Черные розы сочатся кровью

      Меланхолик лежал в кровати. Полностью одетый, раскинув руки и ноги поверх одеяла. Он не мог ни заставить себя что-то делать, ни раздеться и окончательно лечь спать. Мысли теснились в его голове, и неясное чувство беспокойства, тревожности не давало сосредоточиться на чем-то конкретном. Настенные часы с люминесцентными стрелками показывали пол третьего ночи, мерно тикая и продолжая отсчитывать убегающее в прошлое время. Обычно их тиканье успокаивало, сейчас только лишь раздражало. За окном шел проливной дождь. Строчки капель прошивали свет единственного уличного фонаря, разбиваясь об асфальт на тысячи брызг, делая свет приглушенным, размытым и неясным. Это был первый дождь после долгой и холодной зимы. Остатки льда и слякоти чернели, таяли, вымывались в сточные канавы. Серо-бурый и унылый цвет сменялся абсолютным мраком, чернотой, но многообещающей чернотой. Мир просыпался. Мир напитывался влагой и энергией, готовый взорваться, выпростать из-под земли, из черных почек деревьев первые признаки красок и жизни. И Меланхолик чувствовал эту энергию. Ему казалось, что именно из-за нее он не находит себе покоя. Вдалеке на проспекте взревел мотор мопеда. Ему ответило еще два. Уличные джунгли. Обитатели города тоже ощущали эту неимоверную силу пробуждения жизни, и некоторых она захватывала с головой. Наверное, именно этот рев и послужил сигналом к действиям. Меланхолик встал, дошел по темному дому до коридора и стал надевать пальто и ботинки. Выходя на улицу, он вытащил из подставки для зонтов свой самый любимый большой черный зонт-трость и раскрыл его, подставляя под тут же забарабанившие о материю капли. Он любил дождь.       Меланхолик пошел по аллее, ведущей к проспекту, оглядываясь по сторонам, выхватывая своим вниманием кусочки пейзажей ночного города, проникаясь ими. Размытый свет из одиноко горящего окна вдалеке на фоне черного неба. Паутина веточек молодого деревца, освещенного фонарем, всего усыпанного каплями дождя, сверкающими янтарным светом. Влажный шум проезжающей мимо машины, разбрызгивающей воду колесами и высвечивающей фарами бесконечную пелену дождя. Грохот капель по жести сломанного дорожного знака. Его все никак не могли починить или заменить на новый, как всегда. Журчание, журчание воды повсюду, в водосточных трубах, в желобках по краям дороги, в решетках сточных канав, в ручейках под ногами. Меланхолик наслаждался. Он дышал полной грудью, выпрямившись и полуулыбаясь, поглощенный окружающим его миром здесь и сейчас. Тревожные мысли покинули его разум, в нем осталась только ночь, запах ночи, ее холод, ее красота и уединенность. И дождь.       На проспекте машин было больше, да и начали появляться редкие прохожие. Это как всегда портило картину. Меланхолик ненавидел, когда его одиночество кто-то нарушал, даже если этот кто-то не переступал личные границы. Люди были слишком отвратительны и портили все своим присутствием в любом случае, поэтому он поспешил к повороту на еще одну аллею. Он не хотел туда идти, но ноги несли его без его согласия. Меланхолик знал, к какому дому придет в итоге, как бы сильно ни пытался отговорить себя, знал, что остановится возле высокого забора, будучи уверенным, что все обитатели спят и ни в коем случае не заметят его присутствия, постоит, не пытаясь постучать или позвонить и молча уйдет тем же маршрутом, которым и пришел, может быть, дополнительно сделав крюк в сторону небольшого скверика, где выкурит одну из своих едких сигарет, и направится домой, полный презрения к себе и сожаления.       Зонт скрежетнул спицей о жесть забора, и Меланхолик на мгновение испугался, что его услышат, но тут же успокоился. Вокруг было слишком много шума воды, чтобы среди него заметить такой незначительный звук. Он прикоснулся затянутой в перчатку рукой к ребристой холодной поверхности, представляя, как те двое, что жили за этой оградой, сейчас спят вместе, в одной постели, в тепле и уюте, не заботясь ни о чем, потому что в их жизни не было неопределенности. Однако в этот раз все пошло не так, как он предполагал. Внезапно на втором этаже дома зажегся свет. В окне появилась фигура мужчины. Меланхолик прикинулся случайным прохожим и поспешил отойти на безопасное расстояние, продолжая внимательно наблюдать. Силуэт сел возле окна, уперев локти в стол, и вцепился руками в голову. Его поза, резкие движения говорили о какой-то надломленности. Что-то было не так. Меланхолик не захотел выяснять, что именно, боясь, что его заметят, и поспешил прочь.       