва ли дышит, и от него волнами расходится концентрированное восхищение им — Жирафом. Такое, что заставляет немного зардеться, ведь, ну, неприлично со стороны парня так пялиться на первого встречного, ещё и полураздетого, не так ли? Но и Раф замирает, не отводя от него взгляд, и вдруг понимает. Этот молодой человек и есть тот «загадочный техник». И он им, кажется, заворожён.