Закурил он раньше, чем дошел до сквера. Это небольшое событие снова всколыхнуло тревожные мысли и неясное, не дающее покоя чувство в груди и животе. Больше он не любовался окружающим его миром и шел, глядя перед собой, нервно затягиваясь и выпуская изо рта клубы едкого дыма. Асфальт сменился мелким гравием, шуршавшим под ногами при каждом шаге. Фасады домов отступили, замененные черными и блестящими от воды в свете уличных огней ветвями деревьев. В сквере никого не было в столь поздний час, да и Меланхолик не замечал ничего вокруг, погруженный в свои мысли. Ноги сами несли его по нахоженному маршруту. Он думал о том, что могло произойти в том доме. Думал о ней. Снова.       Ливень перешел в более легкий затяжной дождь, обещавший продлиться до самого рассвета, свет уличных огней и контуры зданий и деревьев стали более четкими и различимыми. Заметно похолодало, так что Меланхолику пришлось приподнять воротник пальто и надвинуть берет на уши. Пора было возвращаться домой, хотел он того или нет. Подхватить простуду было не в его планах, к тому же, чашка хорошего китайского чая могла помочь привести мысли в порядок, более того где-то в закромах осталась недопитая бутылка виски...       Докурив сигарету и выбросив окурок в ближайшую урну, Меланхолик вышел на главную аллею сквера, пересекающую его ровно посередине и образующую два основных выхода. Было еще и множество дополнительных, невысокий проржавевший и местами покосившийся заборчик, огораживавший сквер от остального города, был небольшой помехой для людей, но Меланхолик предпочитал заходить через первый вход, обходить основные прогулочные тропинки, изредка по возможности присаживаясь на лавочку под сенью широко раскинувшего свои ветви дуба, и выходить через второй вход, выводивший к проспекту, а за ним и к дому. Лавочка находилась чуть в стороне от центральной аллеи, и наверное, Меланхолик бы даже и не заметил одиноко сидящей на ней фигуры, если бы в задумчивости не подошел чуть ли не вплотную, как всегда по привычке, даже не смотря на то, что не собирался на ней сидеть. Он чертыхнулся, когда понял, что его тело снова решает, что делать без его участия, и хотел развернуться и зашагать к выходу, но тут поймал на себе чей-то взгляд. Приподняв зонт, он увидел девушку, сидящую на его лавочке и испуганно смотрящую на него. Ее волосы, полностью промокшие, прилипли к голове, с подола небрежно накинутой на плечи куртки капала вода, зажатые между коленями руки тряслись от холода. Когда она увидела его лицо, ее заплаканные глаза широко распахнулись. Меланхолик чуть не выронил зонт, почувствовав, как подгибаются колени. Это была она.       — Это ты, - констатировала она севшим от холода и слез голосом.       "Падать ли мне окончательно на колени?" - подумал Меланхолик, чувствуя, как сердце пропускает один удар, а потом начинает биться с удвоенной скоростью.       — Это я. А ты, я вижу, страшно замерзла.       Он попытался сделать свой голос холодным и отстраненным. Ничего не получилось. Она встала с лавочки и попыталась отряхнуться от воды. Вместо этого покачнулась, стала терять сознание. Меланхолик тут же бросил зонт и подхватил ее до того, как она упала. Ее лицо было белым как простыня, губы посинели.       — Я... все это время... - ее голос ослаб, стал едва слышен, но все же она попыталась протянуть к нему руки. Он сжал их и уложил ей на грудь, даже через перчатки ощущая, какие они холодные.       — Лучше не говори ничего. Тебе нужно согреться.       Воровато оглядевшись вокруг, Меланхолик расстегнул свое пальто и прижал ее к себе, поднимая на руки, как маленького ребенка, снова ощутив полузабытую, но все же хватающую за душу огромную разницу в их росте. Надев на нее свой берет, он неловко подцепил рукой зонт и постарался закутать ее как мог, согревая теплом своего тела, которое буквально бросило в жар от всего происходящего.       — ...ждала, что ты придешь.       Она обняла его за плечи, облегчая ему задачу, чувствуя грудью, как колотится его сердце, и уткнулась носом ему в шею, тяжело вздохнув, осознавая, что надеялась не напрасно. Голова продолжала страшно кружиться от переохлаждения и шока, но по телу разливалось чувство умиротворения и спокойствия. Он тоже по ней скучал и помнил ее. Она наконец-то почувствовала себя в безопасности.       "Черт, сердце просто как набат. И где моя хваленая хладнокровность, когда она так нужна?" - лихорадочно думал Меланхолик, быстрым шагом направляясь к своему дому, при этом не забывая проверять, не попадает ли на нее дождь и не сползает ли она с его рук, время от времени подсаживая ее повыше.       Дома он снял с нее промокшую куртку, укутал в плед и одеяло и быстро вскипятил чайник, дав напиться горячим чаем. Пила она медленно, сжимая кружку тоненькими пальчиками и оглядываясь по сторонам. Как давно она не была в этом мрачном черном доме. Спустя столько времени здесь практически ничего не изменилось. Все те же черные тона, все такой же приглушенный бархатный свет торшеров и все такой же мрачный хозяин дома, пытающийся скрыть свои эмоции за маской равнодушия и отстраненности. Он ничего у нее не спрашивал и ни о чем не пытался заговорить, просто молча заботясь о ней, и это наполняло ее сердце теплом.       — Я могу принять душ?       — Конечно.       Он стал поспешно рыться в шкафу, чувствуя спиной ее взгляд и боясь повернуться, боясь встретиться с ней глазами. Все происходящее больше походило на сон, на кошмар. Руки не желали слушаться, взгляд не мог сконцентрироваться ни на чем конкретном, в висках стучало. Сколько раз он рисовал в голове эту встречу, сколько раз отвергал ее как что-то невозможное, зная, что через время снова замечтается и начнет фантазировать, но и в самых смелых своих мечтах он не мог предположить, что все это случится наяву, на самом деле. Наконец Меланхолик нашел полотенце и свой клетчатый халат, передал ей и показал, где находится ванная. Она поблагодарила и скрылась за дверью, одарив его внимательным взглядом, а он прошел в гостиную и сел на диван, сгорбившись и обхватив голову руками. Меланхолик понятия не имел, что делать дальше. В голове творился настоящий хаос и найти в ней что-то логичное и рассудительное было просто невозможно. Он вспоминал события многолетней давности, моменты, когда они проводили время вместе, свои эмоции при этом: постоянную тревожность и внимательность к каждому своему слову и жесту, и теперь все возвращалось, повторялось вновь. Он страшно боялся ее обидеть, задеть, не в силах открыться до конца и не в силах притворяться перед ней и делать вид, что ему все равно. Как сильно это изматывало. Но как сильно он хотел видеть ее рядом. Что ж, теперь у него появился еще один шанс. Впрочем, ничего не было ясно. Ведь он так и не выяснил, что случилось, не найдя в себе смелости спросить. Меланхолик думал постелить ей постель. Потом передумал, решив, что она может уйти, как придет в себя. Неопределенность, его окружила сплошная неопределенность, от которой хотелось выть и грызть ногти, но как всегда, все эмоции бурлили внутри, собираясь тяжестью в груди и болью в висках. Наружу проступала лишь напряженная поза, вцепившиеся в голову пальцы и плотно сжатые губы.       К тому моменту как она вышла из душа, закутанная в его халат, полы которого волочились по паркету, Меланхолик сумел относительно себя успокоить. Сердце сжалось, когда он увидел ее в своей одежде, слишком трогательно-милую и, казалось, нереальную, но ни один мускул на его лице не дрогнул.       — Как ты себя чувствуешь?       — Спасибо, так гораздо лучше. Вода, как всегда, творит со мной чудеса, - она неуверенно улыбнулась и присела на краешек дивана, снова сжав коленями руки.       Он помнил об этой ее особенности. А еще помнил, что она любит сахарную вату и ромашки. Что любимая группа у нее - Depeche Mode, день Рождения 16 ноября, а встретились они впервые 23 февраля холодным вечером, когда он тоже отогревал ее кофе в кофейне потому что она дрожала как осенний лист и казалась ему брошенной и одинокой. Как интересно все повторялось! В голове проскакивали сотни других деталей, которые он знал о ней. Знал и никогда не забывал. Родинки на лице, цвет глаз, мягкость рук, улыбка и смех. И ему нестерпимо хотелось проверить, все ли осталось на месте, так, как он помнил. Но он даже не пошевелился. Повисла немая пауза, которая с каждой минутой становилась все более напряженной, прерываемая только тиканьем больших напольных часов. Первой все же заговорила она.       — Тебе, наверное, хочется узнать, что произошло. Почему я оказалась в таком положении одна на улице, еще и в дождь. Что ж, в этом плане все очень просто, ты и сам можешь догадаться. Мы повздорили с ним. Он поднял на меня руку.       У Меланхолика побледнели скулы. Он надеялся, что она не услышала, как скрипнули его зубы.       — Это был уже не первый раз, но потом полетели слова, которые я не смогла вынести. Он обвинял меня в...       У нее перехватило дыхание, и Меланхолик осторожно глянул на нее, боясь, что она снова расплачется.       — Неважно. Он сказал, что никогда меня не любил и всегда чувствовал мою отстраненность. Поэтому бросает меня. Я сбежала подальше от него, чтобы не видеть его лицемерной маски, которую он носил со мной все эти годы, притворяясь, будто что-то ко мне испытывает. Я думала идти пешком до родительского дома, но тут появился ты. Снова. Нашел меня, когда я больше всего нуждалась в поддержке. Странное совпадение, тебе не кажется? И что ты делал в такое позднее время в том сквере?       Она все же решилась прямо посмотреть на него, зная, что он в любом случае не будет смотреть ей в глаза. Он всегда избегал прямых взглядов. Не любил, когда кто-то заглядывал ему в душу.       — Я просто гулял. Если... ты... помнишь, я люблю дождливую погоду.       Слова дались с трудом. Он ни за что не надеялся, чтобы она что-то помнила о нем. Думал, она выкинула его из головы, когда нашла себе другого.       Вдалеке, на проспекте, снова взревел мотор, послышался скрип шин. Городские джунгли продолжали жить своей жизнью, продолжали ловить первые ноты весны, будоражащие, наполняющие энергией и неясным беспокойством. И это беспокойство росло в нем с каждой секундой.       — Я помню. Помню, что тебе нравится буйство стихий, когда природа показывает, насколько человечество беспомощно перед ней, помню, что любишь дождь, виски Джеймсон и эти вонючие сигареты. Помню, что играешь на электрогитаре, что не любишь, когда к тебе прикасаются без разрешения и берут твои вещи. Знаю, что все свои мысли и чувства скрываешь от остальных и делаешь вид, что тебе все равно, на самом деле боясь, что тебя заденут.       Каждое ее слово било Меланхолика в самое сердце, снова и снова, и он мог только удивляться, как оно еще не разорвалось от всего этого. Ему хотелось заставить ее замолчать, потому что он был не в силах это вынести, но даже не представлял, что можно сделать.       — Аделаида...       Он взял ее за руку, прерывая поток слов, так и норовящих уничтожить его и размазать, и как только почувствовал тепло ее кожи, в его голове сорвало предохранитель. Неясное чувство тревожности и беспокойства взорвалось, взбурлило, заполоняя собой каждую клеточку его тела, отключая рассудок. Он скользнул рукой выше, обхватил ее за плечо, притянул к себе. На краткий, невесомо крошечный миг, показавшийся, однако, бесконечностью, ему почудилось, что она испугается и отвергнет его. Аделаида вздрогнула от его прикосновения, но почти сразу же ответила, потянулась навстречу, обняла, сплетя на его спине руки.       — Меланхолик...       Он поцеловал ее, как и когда-то давным-давно, закрыв глаза и отдавшись ощущениям, и сразу же почувствовал ее ответ, нежный, но требовательный, принуждающий действовать дальше. И на этот раз он не отступил. Руки двинулись вниз, пробрались под одежду. По ее спине побежали мурашки, руки Меланхолика всегда были холодными. Увидев ее обнаженное тело, он решил, что сейчас ослепнет, потеряет остатки связи с реальностью, потому что это было слишком прекрасно для него. Настолько, что он снова закрыл глаза и продолжил вслепую ласкать ее, бережно уложив на диван и покрывая поцелуями. Она охотно поддавалась его ласкам, выгибаясь в ответ, скользя пальцами по его груди и плечам, будоража ещё сильнее, вызывая чувства гораздо более яркие чем прежде. Его волосы щекотали ей лицо и грудь. Вскоре об одежде, бывшей на их телах, остались лишь напоминания в виде разбросанных по комнате тряпок. Внешний мир перестал для них существовать, остались только ощущения, жаркие, запретные, полные томления и страсти. Он всё ещё боялся открыть глаза, не веря до конца, что это происходит с ним, но когда она погладила его по лицу, поправив выбившуюся прядь черных как смоль волос, он раскрыл глаза и взглянул на нее, изумлённый, растерянный. Аделаида улыбнулась и поцеловала его, плавно двинув бедрами и томно вздохнув, когда он оказался внутри. В этот момент он понял, что обязан на ней жениться. Хотел он того или нет, верил в это или отрицал, но условие было обязательным. Иначе она могла снова потеряться, снова попасть не в те руки, снова остаться в одиночестве и в холоде, брошенная и ненужная. Он не мог этого допустить. И не должен был допускать в первый раз. Неважно было, насколько скверный у него характер, насколько плохие условия для совместного счастья, не имело значения, что она будет вечно смотреть на его угрюмую мину и терпеть запах его сигарет. Главное, что рядом. Не забытая, в тепле и заботе, а в том, что он всеми силами будет заботиться о ней, не было никаких сомнений.       Она вцепилась ногтями в его спину, приоткрыв рот и постанывая на каждом движении, слишком томно и сладко. Разве он мог доставлять ей столько удовольствия? Но новые царапины на спине, вынудившие его прикусить губу и крепче обхватить ее, подтверждали, что да. Мог. И доставлял. И готов был доставлять хоть целую вечность, если бы она попросила.       — Ты снова пришел... и спас меня.       Она потянулась к его губам, и он ответил, порывисто и горячо, боясь, что сейчас этот сон исчезнет, а он проснется в своей кровати один в темноте, как это часто бывало, но все продолжалось, наоборот, становясь красочнее и насыщеннее с каждым мгновением. Меланхолик чувствовал, как в нем нарастает ещё что-то, с каждой секундой становившееся все более напряжённым, всё выше вознося его на вершины блаженства. Что-то снова должно было вспыхнуть, взорваться в нем, и судя по тому как изменился голос Аделаиды, а ее движения стали порывистыми и требовательными, в ней тоже.       — Аделаида...       — Да?       — Я люблю тебя.       Удовольствие накрыло их с головой, заставив прижаться друг к другу, на краткое мгновение дав почувствовать себя единым целым, наполнив негой и разлившись по каждой клеточке распаленных тел расслаблением. Они тяжело дышали, долгое время не двигаясь в объятиях друг друга, пока реальность снова не обрушилась на них, отрезвляющая и холодная. Меланхолик медленно отодвинулся, стараясь не причинить вреда и не обидеть своей поспешностью, и сел, сцепив руки на коленях.       — Что-то не так? - Аделаида встревожено оглядела его посерьезневшее лицо и придвинулась к нему ближе, обхватив за руку, - тебе не понравилось?       — Выходи за меня.       — Что?!       Не ожидав от него таких слов, Аделаида сперва не поверила своим ушам, но он продолжил.       — Я сказал, выходи за меня замуж. Стань моей женой. Я подарю тебе кольцо, какой у тебя размер безымянного пальца? Как только откроются магазины, я схожу за ним.       — Ты шутишь? - Ее голос перешёл на шепот, руки непроизвольно потянулись к губам, а глаза стали большими-большими.       — Если ты помнишь, с чувством юмора у меня всё очень плохо.       Он внимательно посмотрел ей в глаза, возможно, впервые за все время, и у нее по спине пробежала дрожь. Меланхолик не шутил ни капли и был полностью серьёзен. Она видела по его взгляду, что он готов хоть сейчас потащить ее в ЗАГС.       — Я не хочу снова случайно находить тебя брошенной и замёрзшей и узнавать, что кто-то смел бить тебя или в чем-то обвинять. Хочу знать, что с тобой всё в порядке, хочу заботиться о тебе, хочу быть... рядом, - он тяжело сглотнул, оглядев её всю, слишком нереальную и сказочную, и воспоминания о том, в каком виде и при каких обстоятельствах он ее нашел, скрежетнули по сердцу тупым ножом. Сейчас она была рядом, обнимала его, и ей ничего не грозило.       "Вот и пусть так и продолжается."       — Ты согласна? От его слов у нее сжалось сердце. Слезы непроизвольно потекли по щекам. И как ему удалось в первый раз уговорить ее бросить его? Это был первый человек в ее жизни, желавший ей счастья, желавший защищать и оберегать. И все нелепые отговорки вроде скверного характера, дурных привычек, неумения доставлять радость, перекрывались сейчас этим серьезным взглядом, этими словами, всем тем, что случилось сегодня. Была ли она счастлива там, в парке, когда он нашел ее? Определенно она испытала облегчение и умиротворение, когда почувствовала его тепло, его бешено бьющееся сердце. Но сейчас, сидя рядом с ним, обнимая его, чувствуя его запах, она ощущала себя самым счастливым человеком на свете. И все же, и все же...       "Это безумие," - она не могла сказать ни слова, крепче прижимаясь к нему, стараясь успокоиться, но от этого начиная плакать только сильнее. Мысли метались в голове как птицы в клетке. "Как! Мы не виделись несколько лет, и сразу после первой же встречи он предлагает выходить за него? Что я скажу родителям? Как объяснюсь с Кларенсом? Это слишком быстро! Нам сперва нужно столько всего наверстать! И мне нужно будет так во многом разобраться! Черт, а вдруг и правда он сейчас пойдет покупать кольцо? Он ведь даже не знает размера моего пальца."       Меланхолик занервничал, увидев, до чего довели его слова. Он не представлял, что следует делать, поэтому усадил Аделаиду к себе на колени и накрыл одеялом, покачивая в объятиях. Может быть, это было слишком поспешно для нее? Может быть, предложения нужно делать в более официальном формате, а не голышом среди раскиданной одежды? Вдруг он ее испугал или обидел? Но с другой стороны, когда еще, как не сейчас? Пока уверенность в этом еще наполняет его сердце, пока сомнения не разъели эту убежденность.       — Я понимаю, я не идеальный образец мужчины мечты. Собственно, я и рядом там не стою и вообще не знаю, за что меня можно любить. Но я тебе ручаюсь, никто больше не обидит тебя. У тебя будет место, где ты будешь чувствовать себя дома и в безопасности. Я... я буду учиться. Буду стараться становиться лучше для тебя.       — Глупый Меланхолик, - голос Аделаиды дрожал, равно как и ее пальцы, когда она обхватила его за лицо, заставив вздрогнуть и напрячься, - неужели ты думаешь, что любовь нужно заслужить?       — Я... не знаю. Не уверен. В смысле, влюбляются же сперва во что-то конкретное, а потом...       Она не дала ему договорить и поцеловала. Нежно и вдумчиво, прижавшись к нему нагим телом, буквально несколько минут назад познавшим его, пахнущим его теплом, заставив Меланхолика обмякнуть и обнять ее за талию. Когда их губы разъединились, Аделаида ткнулась носом ему в щеку и снова посмотрела в глаза. Это было такой редкой возможностью - увидеть его истинные чувства. И то, что она видела, заставляло ее сердце трепетать.       "Закрытый и неприступный, как скала. А потом вдруг выкидывает что-то настолько ошеломляющее и сбивающее с ног, что остается только гадать, как он до этого додумался. Чем же еще он способен меня удивить?"       — Я буду с тобой, Меланхолик. Он закусил губу, с отчаянием глянув на неё. Она улыбнулась, утерев слезу, и провела рукой по его щеке, вглядываясь в его черты лица, понимая, как скучала по ним всё это время.       — Но давай ты сперва сводишь меня на парочку свиданий, мы расскажем друг другу, что произошло в наших жизнях и вообще вспомним, каково это - быть рядом друг с другом.       — Ох... да. Конечно. Хорошо, - он смущенно отвел взгляд, видимо, только теперь поняв, насколько импульсивным было его предложение.       Она снова скользнула руками по его груди к животу и коснулась тонкими пальцами чувствительного места, заставив его вздохнуть и обхватить ее за бедра, временно забыв обо всех метаниях и неуверенности. Физическое, первобытное вновь возобладало над разумным и правильным. Им все еще было мало друг друга. Все повторилось, жаркое, яркое и прекрасное, даже, возможно, еще более прекрасное, чем в первый раз, закрепляя, подтверждая все произошедшее. И больше не нужно было ничего для того, чтобы дать им понять, что оба они заслуживают своего счастья.